Полуденный зной

— Ты не смеешь меня за это осуждать! — хмуро пробурчал брату Алин, забираясь на колени к матери. Он обвил руками ее шею и прижался, как мог, крепко. Мальчик едва дышал, но не отстранялся ни на дюйм. На сердце Аши будто стало легче. Сноу опасалась, что ее сын вырос, что она безвозвратно упустила беззаботные мгновения его детства, когда Алин мог принимать родительскую любовь, не оглядываясь на мнение окружающих. Никогда в жизни девушка не была так рада собственным ошибкам. Джон мог неодобрительно кривиться, Эртур снисходительно улыбаться, а Рейгар отводить взгляд, будто он тактично не замечал поведение Алина, но Сноу будет прижимать к себе своего мальчика и плакать от счастья, потому что уже отчаялась вновь поцеловать кудрявую рыжую макушку. — Я люблю тебя, мамочка, — пробормотал он тихо. — Я тоже очень люблю тебя, мой мальчик, — утирая слёзы, улыбнулась Аша. Так некстати на глаза попался Джон. От глубочайшего раскаяния в его глазах у девушки до боли сжалось сердце, от безграничной любви захотелось взвыть… Они оба прекрасно помнили, как однажды Сноу сидела у мужа на коленях, а на ее руках беспокойно вертелись Дейси или маленький Алин, что пришли в родительские покои среди ночи, испугавшись кошмара. Помнили, как любовно прикоснувшись лбами слушали тихое бормотание детей, поили их тёплым молоком, а сами кормили друг друга с рук сладким виноградом. Они помнили, как счастливы были вместе. Теперь же перед глазами предстали обломки того счастья. Среди них затерялись и мириады осколков сердец, что однажды бились лишь вместе. Они все ещё стремились друг к другу, однако теперь не находили пути… — Я начну? — отыскав вино, пока Аша возилась с сыном, спросила Ирма, ее «очаровательная» свекровь. Осознание этого факта все ещё дрожью пробегалось вдоль позвоночника, заставляя поёжиться. Сноу считала, что напрочь лишилась стыда, после всего, через что ей пришлось пройти. Ее прилюдно обнажали и били голой сталью, унижали из-за побед ее брата, а после и вовсе продали в бордель, потому что за неё было некому заступиться. Разве может что-то быть страшнее? Может. Хитрый прищур зелёных глаз Ирмы, что слишком откровенно говорил: «Я знаю, в каких позах тебя имел мой сын». Этот самый сын сейчас задумчиво водил пальцем по ободу медного кубка, не отрывая глаз от багряного вина. Зря Аша решила, что он не заинтересован вдруг ожившей матерью. Маска равнодушия на его лице обманула даже Сноу, но сейчас девушка видела глубокую обиду в сердце мужа. Рану, что будто затянулась за полвека его жизни, однако вскрылась при первом же взгляде в забытое лицо родной матери. Впрочем, Ирма была отличной лекаршей. Возможно ей удастся вылечить и истерзанную душу сына. По крупице вытягивая из Джона воспоминания о детстве, Аша узнала, что отец бил его, заставлял топить котят собственными руками, ругал за каждую пролитую слезу, пока не вытравил из сына всякое сочувствие. Шрам на правом предплечье каждый день напоминал Коннингтону о жестокости отца, о том, как он не имеет права поступать с собственными детьми. Но где же была мать, что должна была защищать его от бессердечности Армонда Коннингтона? — Я служила фрейлиной при твоей матери, Рейгар, — не размениваясь на любезности, пробормотала Ирма. — Отец и не надеялся найти мужа для четвёртой дочери, но Король Эйгон оказал нам честь и пригласил меня ко Двору, чтобы стать компаньонкой принцессы Рейлы. Я была совсем юной, всего на пару лет старше Дейси, и едва расцвела, однако вскоре моей руки попросил Армонд. Джон приложился к кубку, стараясь спрятать дернувшийся, будто в оскале, уголок губ, пытаясь унять вспыхнувшую при упоминании имени отца ненависть. Сама же Аша с трудом подавляла желание взять Коннингтона за руку, сжать покрепче, лишь чтобы доказать, что он не одинок, что с его болью они будут бороться вместе… Но трижды проклятая гордость ядовитым шепотом напоминала о том, что