Полуденный зной

Был бы здесь Эллард, он бы назвал брата бестолковым мальчишкой. — Тебя разве не учили есть? — спросил бы он со снисходительной усмешкой, никогда не покидающей его губ. — Доедая суп, тарелку наклоняют от себя, чтобы не вывернуть остатки на одежду! Впрочем, я бы не удивился, если бы ты опрокинул на себя и весь котёл… Близнец не давал Алину покоя даже за тысячу лиг. Но он действовал по ситуации! Сделал все, что было в его силах, чтобы уберечь мать от лихой стрелы… Эллард бы и не додумался натравить на стрелявшего птицу, чтобы сбить его с цели. А если бы похожая идея и пришла в голову этому умнику, то ему определенно не хватило бы варговских умений. Алин просчитался лишь со стороной нападения. Стоило атаковать справа, чтобы увести стрелу в молоко, но ему не хватало времени. Он ударил слева, и болт отскочил в ногу самого мальчика. — Могло быть и хуже, — услышав протяжный, полный боли стон Алина, попытался утешить его Король. — Да, — кивнул он в ответ, грубо фыркнув. — Здесь мог быть Эллард. Арбалетный болт вошёл в икру, к счастью не задев кость. К счастью?! Да у Алина нога отнималась от боли! Если бы не щедрый стаканчик Макового молока, он бы наверняка умер от нестерпимой боли! А так лишь тихо стонал, прикусив кожаный ремень, пока ему накладывали швы. — Если ты язвишь, значит все не так уж плохо! — улыбнулся Король, потрепав мальчика по волосам. — Я могу язвить ещё больше, если это поможет не остаться калекой на всю жизнь, — взвыл в ответ юный Коннингтон, бесконечно благородный Эйгону за поддержку и отвлечение от снующей под кожей иглы мейстера. Мама отправилась в подземные ледяные камеры, которые служили на Стене одновременно кладовыми для продовольствия и камерами для провинившихся. Там и провели последние несколько суток четверо головорезов, убивших дядю Джона. Покушавшийся на жизнь матери до них не дожил — Неведомый на пару с Призраком разорвал его на месте, едва стрела пронзила ногу Алина. Порой, когда мальчик делал глубокий вздох, готовый разразиться страдальческим криком, он мог слышать, как вопят под пытками наемники. Эйгон утверждал, что то лишь вой ветра, однако и сам морщился, представляя, каким мучениям мама подвергает ублюдков. — Что теперь будет? — совсем ослабшим голосом просипел Алин. Его страх — ещё одна причина радоваться отсутствию Элларда. Уж брат бы напросился на допрос вместе с матерью. Без дрожи наблюдал бы за пытками и сам задавал вопросы. На завтраке он и бровью не повёл, пока прочие зеленели от тошноты. — Поэтому отец и сделал наследником меня, — усмехнулся бы близнец, глядя, как Алин съежился от боли и ужаса. — У тебя кишка тонка! Очевидно, заметив мертвенную бледность мальчика, Король потрепал его по плечу и даже сумел ободряюще улыбнуться. — Все будет хорошо, — с запозданием он ответил на заданный вопрос. — Тиреллов накажут за измену, и в стране восстановится порядок. Либо же они не остановятся на неудавшемся покушении, и жизнь матери вновь окажется под угрозой. Может они попытаются навредить отцу или кому-то из сестёр Алина. Спокойный тон Эйгона не сумел его обмануть, и теперь над обоими нависла одна и та же мрачная мысль — война неизбежна. Едва оправившись от потери, Аша Сноу разошлёт по Северу и Штормовым землям письма с приказом поднять знамёна, и тогда Простор ответит за все… Алин поморщился, когда Король вдруг слишком сильно сжал его запястье, однако уже через мгновение понял причину. Резко распахнув дверь, в Птичник, что являлся пристанищем мейстера Чёрного Замка, вместе с метелью ворвалась мама. Ее некогда зелёное с изящной цветочной вышивкой платье теперь было напитано кровью. Та, что на подоле, коричневая и засохшая, принадлежала Хорасу Редвину, та, что продолжала впитываться в рукава и кружевной лиф, расползаясь причудливыми алыми цветами, будто дополняющими узор, — убийцам Джона Сноу. Чересчур резкими, раздражёнными движениями она утирала лицо и руки. — Как