Полуденный зной

Он крепче сжал мамину руку, надеясь вырвать ее из мрачных раздумий, но безуспешно. Она продолжала смотреть вдаль на ровные ряды северного войска, теряющиеся за горизонтом, и даже не подарила прощальную улыбку Эйгону, уезжающему вслед за ее знаменосцами. Алин помахал ему, мысленно пожелав легкой дороги Королю и маленькому свертку на его руках. — Мамочка, ты замёрзнешь, — мягко произнёс он, потянув ее к замку. — Идём! Но она не шевелилась, будто не чувствовала холода вовсе. Будто снежные бури внутри были несравнимы с жалкими порывами ветра снаружи. Алин не мог припомнить, слышал ли от матери хоть слово с тех пор, как они покинули Чёрный Замок, чтобы отправиться в Ров Кейлин. С тех пор, как она встретилась с Вель.

***

— Наши целители говорят, что она не протянет и года, — всхлипывала принцесса одичалых за закрытой дверью. Алину не позволили стать свидетелем этого разговора, однако не предприняли ничего, чтобы он не подслушивал. — На юге ей будет лучше! Пускай о ней позаботятся ваши мейстеры, — почти умоляла она. — Пожалуйста, Аша. А потом мама вышла с укутанной в десяток шкур крошечной девочкой. Серыми глазами она походила на Дейси, на Бейлу, на тетушку Лианну и дядю Джона, а вот светлые с медовым отливом волосы определенно унаследовала от Вель, тут же в слезах покинувшей замок. — У твоей кузины нет имени, — отстранённо произнесла мама, будто разговаривала сама с собой, однако опустилась на одно колено, чтобы показать Алину сестренку. Рядом с ним немедленно возник Эйгон, словно специально караулил уход Вель. Он опустился возле мамы, прикрыв рот ладонью то ли в ужасе, то ли неверии. — Она может быть Эйммой, — оклемавшись раньше них сказал мальчик. — В честь ее отца. — Не в честь отца, — строго исправила его Аша Сноу. — Никто не должен знать, что она дочь Лорда-командующего Ночного Дозора и принцессы одичалых! Пускай ее зовут Эйммой… имя можно оправдать моей любовью к Королеве Рейнире, ведь так звали ее мать, но девочку назовём подкидышем. Скажем, что кто-то из одичалых оставил ее в Чёрном Замке из-за слабого здоровья. Эйгон сурово нахмурился и прорычал сквозь зубы: — Она принцесса крови! Моя племянница! Мы не можем назвать ее безродной шавкой и бросить на произвол. — Мы не можем очернить честь нашего брата нарушенной клятвой! — настаивала Аша, укачивая скуксившуюся Эймму. — Забери ее в столицу, Эйгон. Пристрой в Красном Замке и отдай кормилице собственной дочери. Пускай они растут бок о бок, как молочные сестры, а после Эймма станет компаньонкой принцессы. — Кто? Подкидыш? — прошипел Эйгон совершенно не убежденный ее доводом. — Да лорды меня с потрохами сожрут за пренебрежение благородной кровью и их холёными доченьками. Мама помрачнела. Ласковый огонек в ее глазах угас, улыбка стала натянутой, неживой, однако прикосновение к светлым волосам Эйммы было мягким и осторожным, будто она притрагивалась к величайшему сокровищу этого мира. — Но если назвать ее твоей бастардкой? — едва слышно прошептала мама.

***

Все вставало на свои места: и валирийское имя, и светлые волосы, и таинственность ее происхождения. Никто не посмеет обидеть дочь Короля, пускай незаконнорожденную, и Эймма будет жить в достатке и благости, которые полагаются ей по крови. Но как бы удачно ни выглядела такая уловка, Алин не забывал и о том, что Эйгону придётся пожертвовать собственной честью ради чести брата. Оскорбить любимую жену и двоих ее дочерей, чтобы не пятнать память почившего Джона Сноу. История, до боли похожая на конец Восстания. Мальчик вздохнул, наблюдая за причудливым облачком пара, вырвавшимся изо рта. — Мамочка! — вновь позвал он. — Пожалуйста, идём. Пора обедать… Она равнодушно кивнула и позволила себя увести, не переставая вглядываться за горизонт, будто могла разглядеть со стен Рва Кейлин и столицу, и Красный Замок, и всю их семью.