утешать Джона — забота его жены, милой розочки Десмеры. — Армонд влез в долги перед моим отцом, а в уплату взял меня в жены. Четвёртая дочь, не блещущая красотой, которой суждено было остаться старой девой и до конца жизни сидеть на шее у отца, а после брата! Меня и рады были сбагрить рыжему ублюдку! — прорычала женщина, ударив по столу. На щеках ее алел гневный румянец. — Я сама была ещё ребёнком и умоляла Коннингтона подождать хоть пару лет! Но в нашу первую ночь он взял меня силой, а через девять месяцев я разродилась здоровым сыном, хотя сама едва не померла. Он даже не пришёл посмотреть на Джона! Торопился на охоту. Его земли были единственным, что ублюдок любил, и он ненавидел сына за то, что однажды их придётся отдать ему. Это было выше ее сил! Не осознавая собственных действий, Аша вложила руку в ладонь Джона, сжав до хруста костяшек, и все же не смогла поднять на него взгляд. Они через многое прошли вместе. Столько раз выдергивали друг друга из пучины отчаяния! Сноу не могла не поддержать его сейчас. Плевать на ее обиды, совсем необоснованные, плевать на гордость, что возмущалась при любом прикосновении к Джону, плевать на ревность, что терзала ее, стоило лишь взглянуть на губы, что целовали другую женщину. Сейчас он нуждался в Аше. Коннингтон сжал ее руку в ответ, нежно погладив тыльную сторону ладони, и девушка прокляла своё мягкое наивное сердце, что ускорило свой ритм. На ее руках тихо хмыкнул Алин, поджав губы, будто сдерживал улыбку. Тот же жест повторил и Эртур. — Он отстал от меня на два года. Так старался избегать, что мы виделись от силы раз в неделю, пока однажды он не вернулся с охоты в слюни пьяным. Тогда Армонд решил, что я должна исполнить свой супружеский долг, снова изнасиловал меня, и снова я оказалась беременна! Дери Семь Преисподних Коннингтонов и их плодовитость, которую Аша сполна познала на себе. Беременеть при первой близости после долгой разлуки ей случалось дважды, а то и трижды (она все ещё не могла сказать наверняка, когда была зачата Дейси). Она намучилась в браке, полном любви и понимания, и даже не могла представить страданий Ирмы… — У меня случился выкидыш на позднем сроке, хотя почти наверняка могу сказать, что это ублюдок подлил мне накануне лунного чая, опасаясь, что у меня может родиться девочка, за которую ему придётся отвалить солидное приданое. Мальчик его уже не волновал. Второй сын отправился бы в Ночной Дозор, чтобы не мозолил глаза, — женщина крепко зажмурилась, сдерживая непрошеные слёзы по своему ребёнку, убитому раньше, чем он сумел сделать первый вздох. — Он не мог отдать меня в Молчаливые сестры, потому что отец бы не простил такого унижения, не решался убить, потому что был трусом и слабаком, и принял единственное решение, на которое хватило его скудного ума — посадил меня на какое-то торговое судно, сказав, что не расстроится, если со мной что-то случится в пути. Вот меня и продали вместе с шафраном Клеону зо Скагхану. — А как же слуги? — торопливо перебил ее Джон не своим голосом. — Мейстер, который принимал роды и явно знал, что ты не умерла от горячки? Как отец объяснил отсутствие тела? Ирма глухо хмыкнула, невидящим взором уставившись перед собой. — Ты боялся его? Коннингтона вопрос застал врасплох. На мгновение вздох встал поперёк его горла, а от лица отлила краска. Взгляд почти стеклянный, какой бывает лишь у человека, слишком глубоко погрузившегося в воспоминания, или мертвеца… Привести Джона в чувства смогла лишь Ашина нежная ладонь, крепче сжавшая его собственную. Он тяжело вздохнул, проморгался, глянул на детей, будто опасаясь делать это признание при них, но все же произнёс: — В детстве он заставил меня утопить котят, которых я держал у себя в комнате, и несколько лет после я просыпался среди ночи в холодном поту, боясь, что он также утопит и меня… Алин на ее руках обернулся к отцу, его губы дрожали от едва сдерживаемых