ты, малыш? — неожиданно нежно пробормотала мама, занимая место рядом с Эйгоном. Ее губы мягко коснулись лба мальчика, будто не были ещё мгновение назад испачканы чужой кровью. Ему хватило отваги не дрогнуть. — Эйгон говорит, что нога заживёт быстро, — пожал он плечами. — Главное, что ты не пострадала. Судя по ее мрачному взгляду, мама так не думала. Разумеется она предпочла бы принять стрелу сама, лишь бы уберечь сына, но ей приходилось думать и о не рождённом ребёнке, которого она носила под сердцем. Все волнения последних дней и особенно полёт на драконе несомненно сказались на его состоянии. Серьёзное ранение матери и вовсе могло оборвать его жизнь задолго до первого вздоха. Алин знал, что поступил правильно, несмотря на мамины слёзы…

***

Даже после стольких лет он не сумел разглядеть их сходства. Слишком много Джон Сноу взял от матери-северянки, чтобы в нем можно было разглядеть тонкие черты Древней Валирии. Впрочем и сам Эйгон унаследовал внешность от матери — раздвоенный подбородок, нос с горбинкой да и глаза, можно сказать, миндалевидные… Прежде это не было так горько. Теперь же, глядя на мертвого брата, он жалел, что никогда не сможет отыскать его черты в зеркале. Джона пожрет пламя, и его вытянутое старковское лицо рассыпется пеплом. Через много лет оно померкнет в памяти, как бы Эйгон не лелеял воспоминания, и навсегда канет в забвение. Забудется то, как Эймон каждый год приезжал в столицу, чтобы проведать семью, как радушно его встречали в Королевской Гавани и как неохотно отпускали обратно на морозный край света. Забудется и то, как он закатывал глаза на праздную расточительность, а после смущённо прятал улыбку, слыша, что для его близких она дороже всех богатств Семи Королевств. Однажды Эйгон уже не вспомнит, как брат поддерживал его после пропажи Аши Сноу, будто это он, а не Джон, вырос вместе с ней, будто это Джон, а не он, был мудрым старшим братом на плечи которого легла непосильная ноша ответственности за младшего… Они не были близки. Даже письмами обменивались едва ли раз в полгода. Но каждый раз, когда Эйгон сомневался в себе или своих возможностях, когда боялся не оправдать возложенных на него ожиданий, он смотрел на карту, на крошечную точку в центре жирной линии, что обозначала Чёрный Замок у подножья Стены, вспоминал о Джоне Сноу, что морозил зад в ледяном Пекле и мечтал о сочной отбивной под бокал крепкого дорнийского, понимал, что не так уж тяжела его жизнь, и просил Десницу составить указ о дополнительной поставке провизии на Стену. Что теперь он увидит, глядя на ту точку на карте? Ничего, вероятно. Такой же, как прочие, безликий замок на бескрайних просторах Семи Королевств. — Ты больше прочих заслужил покоя, брат, — звучно произнёс Эйгон, чувствуя, как его душат слёзы. — И наконец его обрёл. К чему эти речи над телом почившего? Вряд ли Джон сейчас встанет с погребального костра, похлопает брата по плечу и скажет, что польщен. Да и дозорные, обступившие тело Лорда-командующего с мрачными лицами, не ждали громких слов. Им не впервой наблюдать такую картину. Им не впервой винить себя за то, что не уберегли близкого друга, с которым прошли огонь, воду и лютые морозы. — Дракарис, — шепнул Эйгон. Костёр вспыхнул от пламени Рейгаля. Вдали раздался заунывный вой Призрака и Неведомого, которому вторили волки из близлежащего леса. Но Аша не обронила ни слезинки, в то время, как щеки Эйгона уже покрылись ледяной коркой. Ее лицо, будто выточенное из камня, было бесстрастно. Она смотрела, как огонь пожирает тело ее брата — однажды самого близкого человека, с которым Сноу делила и счастье, и горе, и крохи еды, что перепадали Винтерфельским бастардам, а порой и постель, когда суровые морозы заставали врасплох детей, которым не досталось лишнего полена для растопки очага — но будто не видела, будто не хотела думать о том, что все, что она однажды имела обращалось в пепел… Аша ушла, ни разу не оглянувшись.