***

— Что значит пропала? — рявкнул Джон. Ударить бы по столу, а лучше по лицу незадачливого гвардейца, что не справился с единственным приказом — не выпускать Десмеру из поля зрения, но Коннингтон даже стоял пока с трудом. Как и предупреждал Эртур, от количества выпитого макового молока голова была тяжёлой и постоянно кружилась, требуя вернуться в постель, однако у него были некоторые обязательства, и они требовали присутствия Десницы на срочном собрании Совета. — Она не кубок, закатившийся под стол, и не кобыла, которую забыли стреножить! — продолжал Джон распекать своих лучших стражей. — Если Десмеры нет сейчас в замке, то только потому, что вы упустили ее! Грозные северяне стыдливо понурили головы. Рогар и Робар были близнецами, чей отец погиб, сражаясь за Молодого Волка на Войне Пяти Королей, после чего мальчишки попали в приют Ивы Хедль в Гостинице-на-перекрёстке. Джон знал, что Аша обеспечивала беспризорников всем необходимым: посылала провизию, одежду, наставников и щедрые средства, а едва ребята входили в возраст находила постоянное пристанище: крепких парней, вроде этих двоих, радушно принимала в собственную гвардию, девчонок в прислугу. Аша Сноу была их благодетельницей и единственной надеждой, причиной, по которой ребятам не пришлось становиться ворами, а их сёстрам продаваться в проститутки, и они хорошо об этом помнили. Оттого разочаровать свою леди было равносильно убийству родной матери, что выкормила их, вырастила и дала кров над головой. Джон мог не яриться и не расщедриваться на крепкие ругательства, поскольку ничто для парней не было больнее, чем подвести Ашу Сноу. Коннингтон выгнал их из зала Совета. — Что насчёт наших самовольных знаменосцев, милорд? — тактично кашлянув, привлёк его внимание Тирион. — Я понимаю их преданность прекрасной леди Сноу, однако выражать ей поддержку без одобрения прямого сюзерена… — Абсолютно законно в случае покушения на его семью, — встрял Рейгар, склонившийся над картой, где было отмечено расположение войск. — Тиреллы похитили дочь штормового грандлорда, являющуюся кузиной наследников Севера, Запада и Железного Трона! Это плевок в лицо, как минимум, четырёх Великих Домов… Да и будем честны, ни Король, ни Малый Совет, ни грандлорды не сочтут это самоуправство изменой. Если только за оперативным созывом знамен не последует самосуд. Джон опасался, что многим лордам хватит наглости самим отомстить обидчикам своей леди, но кто знает, чем это обернётся для Санды… От резкой боли, внезапно пронзившей отсутствующую руку, Коннингтон пошатнулся. Вряд ли он устоял бы на ногах без помощи Эртура. — Не лезь, — прошипел он. — Управимся без тебя. Никто не осудит, если ты ещё пару дней проведёшь в постели, Джон… Головокружение не отступало, однако к нему присоединились, ставшие привычными за последние недели, тошнота и лихорадочный жар. Глаза против воли закрывались, и Коннингтон опасался свалиться в обморок. — Я осужу! — выдавил он, раздраженно отдергивая руку. — Пекло, Эртур! У них моя дочь, а Аша и Алин за пол света от дома, возможно, в опасности! — А у тебя одна рука, — настаивал Дейн. Джон поморщился. Ему, уж точно, не требовалось лишнее напоминание о своей бесполезности. — Тогда я тем более не смогу сидеть, сложа руки! — огрызнулся он в ответ, прожигая старого друга взглядом. Эртур отвечал тем же, пока их не прервал сдавленный смех, тщетно маскируемый под кашель. Они одновременно обернулись к источнику звука, направив свой гнев на бедного Освелла, однако тот, к его чести, не стушевался. — Брось, Эртур, — покачал он головой, успокоившись. — Да Коннингтон без обеих рук, без ног, без одежды и собственного достоинства будет более грозен, чем ты с Рассветом в полном облачении. Стоит? Значит здоров и готов к бою! Джон нахмурился, бросив на Уэнта насторожённый взгляд. Они никогда не были друзьями, не были даже соперниками, как с Эртуром, но теперь он, казалось, единственный среди дюжины лордов, присутствующих на Совете, был на его стороне. Коннингтон мог бы посчитать это издевкой или насмешкой, однако… — Спасибо, — выдохнул он. Освелл лишь молча кивнул в ответ. — Хотя бы останься в столице! — сдался Дейн. — Морриген управится с войском. Я присоединюсь к ним с тысячей мечей Росби до конца месяца, Джон, и сделаю все, что в моих силах, чтобы спасти Санду, но ты должен остаться в Красном Замке. Ведь у Джона ещё оставалась рука, которую можно отрезать, и дочь, которую можно похитить. Было бы нечестно отбирать у Тиреллов такую возможность! И все же Эртур был прав. Эйгон вернётся в Королевскую Гавань едва ли через три недели и до тех пор правит Коннингтон. После же… Он все равно останется никчемным калекой, неспособным завязать штаны или порезать кусок мяса. Джон бесполезен на поле боя, и отправляться в поход на Хайгарден значит показать это всем Семи Королевствам. Однако он был ещё на кое-что способен. — Найди Марильду, Белка, — отрывисто бросил Коннингтон, не оборачиваясь. — Пускай спускает девочек с поводков. Мы идём на охоту.