слез. — Я тоже держу у себя в комнате котят, — шепотом признался мальчик. — Много-много! Они спят у меня под одеялом и приятно мурлычут. Иногда папа и меня в шутку называет котёнком, а ещё приносит ветчину после завтрака, и мы вместе их кормим, — он шмыгнул носом. — Он делает так, потому что его собственный отец его не любил? — Он делает так, чтобы ты до конца жизни не гадал, отчего не заслужил родительскую любовь, дурья башка! — вмешался Эллард. Сдержанный, собранный, спокойный. Будто маленький взрослый. Аше стало почти физически больно от мысли, что ее сын лишён беззаботного детства, что он научился скрывать эмоции, чтобы их не использовали против него. Была ли то их с Джоном вина или же оно было в его природе? — В общем, ты понял, — неловко прокашлялась Ирма. — Армонд не любил лишних вопросов. Мейстер, как и клялся, сохранил тайну своего лорда, слуги же смирились с тем, что я умерла в родах, а тело сожгли, чтобы не занимало место в усыпальнице. Вот и все… Женщина тяжело вздохнула и залпом осушила кубок, после вытерев губы ребром ладони. — Ублюдок свернул себе шею на охоте, — презрительно выплюнул Джон. — А я стал Десницей Короля, Грандлордом Штормовых земель, лордом Гриффин-Руста, который он так не хотел отдавать, Штормового Предела и Рва Кейлин! Я Хранитель Востока и Щит Севера! Отец четырёх замечательных детей. Я бы хотел, чтобы Армонд видел меня сейчас… Не чтобы наконец гордился единственным сыном, а чтобы подавился от зависти! Конец его фразы потонул в нарочито громком храпе. Все взгляды устремились на Дейси. — Ты закончил? — встрепенулась она. — Я просто задремала, пока ты перечислял все свои титулы. Джон, сейчас терзаемый странной смесью обиды, горечи и злости, вдруг печально усмехнулся и покачал головой, избегая смотреть в серые глаза дочери. Опасался ли он увидеть там прежнее презрение, когда больше всего нуждался в поддержке? — Ты правда так сильно меня ненавидишь, Ромашка? — Я была рождена бастардом, — лишь ответила она. — Ты дал мне своё имя, а после отнял, видимо, сочтя меня недостойной. Назвал дочерью, а после отрёкся! Не рассчитывайте, лорд Коннингтон, что я однажды снова смогу звать вас отцом. Эллард, к удивлению Аши, закатил глаза. Алин и Эртур вздохнули, Санда и Рейгар покачали головой. Они все были на стороне Джона… Даже Элия бросила сочувствующий взгляд ему, а не девочке, которая больше года жила с мыслью, что от неё отказался родной отец. Даже Ирма поддержала сына, а не внучку, которой день за днём приходилось сражаться против всего мира, потому что никто не воспринимал ее боль всерьёз. Знал ли кто-то больше Аши или они просто не понимали, какого это — расти с безразличием отца, под гнётом мачехи? — Тебя боятся, мое счастье, — осторожно произнёс Джон. — Для Тиреллов ты страшнее даже своей матери. — Почему это? — поинтересовалась Сноу, не справившись с любопытством. Ответил ей Эртур: — Потому что ты ездишь верхом на лошади, а Дейси на огромном лютоволке. Коннингтон закатил глаза на неуместную шутку Дейна и продолжил: — Твоя сестра самая очаровательная маленькая леди, Ромашка. Тиреллы надеются выдать ее замуж и услать подальше, как только она войдёт в брачный возраст, но ты… Ты слишком похожа на свою мать, чтобы склониться. С моим именем или без, но ты можешь поднять Штормовые Земли против просторцев. Они надеются, что раз ты Сноу, то никто не последует за тобой, забывая, что ты дочь своей матери. Девочка задумчиво прикусила губу, потупив взгляд. Она и сама хочет простить отца, поняла Аша. Лишь боится поверить ему, боится, что ее обиды окажутся не надуманными, боится, что он вновь предаст ее доверие. — Имя не имеет значения, Дейси. Не в твоём случае, поэтому я так легко лишил тебя его для того, чтобы успокоить Тиреллов, но Сноу или Коннингтон, ты остаёшься дочерью Делателя Королей и Свирепой Волчицы, столь же страшной в гневе, как твои родители, но столь же любимой