***

Она уже давно не была наивной девочкой, что верила в честь и благородство. Санса с лихвой познала гнилые человеческие души, их жадные помыслы и корыстные желания. Однако обнаружить их в себе оказалось неожиданно. Леди Ланнистер наслаждалась криками заключённого, с мрачным удовольствием слушала его мольбы, что заглушали отрезвляющий голос отца в здравой части ее рассудка. Отца, что втолковывал ей о милосердии и справедливости. У неё своя справедливость! Ублюдок отнял руку у ее зятя, и Санса сделала так, чтобы он умолял отнять его собственную. Пытка, почерпнутая ещё от Рамси в те далекие страшные годы ее второго брака, — освежеванная плоть гнила и нестерпимая боль каленым железом растекалась по его жилам. Сначала он просил ее остановиться, когда бывшая Старк живьём сдирала кожу с его левой руки, просил сохранить ее и прекратить его страдания, однако теперь… он готов отдать все, что угодно, лишь бы Санса отрезала сгнившее предплечье. Все. Особенно информацию о своих благодетелях. — Это Тиреллы! — взвыл он, стоило легонько ткнуть в освежеванную плоть. Ее приторный запах душил своим зловонием, и все же Санса терпела, жадно внимая тому, что наёмник был готов рассказать. — Нам заплатили за похищение кого-то из щенков и подсказали, что с младшей проблем не возникнет. — Для чего? — холодно спросила Санса. — Не знаю! Клянусь, не знаю! Может и правда не знал. Псы, вроде него, хватают кость, не спрашивая, откуда она взялась. За дочь Десницы, как выяснилось, давали ее вес золотом, и предложение было слишком щедрым, чтобы отказываться или задавать лишние вопросы. — Вам обещали вознаграждение, если удастся покалечить лорда Коннингтона? — продолжала леди Ланнистер бесстрастно сыпать вопросами. Ее ярость могла лишь помешать допросу: смерть ублюдка будет слишком быстрой, если Сансе изменит выдержка. — О нем не говорили, — всхлипнул мужчина. С его крепкими руками и огромным животом он вполне походил на повара. Ничего удивительного, что караульные не обратили внимания на рядового кашевара в простом коричневом фартуке. Таких как он целая дюжина! Он мог быть неприметен в любом городе, деревне, замке или трактире… Где угодно, но только не в Красном Замке. Здесь друг друга знают в лицо все гвардейцы, прачки, кухарки, слуги и конюхи. Служение королевской семье и придворным оплачивается более, чем щедро, однако требует непоколебимой верности. И если в их ряды затесалась крыса… Она была не одна. — Он потянулся за оружием! — продолжал выть наёмник. — Я лишь пытался помешать ему. — Ты вырвал из рук отца его пятилетнюю дочь и отрубил ему руку за попытку спасти ее? — прорычала Санса, натягивая плотную перчатку прежде, чем достать из жаровни раскалённый прут. — Бессовестное животное! «Повар» верещал, словно свинья на убой, бился в попытках высвободиться, но ремни на запястьях и лодыжках держали крепко. Вдруг притороченное к пыточному кресту тело обмякло и безвольно повисло. Внезапная тишина оказалась оглушительной. — Санса, — осторожно позвал ее голос за спиной. Прут с громким лязгом встретился с каменным полом. — Здесь мы закончили. Она неохотно кивнула и позволила Освеллу увести себя. Рыцарь, кажется, приходился ей двоюродным дедом, братом ее бабушки Минисы, а значит они состояли в том же родстве, что Эртур и маленькая Дейси, однако язык все же не поворачивался назвать сира Освелла дядей. — Как долго ты планируешь держать его здесь? — поинтересовался он, закрывая на ключ дверь пыточной. Это были не праздные расспросы, чтобы заполнить напряженную тишину, даже не военный интерес о продолжительности дальнейших допросов. Нет. Освелл спрашивал, как скоро Санса утолит свою жажду крови, но у неё не было ответа. Пока ее сестра на краю света прощается с братом и карает его убийц, пока ее племянница в плену в Хайгардене, пока все Тиреллы не поплатятся за свой мятеж леди Ланнистер не успокоится. Простор познает волчий гнев. — Как скоро мы выступим на Хайгарден? — ответила Санса вопросом на вопрос. Освелл печально вздохнул, поджав губы. Часто он смотрел на девушку с такой тоской. Она была копией матери, а та в свою очередь копией собственной. Но Миниса Уэнт заплетала цветы в волосы и всегда улыбалась. Ее звонкий смех разносился сначала под мрачными сводами Харренхола, а после и Риверрана. Санса же не имела и толики той жизнерадостности. Только безупречные манеры и вежливая улыбка, от которой веяло лишь холодом. Могла ли эта отстранённость напоминать Освеллу, что он оставил свою семью ради кронпринца и его жены? Винил ли он себя в том, что его не оказалось рядом, чтобы помочь братьям, сёстрам и племянникам? Думал ли о том, что осталось от некогда широкого Дома Уэнтов? Эдмур, двое его сыновей, Санса, Деймон и Бейла. Думал ли о том, какая ужасная смерть постигла прочих родичей? Почти все жители Красного Замка тащили непосильное бремя потерь пережитых войн и вины за гибель близких. Какими бы яркими ни казались их улыбки, как бы завидным ни выглядело их счастье, внутри каждого зияла бездна, полная горя и страданий. Освелл не был исключением. — Без Джона невозможно поднять войска Штормовых Земель. Даже у Эйгона нет такой власти, — наконец ответил он. — Придётся ждать, когда Коннингтон очнётся и возьмёт себя в руки… Санса замерла на месте, услышав, как Уэнт тихо прыснул от смеха. Он замер рядом, однако, стоит отдать ему должное, не съежился под испытующим взглядом. — Меня предупреждали о специфике вашего юмора, сир, но я не подозревала, насколько все плохо. Повторите вашу шутку при моих племянниках. Возможно у них она найдёт должный отклик. Отклик в виде топора прилетевшего в голову. Вот это было бы смешно.

