You're not mine

      Мерные, глухие постукивания зарываются в сознание, пробуждают от тяжёлой дрёмы. Чимин раскрывает глаза, цепляя очертания мебели в сумерках вечера, бездумно скользит по ним несколько секунд, а затем резко садится, чувствуя как в ужасе колышется в груди сердце. Который час? Взгляд мечется, находя сумку, дрожащие руки достают телефон, свет экрана слепит глаза и он жмурится, лишь через пару секунд замечая заветные цифры.       19:39       Телефон выскальзывает из ослабевших пальцев, руки вяло опускаются на постель. Чимин быстро-быстро моргает, избавляясь от остатков сонливости, осматривает мрачное, полу-пустое окружение. Раскрытый шкаф с обнажёнными полочками и одиноко болтающейся вешалкой, едва покачивающаяся тонкая серая занавеска, скрывающая переплетение древесных нитей растущего под окном дерева. «Вот что меня разбудило» — мысль проскальзывает мимолётно, омега чуть ёжится от холода и натягивает на обнажённые плечи тяжёлое одеяло.       Он не видит сумки альфы, не слышит и не чувствует его присутствия. Сознание всё ещё уязвимо, воспоминания раздроблены, болит голова. Омега, повинуясь внутреннему порыву, дотрагивается до своих бёдер, царапает нежную кожу, снимая тончайший слой подсохшей смазки с участка совсем рядом с ягодицами. Тело помогает вспомнить, возвращает упущенные памятью картины.       Пальцы мужчины сжимают крепче, подтягивают ближе, жадно сминают податливую плоть. Чимин стонет раскрытыми губами, ёрзает, сбивая под собой простынь. Чонгук мажет испачканными пальцами вдоль бедра, шепчет что-то сбивчиво и надломлено, зарывается губами в чувствительную кожу, кусает. Чимин чувственно отзывается, хнычет, просит нежности, получает горчащее, болезненное наслаждение. Его ломает от собственной уязвимости, но он совершенно раскрыт в руках мужчины, слишком разнежен его касаниями, чтобы почувствовать кислоту этой слабости на губах.       Подушечка пальца цепляет вспухшие губы, трёт тончайшую кожу.       Тяжесть скользит по языку, он давится, жмурится, но лишь сильнее царапает крепкий, напряжённый живот. Чонгук тяжело дышит, бережно удерживая лезущие в лицо пряди, говорит нежно и наставляюще, Чимин позволяет, плотнее обхватывая, подаваясь ближе, входя во вкус, наслаждаясь ощущением тончайшей кожи на языке.       Руки дрожат, но омега продолжает оглаживать чувствительную кожу, запомнившую всё слишком хорошо. Он обхватывает округлое плечо, сжимая кость, давит сильнее и опускает голову, позволяя обжигающим слезам обильно сползти на щёки, впитаться в одеяло.       Нежные ладони давят на поясницу, пальцы лаская оглаживают изгиб спины, до дрожи чувствительно массируя нижнюю часть, надавливая и сминая. Чимин цепляет подушку, хрипит и мелко-мелко дрожит от холодящих слюной губ на своём теле.       Бесчисленное множество поцелуев. Чимин помнит каждый из них, дотрагивается до незримых, клеймом высеченных следов. Под кожей, даже глубже, известных лишь ему.       Глаза нестерпимо щиплет, он уже не может видеть, поэтому прикрывает дрожащие веки, дотрагиваясь до последнего отпечатка их любви. Кровать встречает его утомлённое тело сырым холодом и безразличной жёсткостью матраса. Постель не пахнет Чонгуком. Больше ничего не будет пахнуть им.       Чимин обхватывает свои колени, желая раствориться в собственной боли. Ему не нужны слова и он рад, что Чонгук не позволил спросить. Так не легче, не лучше, но с молчанием закрытая дверь не оставляет надежды, обрывков слов, за которые можно уцепиться, которые можно лелеять в бессмертной надежде. Альфа дал ему факт и несколько небрежно брошенных карандашом строк на клочке листа. Этого достаточно, чтобы понять. Он понял всё, как только пересёк порог этой спальни. У него не было карт на руках, но он знал исход игры.       Чимин тянет руку, подцепляя ногтями испачканный каплями влаги лист. Долго моргает, пытаясь избавиться от застывших на ресницах слезинок, скользит по грубым линиям, вчитываясь, но сразу же теряя ухваченный смысл. Запоминает только «Прости меня», совсем блёкло написанное в крайней части листа.       Внутри он воет, отказываясь принимать и прощать. Снаружи лишь медленно прячет изуродованное выброшенными чувствами тело, умывает бледное, некрасивое, искажённое безмолвной мукой лицо и даже не пытается звонить. Он удаляет с телефона любые напоминания об альфе, закрывает дверь оставленным ключом и, бросив его в ближайшие кусты, с одной единственной мыслью, поднимает глаза к безразлично пренебрежительному небу: «За что?».