народом, как твоя мать. Джон подарил девочке едва заметную ласковую улыбку и несмело протянул ей руку. — Почему ты не сказал мне этого раньше? Почему вообще ничего не сказал и позволил думать, что не любишь ни меня, ни мою мать?! — всхлипнула Дейси, отчаянно сопротивляясь желанию броситься в объятия любимого отца. — Потому что ты взяла от своей матери не только хорошие черты, моя радость, — неожиданно строго произнёс Джон, вздёрнув бровь. — Стоило сказать, что ты пользуешься абсолютной поддержкой Короля, Штормовых Земель, Севера и меня… — И ты бы прикончила Десмеру и подняла знамёна против восставших Тиреллов, — кивнула Аша, признавая, что сама сделала бы… сделает по возвращению именно так. — Да, — закончил Коннингтон. — Но тебе десять, моя Ромашка! Я собирался подождать хотя бы до шестнадцати… — И ты любишь нас с мамой? — шепотом пробормотала она свой главный вопрос. Джон ответил, не задумываясь: — Больше всего на свете. Девочка тихо шмыгнула носом и вложила маленькую ладошку в руку отца, что немедленно притянул ее к груди, крепко сжав в объятьях. Коннингтон поднял глаза к небу, тяжело вздохнув. Ромашка наконец простила его… Элия рвано вздохнула, изо всех сил пытаясь натянуть улыбку. Тщетно. Губы дрожат и упрямо поджимаются, не давая сорваться всхлипу. Она помрачнела, едва Алин начал рассказывать о своих котятах, и вовсе не сдержала слез, видя, как счастливы Джон и Аша со своими детьми. Сноу корила себя за то, что не заметила состояния принцессы до того, как ее щеки избороздили влажные дорожки. О том же, очевидно, подумал и Эртур, опустившийся на колени возле Элии и приложивший ее руки к губам. — Мой милый рыцарь, — печально произнесла она, погладив Дейна по колючей щеке. — Моя принцесса, — прошептал он в ответ, поцеловав ее тонкое запястье. Наконец ее скорбь отступила, пусть и продолжала сжимать в тисках сердце, и Элия выдавила слабую, но искреннюю улыбку. Рядом с ней Эртур чувствовал легкий бриз морского ветра, жар красных песков и кислую сладость апельсинов. Чувствовал себя дома, чувствовал себя живым, и отчаянно надеялся, что его присутствие внушало принцессе то же спокойствие. — Теперь, наверно, моя очередь, — произнесла она, глядя по очереди на Ирму и Ашу. — Не знаю, стоит ли рассказывать о том, как мы с матерью и братом путешествовали по Семи Королевствам и искали достойную партию, но закончился наш путь в Утесе Кастерли. Тайвин отказал мне в браке с Джейме, а Оберину с Серсеей, несмотря на то, что об этом союзе заранее договаривались наши матери. Моя не смогла простить такого оскорбления и выдала меня за наследного принца, зная, что так сможет отомстить Тайвину. Она сделала паузу, пригубив вина. Слова давались тяжело. Каждое, словно шаг к пропасти, и в конце ее ждёт неизбежное падение… — Мы с Рейгаром не любили друг друга, но уважали, и когда он предложил расторжение брака, чтобы мы оба могли быть с любимыми, я согласилась, но все пошло наперекосяк. До Старков не дошли письма Лианны о том, что с Рейгаром она пошла по доброй воле, и он не похищал ее… Никогда не смогу забыть тот день, когда Рикарда изжарили в диком огне прямо посреди Тронного зала, а Брандон удавился, пытаясь его спасти. Ты помнишь, Джон? Эртуру было тошно от того, что вместо защиты своей принцессы он охранял Лианну и Рейгара, спрятавшихся от обязательств в Красных Горах. Элия же осталась с безумцем Эйрисом, что использовал ее, как заложницу, чтобы гарантировать лояльность Дорна. Благо, что Эшару уговорили уехать из столицы, чтобы скрыть беременность. С его принцессой остался лишь Коннингтон. Много лет назад он ярился на Принца, рвался в столицу, чтобы быть с Элией. Джон, по убеждению Эртура, не был достойным для неё защитником. Да он и свой Рассвет не оставил бы с ним в одной комнате, не то что любимую женщину, двоих ее детей и даже кота Балериона! — Разумеется, помню, — выдохнул Коннингтон. — И как воняло жженой