***

За последние недели у него вошло в привычку перебирать между пальцев монету. Серебро ритмично мелькало на свету и приятно холодило кожу, все ещё горящую после недавней лихорадки. Он слишком много времени провёл в постели, что было непозволительно в условиях уже наступившей войны. День сменялся ночью, солнце полумесяцем, а каша на тарелке отварным мясом. К нему приходили дети, приходили мать, Эртур, Эшара, Санса, Лианна, даже Висенья, Рейгар и Освелл. Неизменна была лишь монета в руках. Таких во всех Королевствах сыщется едва ли десяток тысяч. Совсем недавно их стали чеканить в Белой Гавани взамен серебряных оленей. Начать стоило давно, сразу после низвержения Баратеонов, однако идея, чей символ оставить на монете пришла только полгода назад. Никто не смотрелся бы на серебре лучше волка Старков и гордого Ашиного профиля на обороте. Ее уверенный взгляд, чуть вздернутый нос и мягкая улыбка, разумеется, виделись Джону лишь в сладких воспоминаниях, а не грубых очертаниях металла, и все же монета грела сердце, почти как настоящая Аша под боком, а он даже не успел показать это прелестную безделушку ей… Она отправилась на Стену, оставив оставив под защитой Джона все, что было дорого ее сердцу, но он подвёл свою любовь. Он позволил наемникам похитить маленькую Санду прямо из его рук и… Порой левая все ещё болела, хотя правильнее было бы назвать это чувство зудом. У Коннингтона чесалось предплечье, чуть выше запястья, и часто он тянулся к нему, забывая, что от левой руки осталось лишь десять дюймов. Ещё пять, что пожалел ублюдок, отняла мать, чтобы избежать загноения. Джону оставалось лишь натягивать одеяло до подбородка, чтобы забыть о своей потере, чтобы не думать о том, что ему никогда более не доведётся сжать Ашу в объятьях. Никогда он не возьмёт ее за руку, чтобы вывести в центр зала и закружить в танце, никогда не ухватит под бёдра, чтобы разложить на столе в кабинете. Впрочем, не это было самым страшным. Куда ужаснее то, что у них забрали Санду. Украли среди ночи, будто вещь, и теперь его милая девочка была заточена в Хайгардене, где каждый ее вздох мог стать последним. Джон мог думать лишь о том, как его ещё по-детски наивная дочь сидит у окна и, глядя на цветущие сады, просит своих тюремщиков сопроводить ее на прогулку. Хорошо, если они просто смеются над ней, ведь могут и оскорбить, и унизить, и запугать. Эрмесанда осталась одна за многие лиги от семьи, окружённая тремя неприступными стенами Хайгардена и армией Простора, которая только и ждёт возможности уничтожить Север и Штормовые Земли, Джона и Ашу, всех их детей. Коннингтон прикрыл глаза, стиснув зубы от боли, то ли душевной от всех мрачных мыслей, что безостановочно сновали в голове, то ли физической, ведь маковое молоко переставало действовать. Зуд в отсутствующей руке теперь напоминал жжение, и Джон тихо взвыл… — Все будет хорошо, — мягко пробормотала Элия, неизвестно как и когда появившаяся возле постели, и протерла его лоб влажной тряпицей. Жар возвращался. — Перетерпи ещё пару дней, пока рука затянется… — Мне нужно маковое молоко, — просипел Джон, отчаянно надеясь, чтобы это не прозвучало, как мольба. — Не нужно, — строго осадил его Эртур, будто разговаривал с Алином, выпрашивающим попробовать вино. Как наивно было полагать, что Элия пришла навестить его без своего рыцаря. — Не хуже меня знаешь, что в таком количестве от него вреда больше, чем пользы. — Это прямо как с твоими нравоучениями, — нашёл