You're not mine

      Шла уже третья неделя утомительной работы над проектом. К этому времени они могли бы уже заканчивать, но Юнги через раз переносил встречи, действительно совершенно ничего не понимал в этой работе и более того постоянно отвлекал омегу расспросами о ерунде. У Чимина иногда складывалось ощущение, что он специально тянет время. Однако давить на омегу не хотелось, поэтому оставалось лишь терпеть и помогать настолько, насколько позволяло время и силы. Во всяком случае эта работа не доставляла ему таких неудобств, которых он ожидал. Даже наоборот, в вынужденном сближении с Юнги он нашёл определённые плюсы. Например черноволосый был совершенно не против помогать ему с химией и физикой, что для совершенно бездарного в этих предметах Чимина было просто благословением свыше.       Звонок в дверь отвлекает от приготовления закусок и размышлений, пчёлами роящихся в голове. Чимин идёт открывать. Юнги, по самые глаза укутанный в чёрный, массивный шарф, с надвинутой на глаза шапкой, выглядит немного забавно, но омега подавляет улыбку и пропускает гостя, закрывая за ним дверь. — На улице не особо тепло… -бормочет, чуть ёжась от воздуха, проникшего в прихожую через открытую дверь и краем глаза наблюдая, как черноволосый вяло стягивает верхнюю одежду, обнажая худые руки в безразмерном свитере. — Холодина. Угостишь горячим чаем? — омега заглядывает в его глаза, позволяя рассмотреть на дне чёрных зрачков плещущееся неясное тепло. — Конечно, пойдём на кухню. Родители в магазин уехали, поэтому пару часов будем одни. — Шикарно. — лёгкая улыбка трогает тонкие губы, что вынуждает Чимина слегка засмотреться на лицо гостя.       Ему до сих пор немного странно видеть непринуждённо улыбающегося омегу.       Юнги моет руки и садится за стол, сразу обхватывая предложенную кружку тонкими, бледными пальцами. Чимин присаживается напротив, подвигая вторую кружку к себе, тянется за булочкой, начиная жевать. Чай пьётся в тишине, но это почему-то совсем не давит, а даже наоборот — окружает странным уютом и спокойствием. Вообще Чимин успел привыкнуть к компании Юнги, к его особенностям и постоянным взглядам. По сути он не делал ничего плохого и был даже вполне вежлив и мил с ним. В целом, не создавал причин для беспокойства.       Уже в комнате Чимина Юнги сразу же занял ставшее привычным за дни занятий место на стуле, слегка прокашлялся в кулак и, потерев нос, открыл ноутбук. — В общем я набросал вчера вечером кое-что, глянешь? — говорит чуть севшим голосом, поворачивая экран к сидящему рядом омеге. — Да, давай. — подвигается ближе и чуть щурится, вглядываясь в буквы. ***       Работа над проектом отнимает ужасно много сил и уже спустя чуть менее, чем два часа они оба зевают, потирая слезящиеся из-за яркого света монитора, глаза. Тяжёлые тучи заволокли небо, отбирая последние солнечные лучи и дневной свет, холодный ветер бился в окна, вынуждая Чимина сильнее кутаться в домашний свитер и подтягивать ноги ближе к груди. Даже тёплые носки не спасали, было холодно. Да и мрачное давление погоды не слишком настраивало на продуктивную деятельность. Юнги, судя по сухим, синеватым губам, тоже успел замёрзнуть, а вялый, безэмоциональный взгляд выдавал усталость. — Давай я принесу чай и мы посмотрим что-нибудь интересное на кровати. Не хочется тебя по такому ветру отпускать домой. — омега лишь кивает, перенося ноутбук на кровать и начиная искать фильм для просмотра.       Кухня выглядит мрачно и одиноко. На улице злобно воет ветер, безжалостно срывая не успевшую опасть листву, вечерние сумерки сгущаются, словно сжимая дом со всех сторон. Всё это нагоняет на омегу тоску. Ему как никогда не хватает Чонгука и его тёплых, защищающих от всего мира, рук. Нижняя губа начинает жалко подрагивать и Чимин со всех сил переключает внимание на заваривание чая. Однако до конца избавится от отяжеляющих воспоминаний не получаются. Они преследуют его, когда он спит, ест, принимает душ, сидит на занятиях — всегда. Это отбирает последние силы и надежду, что Чонгука удастся просто пережить. Он не высыпается, а грусть, чаще всего, заедает, чуть позже ругая себя же за набранный килограмм. У него осталась лишь надежда, что пирожные сделают его жизнь чуть слаще. Очень глупая надежда. ***       Юнги удивлённо вскидывает брови, видя огромную тарелку, переполненную закуской к фильму. — Это куда столько? Мы и за весь вечер это не съедим… — Чимин чуть краснеет, небрежно махая рукой и забираясь в купол из одеяла.       Они немного ворочаются, пока наконец не находят удобное положение под тёплым навесом. Бок о бок, под одеялом, накинутым на плечи, намного теплее и Чимин непроизвольно прижимает замёрзшие ступни к ногам омеги, сплетая их конечности.       Фильм нагоняет уютной сонливости. Юнги выбрал что-то семейное, драматичное, про собаку в период «золотой лихорадки». Чимину удивительно осознавать, что подобное может быть ему интересно. Так или иначе, почему-то в груди теплеет от осознания, что он, с каждым днём, всё ближе и ближе подбирается к разгадке этой личности, ранее нагоняющей страх. — Чимин, это твой пятый эклер… Тебе не станет плохо? — Юнги рассматривает чуть растерявшегося от такого вопроса омегу.       Чимин неловко смотрит на сладость в своей руке. Действительной пятый? Когда он успел столько съесть? — Не знаю… Фильм просто интересный, поэтому и не заметил, как запихал в себя столько. — смущённо укладывает остаток сладости на край тарелки, пытается вытереть пальцы о лежащую на ней салфетку.       Юнги глухо посмеивается, мягко дотрагивается до его губ, вытирая остатки крема. Его пальцы чуть холодные, шершавые, но почему-то очень бережные, поэтому Чимин позволяет позаботиться о себе. — Неряха. — Юнги избавляется от крема со своих пальцев, быстро слизав его и возвращает внимание к фильму.       Чимин слишком долго смотрит на аккуратный профиль и лишь затем краснеет от его действий, пытаясь спрятать собственный румянец в стене экрана, а неловкие мысли — в событиях фильма.       Уже вскоре он льнёт ближе, обнимает худой торс руками, укладывая голову на небольшое, но почему-то крайне удобное, плечо. Запах тлеющей древесины убаюкивает, поэтому он позволяет себе смежить уставшие глаза. Юнги греет и словно создаёт вокруг маленькую зону комфорта. Его хрупкое тело приятно лежит в руках, что Чимин понимает уже на грани сна и яви.