плотью на весь замок, и как Эйрис насиловал Королеву, и как тебя трясло тоже помню. — Ты влил в меня пол штофа вина, чтобы я смогла успокоиться и уснуть, а сам качал Эйгона и развлекал Рейнис, потому что она начала задавать вопросы. Но Джон был хорошим человеком. До сих пор Эртур не знал этой истории, да и вообще не думал о том, как они с Элией сосуществовали в столице, оставшись по-сути вдвоём. Однако Дейн не был удивлён, что Коннингтон изо всех сил старался поддерживать принцессу. Пускай он отзывался об Элии Мартелл далеко не лестно: называл ее слабой, болезненной, недостойной женой для кронпринца, нуждающегося в наследниках, которых она не могла дать, — но Джон не питал к ней ни ненависти, ни презрения, а мягкий нрав и чувство юмора принцессы и вовсе ценил. — Рейнис потом рассказала мне кое-что… — Соврала, — излишне резко перебил ее Коннингтон с непоколебимой твердостью. — Она выглядела вполне уверенной, когда говорила, как ты… — Детские выдумки! Несмотря на то, что Эртур находился в полном замешательстве, как и прочие присутствующие, кажется, маленькая Санда догадалась, о чем пыталась сказать Элия. — Папа ей тоже играл на лютне? — счастливо улыбнулась девочка и восторженно захлопала в ладоши, стоило женщине кивнуть. Джон же метал молнии от гнева и одинаково хмуро смотрел и на дочь, и на Элию, открывших его страшную тайну. — На лютне? — в один голос удивленно произнесли Дейси и Аша. Теперь хотя бы становилось ясно, чем Джон занимался с дочерью за закрытыми дверями ее покоев. Играл на лютне! Кто бы мог подумать! Эртур даже не представлял сурового Джона, осторожно перебирающего струны. Может поэтому тот и скрывал это умение ото всех, включая любимую женщину и старшую дочь? Чтобы поддерживать репутацию? — Но чем закончилось Восстание? — тихо спросил Коннингтон. — Как ты выжила после взятия Королевской Гавани? На какое-то мгновение Эртуру показалось, что она не ответит. Слишком уж затянулась пауза, слишком безжизненным показался тёмный взор. Но потом Элия вдруг пробормотала: — Доран отправил людей, чтобы вызволить меня из замка, когда узнал о проигрыше Рейгара на Трезубце. По тайным ходам они добрались до моей комнаты, но Рейнис… Рейнис, как известно, пряталась этажом ниже, в покоях Рейгара, куда головорезы Ланнистера добрались раньше… — Эйгона подменил Варис. На мое место Доран нашёл служанку, но спасать мою дочь никто будто и не собирался! — с неожиданной злостью прорычала Элия. — Они уверяли, что забрали бы и ее, будь Рейнис со мной, но заходить в комнаты Рейгара, когда до них добрались псы Узурпатора было опасно. Меня тащили из замка силком под крики Рени! Ты не представляешь, какого это — слушать, как умирает твой ребёнок… Как она зовёт маму и папу, пока Амори Лорх забивает ее ножом, точно свинью, и приказывает «драконьему отродью» не дергаться… Принцесса спрятала лицо в ладонях, сотрясаясь от рыданий, и упала со стула на колени, прямо в объятья Эртура, что кривился от боли, чувствуя, разделяя ее горе. На спинку ее стула бессильно опирался Рейгар, повесив голову. Его слёзы, словно осколки хрусталя, сверкали в тусклом свете солнца, едва проникающего сквозь плотную золотистую ткань шатра. Аша и сама едва сдерживала слёзы. Она знала, какого это — застать казнь отца, получить голову Робба на именины, видеть, как прилюдно мучают Сансу, знала, какого это — преодолеть сотни лиг пути лишь, чтобы найти бездыханное тело Джона, которого считала последней надеждой, или застать смерть Рикона, пронзённого стрелой буквально в двух шагах, потому что даже ее дорнийский оказался скакун не достаточно быстр. Сноу знает боль потери члена семьи, но ей не дано даже представить агонию от потери ребёнка. Она крепче прижала к себе притихшего Алина, будто пытаясь напомнить, что он жив. Все ее дети живы и здоровы. Джон уберёг их в ее отсутствие, и оттого все обиды вдруг показались мелкими, незначительными, несравнимыми