***

Дейси с малых лет училась владеть топором, а с недавних пор и вовсе начала ходить под парусом, пересекая Узкое море. Алин превосходно для своего возраста владел мечом и проявлял способности к военному делу. Эллард же в семь лет умудрялся внушать трепет всем придворным Красного Замка, ведая обо всех их «тайных» занятиях. А Санда? Санда плела косички, собирала цветы и под руководством отца училась играть на лютне. Она была нежным созданием, и всю жизнь ее семья тщательно оберегала эту чистоту и невинность. Девочка выросла на рассказах о свирепости и необузданности матери. Папа всегда был перед глазами, а вот она… оставалась персонажем красочной легенды вплоть до их встречи в лагере Золотых Мечей. Однако все истории меркли в сравнении с настоящей Ашей Сноу, Штормовой Бестией во плоти. Ведь никакими словами нельзя было передать, насколько она красива, умна, великодушна и вмести с тем безжалостна. Буквально сотканная из противоречий, мама казалась более нереальной, чем драконы, возродившиеся из камня сотню лет спустя. Дейси, Алин и Эллард были достойными ее наследниками, близкими по духу, столь же стойкими и неумолимыми, а Санда… Санду взяли с собой, потому что за ней некому было присмотреть. Всю жизнь она была чужой в собственной семье. Котёнок в стае лютоволков. Воробушек в гнезде грифонов. Но никогда до этого ей не было настолько горько… Теперь из-за ее беспомощности папа лишился руки, а сама Эрмесанда попала в заложники к Тиреллам. — Идём! — рявкнул на неё караульный, недовольный, что ему поручили охрану пятилетней девчонки. Неохотно Санда оторвалась от созерцания пятнистых рыбок в пруду. Они сновали в зеленоватой воде под сенью раскидистой ивы в окружении пышных золотых роз, и девочка чувствовала себя одной из них — где бы ей ни позволяли гулять, как бы вкусно ни кормили, ее жизнь волнует Тиреллов едва ли больше одной из этих рыбёшек. — Идём! — громче повторил дозорный, грубо дёрнув ее за плечо. Санда вскрикнула от боли, но он не ослабил хватку, потащив ее по мощеной дорожке. Дейси бы, наверняка, сделала подсечку и, освободившись, немедленно бросилась бежать. Алин бы обезоружил стража и даже сумел ранить. Эллард и вовсе нашел бы, чем подкупить его, чтобы покинуть Хайгарден, а после лично допрашивал о дальнейших планах изменников. Санда могла лишь стиснуть зубы, сдерживая всхлипы. — Она благородная леди, сир! — вдруг раздался грозный голос из глубин сада. — Извольте обращаться с ней соответственно статусу. Страж замер, немедленно обернувшись в сторону говорившего, что медленно выплыл из тени. Такой же золотисто-зелёный, как розовые кусты вокруг. Санда поежилась, понимая, кем он мог быть. Простой караульный ни за что не причинил бы ей вреда — леди Коннингтон