***

      По экрану ползут титры и Юнги наконец отвлекается, поворачивая голову к омеге, который последние двадцать минут почти неподвижно лежал у него на плече. — Чимин… — резко прерывается, понимая, что тот спит и не слышит.       Его лицо расслабленное и спокойное, нежная кожа выглядит безупречно при потускневшем свете экрана, пухлые губы очаровательно приоткрыты. Лёгкая улыбка трогает губы и Юнги бережно укладывает аккуратное тело на кровать, нависая и смахивая пушистую прядь с умиротворённого лица. Какое-то время он позволяет себе рассматривать Чимина так близко, исследовать уже полюбившиеся черты, вдыхать нежный, яблочный аромат.       Омега просто прекрасен, однако Юнги не может избавиться от странного, скребущего чувства под рёбрами. В нём что-то не так, что-то изменилось в его Чимине. Тогда, летом, всего два месяца назад он был иным, его взгляд, поведение, даже нотки в аромате. Это гнетёт, тревожит, ведь омега всегда был немного особенным для него, почти бесценным.       После переезда в Корею Юнги долгое время чувствовал себя лишним, словно выброшенным за пределы мира, отставшим от жизни. Лишённый друзей, близких связей и привычного окружения в таком уязвимом возрасте. Родители много работали и не могли обеспечить ему комфортное пребывание в резко изменившейся среде. Им было не до него, но Юнги их никогда не винил, прекрасно понимая, что сам не желает навязывать любимым отцам свои подростковые проблемы.       Чимин стал его первым знакомым в Сеуле. Он отличался от одноклассников, ребят с курсов по рисованию и просто прохожих. Он был красив, молчалив и немного обособлен, был словно выше происходящей вокруг суматохи обыденного мира. Юнги не мог не замечать его аккуратно обрамлённую густыми волосами макушку среди толпы спешащих школьников, не мог не засматриваться на нежные, полные завораживающей грации, черты. Со стороны омега казался неземным в своей красоте, но окончательно пленило, конечно, не это.       Благодаря дружбе их о-пап им пришлось сблизиться. Юнги опасался, что сложившийся образ Чимина рухнет, стоит ему увидеть омегу вблизи, поговорить с ним, узнать, что скрывается за красивой обёрткой. И опасения были не напрасны. Отчасти. Чимин оказался скромным и словно чуть замкнутым, куда менее возвышенным, чем мог казаться. Каким-то простым и словно глуповатым на первый взгляд. Однако это оказалось иллюзией. Он был роскошной красоты птицей в клетке, но даже не смотря на своё заточение, не стремился к свободе. Что было странно, ведь Юнги явно видел в глубине его глаз не высвобожденную страсть к простору и своеволию. Омега, казалось, таил целый новый мир под своей скорлупой идеального сына, прилежного ученика и добропорядочного молодого омеги. И этот мир был недосягаем для Юнги и всех остальных, а потому — бесценен.       Однако Чимин прятался от него, не позволяя получить больше, чем пустая вежливость. Чимин был бесконечно привлекателен своей тайной, видимой лишь Юнги. Казалось, он, рано или поздно раскроется, явив миру что-то поражающее воображение, что-то, что является естественной его сутью, но что-то, что подавлялось окружением и чужими ожиданиями. Юнги ждал, наблюдая за ним, против воли утопая в глубине чужих глаз. Пытаясь найти разгадку и скрасить ожидание бесконечными рисунками. Он и не мог сказать, сколько их было, не мог и обозначить своё отношение к омеге, сказать, зачем рисует и почему именно Чимин. Он был готов описывать свои чувства и поступки бесконечно, но всё это сводилось к одному и не могло дать полноценного понимания истинных его намерений и ожиданий.       Чимин отчасти был его музой, отчасти — объектом изучения, отчасти — идеалом. Всем, и одновременно — лишь одним из множества украшений мира, а для Юнги мог быть лишь мимолётным увлечением.       Однако сейчас на сердце почему-то было неспокойно. Раньше он считал, что изменения омеги, явление потаённого в его глазах огня — это то, свидетелем чего он хочет стать. Однако сейчас, чувствуя горчащие нотки яблочного запаха, поглаживая пальцами нежные, миниатюрные руки, Юнги чувствует, что не готов отпустить Чимина, к которому привык. Его пугают незримые пока, но ощутимые, как отравляющий тело яд, изменения. Он как никогда боится разочароваться, поэтому целует чуть пухлые, нежные пальцы, желая навсегда запомнить Чимина таким, принадлежащим ему, совершенно идеальным и правильным, глубоким, но не до конца раскрытым. Возможно, непостижимым.