с тем, что пришлось пережить Элии по вине Рейгара. Но даже она смогла простить. И теперь Мартелл трепетно сжимала руку бывшего мужа, спустя столько лет наконец разделяя с ним горе потери их дочери. Момент, который заслуживал всего времени в мире, продлился лишь пару жалких мгновений, пока Эртур не помог Элии вновь опуститься на стул, а Рейгар не вытер щеки и заботливо сжал плечо бывшей жены. Такие раны не заживают никогда. Может затягиваются тонкой розовой кожицей, однако вновь воспаляются, стоит увидеть крошечную безделушку, затерявшуюся в ворохе вещей на дне сундука, услышать имя или смех, так схожий с когда-то родным, почувствовать в благоухающем саду тонкий аромат, что однажды казался глотком свежего воздуха среди столичной вони, однако теперь вставал поперёк горла и душил слезами. Такие раны не заживают, сколько бы хороших воспоминаний не накладывали, словно швы. Ноющая боль остаётся до конца жизни, пока можно видеть, слышать, чувствовать, помнить… Она служит воспоминанием о потере, но и о счастье, что однажды довелось иметь. — Давай, девочка! — фыркнула Ирма, хмуро глядя на Ашу. — Ты обещала нас превзойти! Санда не знала о жизни матери абсолютно ничего. Она была слишком маленькой, когда Аша Сноу пропала за морем, да и сейчас немногим старше. Папа называл ее хрупким цветком, который необходимо беречь от любого порыва ветра. Мамина история же вовсе считалась ураганом. С тем же трепетом папа заботился и о невинности Дейси, и Алина, и Элларда. Однако ее братья и сестра не так просто мирились с запретами, лишь разжигающими интерес. Они по крупицам выпытывали истории о прошлом мамы у тети Сансы и лорда Тириона, что провели с ней тяжёлые годы заложничества в Королевской Гавани, у дяди Джона, который вместе с ней отбивал у Болтонов Винтерфелл, а после боролся против Иных, спрашивали даже сира Джейме и Короля. Но никто не рассказывал Санде, что им удалось выяснить. Даже Алин, который любит сплетничать, закусывал губу, чтобы не проболтаться, и убегал подальше. Дейси вежливо умалчивала подробности, порой лгала, что им ничего не удалось узнать, а Эллард и вовсе не церемонился. — Продолжай плести косички, дорогая сестра, петь песенки и наслаждаться жизнью, — нетерпеливо бросал ей брат, когда девочка приставала с расспросами. — Не стоит тебе знать, что пережила наша мать. Крепче спать будешь! Потом он, конечно, извинялся за резкость. Приносил красивые ленточки, которые Санда заплетала в волосы, и рассказывал хорошие истории о том, как мама любила лошадей и булочки с вишней. Узнать, какие темные тайны от неё скрывали все это время, было в равной степени волнительно и страшно. Однако все, что Санда могла сделать, — это забраться на стул, опустив руки на дрожащие от нетерпения колени, и целиком обратиться в слух. — Даже не знаю, откуда начать, — задумчиво пробормотала мама. Она попыталась отпустить руку отца, но тот вдруг сжал крепче. — Ты уверена, что детям стоит это слышать? — обеспокоено спросил он, игнорируя недовольный взгляд бывшей жены. — О том, как маму и тетю Сансу обнажали посреди Тронного Зала и били голой сталью? — мрачно произнёс Эллард, сцепив руки за спиной. — О том, что Король Джоффри стрелял в неё из арбалета, а когда отчаялся сломить, изнасиловал и отдал троим своим гвардейцам? Дядя Эртур вдруг побледнел. Его вечно уверенное выражение лица сменилось глубоким замешательством. — О том, что ей пришлось отдаваться Тайвину Ланнистеру, чтобы обеспечить безопасность себе и тете Сансе? Что он рассказал ей о готовящейся расправе над ее братом и северными лордами, чтобы до конца жизни мама чувствовала вину за то, что не смогла предотвратить их смерть? Принц Рейгар же казался испуганным: глаза округлились, а рот распахнулся, впуская прерывистый вздох. Однако они выглядели лучше остальных. — О том, что на именины ей преподнесли голову дяди Робба, высекли, а после продали в бордель, где