была ценной заложницей! А вот мужчина средних лет с коротко постриженной бородой каштанового, как и вьющиеся волосы, цвета, с обманчиво добрыми ореховыми глазами мог быть только лордом Тиреллом. Вот только которым из двоих? — Прошу прощения, милорд, — стушевался страж, не подсказав Санде ответа. Лорд смерил его взглядом, полным холодной ярости. — Ты можешь быть свободен! Я составлю компанию юной леди. — Но ваша бабушка… — осмелился возразить дозорный, пока не был остановлен раздражённым мановением руки. — Ты свободен, — коротко отрезал лорд Тирелл и отвернулся, давая понять, что их разговор окончен. Теперь все его внимание было сосредоточенно на Эрмесанде. Учтивость — доспехи леди, как любила говаривать тетушка Санса, однако во время пленения в Королевской Гавани они ее не защитили. Санда вскинула непокорный взгляд, надеясь, что ее глаза были столь же холодны и неумолимы, что у отца и матери, и Элларда, и Сансы, и Лианны, и Эртура. Лорд Тирелл, к ее удивлению, тепло улыбнулся, жестом предлагая продолжить прогулку по саду. Девочка не сделала ни шага. — Я знал вашу матушку, миледи, — усмехнулся он, склонив голову на бок с искренним любопытством. — Не могу сказать, что хорошо, однако мы встречались на поле битвы и были добрыми знакомыми некоторое время после. Я… был там, когда ее стали называть Свирепой Волчицей и Штормовой Бестией. Я знаю, за какие заслуги Аша Сноу получила эти титулы, а потому так же хорошо знаю, на что она готова пойти ради защиты своей семьи. Его дружелюбная улыбка угасла. — Мне жаль, миледи, что в этой войне мы оказались по разные стороны, но вы должны знать, что не все члены моей семьи разделяют стремления Королевы Шипов, — доверительно пробормотал он, будто опасаясь шпионов, притаившихся среди тернистых лоз. — Я не в силах вызволить вас из Хайгардена, однако могу обещать, что впредь с вами будут обращаться, как с почетной гостьей, а не заложницей. Санду не тронула эта проникновенная речь. Несколько дней ее везли, перекинув через седло, словно мешок репы, даже не позаботившись поменять платье, насквозь пропитанное кровью отца. После же девочку окружила стайка служанок, злых и цепких, будто хищные птицы. Они никогда не упускали возможности ущипнуть ее, помогая одеться, дёрнуть за волосы, занимаясь прической, и были очень щедры на угрозы и оскорбления. — Вы говорите это не из уважения ко мне или давней дружбе с моей матерью, — холодно процедила Санда, подражая папиной манере речи. — Вы надеетесь, что я попрошу за вас, когда Аша Сноу придёт, чтобы обрушить Хайгарден на ваши головы. В ней кровь Севера, Дорна и Штормовых Земель! Она не станет бояться! Так почему же глаза наполнялись слезами обиды и страха, готовыми пролиться в любой момент?