Джон в себе силы огрызнуться. Даже недовольно скривился, окинув Дейна раздражённым взглядом. Тот, впрочем, не поверил ни на секунду. Эртур за последние годы научился видеть его насквозь: подмечал малейшее беспокойство, каждый страх и любое волнение. — Ты путаешь меня с Алином, Эртур. Я не стану, раскрыв рот, слушать наставления великого Меча Зари. И без того тошно! Лучше скажи, есть ли какие новости от Морригена. Элия закатила глаза, слушая эту совсем мальчишескую браваду. Наивная женщина думала, что за тридцать лет Джону и Эртуру хватило ума перерасти юношеское соперничество, а оно, напротив, лишь окрепло. Коннингтону бы улыбнуться, но едва уголки губ собирались взметнуться, перед глазами вставало лицо маленькой Санды, ее собственная задорная улыбка и разноцветные ленточки в руках. Она часто приносила их Джону вместе с расчёской и, не говоря ни слова, садилась на табуретку спиной к отцу. Неважно, как сильно он был занят, как много бумаг предстояло перебрать, а печатей и подписей поставить. Коннингтон откладывал все дела и заплетал своей девочке косы, неизменно оставляя одну ленту у себя. Теперь их скопилось уже несколько дюжин, а Джон продолжал похищать разноцветные кусочки атласа и шелка у дочери, чтобы повязывать их на руку, спинку стула в кабинете, столовой и Палате Малого Совета, порой даже на перила лестниц и ограждения балконов. Коннингтон часто спрашивал себя, зачем это делает, но стоило губам растянуться в улыбке, а сердцу ускорить свой бег от радости, глядя на случайно попавшуюся на глаза розовую ленточку, вопрос отпадал сам собой. Теперь напоминания о дочери приносили лишь нестерпимые страдания, и Джон проклинал себя за то, что оставил их так много… — В этом и проблема, — вздохнул Эртур, вырвав его из размышлений. — Войска Штормовых Земель встали на границах с Простором. Марочников принцесса Арианна и вовсе пропустила в Дорн, чтобы заблокировать южные границы, позволив Дейнам поднять собственные знамёна для помощи. Пекло, на севере их обложили западники. Нам докладывают об армиях Крейкхоллов, Браксов, Леффордов и Марбрандов. — С чего Тирион… — Не Тирион, Джон, — запальчиво пробормотал Эртур. — Он понятия не имеет о том, что происходит на его землях. Ходят слухи, что их ведёт Томмен. Невозможно. Мобилизация армий без приказа непосредственного сюзерена приравнивается к измене. Едва ли неделю назад Джон отдал приказ поднимать знамёна Штормовых Земель, и за это время они совершенно точно не успели бы занять позиций вдоль границ, не говоря уже о Западных Землях, грандлорд которых и вовсе не связывался со своими знаменосцами. А Дорн? С чего вдруг принцесса Арианна вмешалась в распри Простора и Севера? Кстати, о Севере… — Сорок тысяч у Рва Кейлин готовятся к походу на юг, — ответил Эртур на не заданный вопрос. — К этим сорока ещё тридцать штормовиков, две дорнийцев и почти десять западников, — подвела итог Элия, прижав к его губам чашу с травяным отваром. — Наши восемьдесят против сотни просторцев, гораздо лучше подготовленных к войне. Расклад неутешительный. Здесь Джон был вынужден согласиться. Боль в отсутствующей руке усилилась. — И все же, от чьего имени они выступают? — задал он, наверно, самый глупый вопрос из возможных. Эртур покачал головой, не сдержав тяжёлого вздоха. — Ты и сам знаешь. Дверь распахнулась. Джорель ввалилась внутрь, едва не задыхаясь от быстрого бега. Зелёные глаза широко распахнулись то ли от удивления, то ли от страха. — Десмера пропала…