мама провела два дня? Принцесса Элия захлебывалась слезами, ещё не отступившими после ее собственной истории. — О том, как она пересекла половину Вестероса, чтобы найти на Стене убитого дядю Джона, которого считала своей последней надеждой? Бабушка Ирма закрыла глаза и медленно потягивала вино, но за внешним спокойствием скрывалось отчаяние, столь же глубокое, как во всхлипах принцессы. — О том, как перед Битвой Бастардов Рамси Болтон застрелил дядю Рикона, когда мама почти смогла спасти его? Мама с папой выглядели хуже всего. Санда ждала, что отец вспылит: ударит по столу и прикажет Элларду немедленно замолчать, но он не произнёс ни слова, не двигался и, кажется, даже не дышал. — О том, какой ценой далась победа над Иными? Как маму до сих пор мучает чувство вины из-за тысяч погибших северян и Королевы, которой она присягнула на верность? О том, как дядя Джон оставил Север на неё, сбежав от обязательств на Стену? Даже Дейси и Алин, которые должны быть в курсе о таких подробностях, прижимались к родителям и прятали заплаканные глаза на плече отца и матери. — Или о том, в каком отчаянии была мама после взятия Королевской Гавани? О том, что она ехала в Звездопад, чтобы по примеру бабушки Эшары броситься с башни прямо в море? Лишь сейчас Санда заметила, что и по ее щекам бежали слёзы. Она до боли кусала губы, опасаясь разрыдаться в полный голос, и мяла подол зелёного платья, что однажды тетя Санса сшила для Дейси. Цветы на его рукавах вышила мама. А ещё мама чудесно поёт. Она танцует босиком в саду и громко смеётся. Бродит под дождем, подставляя лицо холодным каплям, и ловит снежинки языком. Ее мама была счастлива. Ведь была?! Ведь Санде рассказывали, как ярко она улыбалась… — Ее насильно выдали замуж за последнего Блэкфайра, — продолжал Эллард ледяным тоном. — Тот насиловал ее на протяжении двух месяцев, мечтая о наследнике, но стоило маме забеременеть, он заподозрил ее в измене и избил до полусмерти, чтобы она потеряла ребёнка, а после взял, пока мама истекала кровью. Почему же брат продолжал говорить? Почему никто его не остановит?! — Тетя Арья, что однажды была Королевой, подняла Восстание, желая сбежать из Семи Королевств с наследным принцем и любовником Баратеоном, и она убила маму, которая заслонила собой Короля Эйгона, — отрывисто выплюнул брат, кажется, завершая свой чудовищный рассказ. — И это не говоря уже о четырёх годах рабства, за которые отец успел завести себе новую жену… — Все сказал? — оборвала его на полуслове мама, голосом хриплым и безжизненным, словно у мертвеца. Однако Эллард не был смущён столь строгим тоном. — Все, что удалось узнать из вашего дневника, матушка. Вся жизнь вдруг покинула ее глаза, сделав их лиловыми стекляшками… — Не разочарован тем, что узнал? — продолжала мама так же равнодушно. Брат, наконец, озадаченно нахмурился. — Я не осуждаю тебя, — смягчившись, произнёс Эллард. — Ты делала то, что приходилось делать, чтобы выжить. — Твоя мать — шлюха и убийца, малыш. — Моя мать — величайшая женщина в истории Семи Королевств, миледи! Проявите уважение, если не к себе, то хотя бы к людям, которые следуют за вами. Мама смерила младшего сына долгим оценивающим взглядом, будто выискивала ложь в его словах. Однако папина непоколебимость во взгляде и его же строгость в голосе не давала ошибиться — Эллард был, как никогда, серьёзен. — Книги по истории не посвящают в такие подробности, — продолжил он. — В них ты наивная девочка, которой пришлось подобрать оружие, выпавшее из руки отца и брата. Никто не пишет, какой ценой ты вырывала каждый вздох. Мальчик расправил плечи и поднял голову, торжественно произнося: — Я горжусь тем, что я ваш сын, миледи, и ни одно слово, сказанное мной сегодня или прочитанное в вашем дневнике, не может очернить вашего доброго имени. Имени, которое я ношу с честью и которого изо дня в день пытаюсь быть достоин. Мама всхлипнула и разрыдалась…