***

Сравнивать удушливую вонь Королевской Гавани со свежими, напоенными морем, ветрами Штормовых Земель было все равно, что назвать ручеёк нечистот, бегущий по Блошиному Концу Трезубцем. Однако, стоя на балконе вновь отстроенной Башни Десницы, возвышающейся над внешней стеной Красного Замка, Ирма глядела на волны, что разбивались об острые скалы, и думала о месте, что на четыре года стало ее темницей. О небольшом замке на мысе Гнева с гордым названием Грифонье Гнездо. Уж какой бы мразью ни был ее муж, его землям надо было отдать должное — суровые просторы, густо усаженные вечнозелеными елями и соснами, утесы из красного камня, резко уходящие в бушующее море, были великолепны. Даже ее зачерствевшее сердце благоговейно трепетало от одних только воспоминаний. — Когда десять лет назад мы с Эйгоном вернулись на берега Вестероса, чтобы завоевать Железный Трон, — раздался за спиной Ирмы грубый голос, лишь более осипший от долгого молчания. — Мы начали с захвата Штормовых земель. Грифонье Гнездо, Воронье, Эстермонт, Дом Дождя… они дались нам легко! Буквально за один день с минимальными потерями. Взять Туманный Дом было не сложнее, однако там нам оказали весьма холодный прием. В особенности одна леди… — Мэри Мертинс, — усмехнулась Ирма, припоминая подругу детства, колючую даже в том нежном возрасте. — Мэри Мертинс, — задумчиво повторил Джон. — Она сказала тогда, что знала мою мать, и сейчас ей было бы за меня стыдно… Женщина наконец обернулась, взглянув на сына. Он совсем исхудал и ослаб от терзавшей его лихорадки, и, чтобы держаться на ногах, Джону приходилось крепко хвататься за каменный парапет единственной рукой. Однако мучительнее всего было видеть его потухший взгляд. Когда-то ясное небо его голубых глаз, лучившихся счастьем от близости Аши и их детей, теперь затянуло тучами. Сковало льдом бесконечное горе. В потере руки, похищении Санды и безвестной пропаже Аши и Алина ее сын видел лишь свою вину. — Почему ты вдруг вспомнил о тех словах? — прокашлявшись, подала голос Ирма, вглядываясь в бушующий на горизонте шторм, куда более дружелюбный, чем безжизненный взгляд Джона Коннингтона. — Потому что я абсолютно бесполезен, — отчаянно вздохнул он. — Я не смог защитить свою семью с двумя руками. С одной? Я стану обузой. Какой смысл во власти, всех владениях и богатствах, если мой ребёнок не может быть уверен в безопасности в собственном доме? Джон презрительно фыркнул, крепко стиснув челюсть, и прорычал сквозь зубы: — Должен ли я благодарить Тиреллов за то, что они не прирезали Дейси, Алина и Элларда в их постелях, а пришли лишь за Сандой? Должен ли сказать спасибо, что отняли мою руку, а не Ашину голову? Ирма пожалела, что рядом не оказалась штофа дорнийского или бутылки крепкого бренди. Справиться со всем, что навалилось на Джона за последний месяц невозможно на трезвую голову, и ей, как матери, особенно невыносимы его страдания. — Вот, почему я вспомнил, — после затянувшейся паузы вздохнул ее сын. — Потому что я сам стыжусь себя… Вдруг Ирма поняла, что не дышит, что ее грудь и горло сдавила скорбь. Новый вздох дался через силу и слился с надрывным всхлипом. Она запрокинула голову к пасмурному небу, чтобы не дать пролиться слезам, но было уже поздно. Мокрые дорожки расчертили щеки и жгли кожу, словно раскалённый металл. Женщина не могла припомнить, когда последний раз плакала. Возможно, когда потеряла ребёнка, или вовсе в день свадьбы. Жизнь не была к ней милосердна, и Ирма научилась стойко принимать ее удары, но видеть своего сына таким подавленным… это было выше ее сил. — Все, на что я когда-либо надеялась, — пробормотала Ирма, взяв его за руку. Затравленный взгляд Джона заставил ее сердце сжаться, но она не отводила глаз. — Было то, что ты не станешь похож на своего отца… и ты не стал! Ты потрясающий муж и отец. Любящий, заботливый, внимательный. Я горжусь тобой, Джон. Стоит и тебе самому. Его взгляд посуровел. — Не зови меня заботливым мужем и отцом, пока моя дочь находится в плену у наших врагов, а жена за тысячу лиг хоронит убитого ими же брата. — Все мы совершаем ошибки, — крепче сжав его горячую ладонь, пробормотала Ирма. — Вопрос в том, хватит ли тебе духу их исправить или ты продолжишь жалеть себя, вытирая сопли о материнскую юбку. Его грубая усмешка разрезала тишину, словно гром среди ясного неба, а улыбка, что ширилась на губах, была слишком уж… хищной. — У меня есть пара идей.