You're not mine

      Миндже с тихим шипением выдыхает воздух, переворачиваясь на бок и морщась от тупой боли, особенно сильно пронзающей некоторые участки тела. Она жалела и даже ненавидела, что отделалась лишь серьёзными ушибами. По крайней мере так сказал врач. Сказал, будто не она потеряла в этой аварии ребёнка. Будто его и не было. Что-то внутри неё надеялось на то, что так и есть. Что не было Чонгука, беременности, не было вернувшегося спустя столько лет Тэхёна. Вся эта череда событий и выборов вела к этому. К одному исходу для всех троих.       Ни она, ни Тэхён, ни чёртов Чон Чонгук просто не заслужили, чтобы всё сложилось иначе. Они платят за свои ошибки, за эгоизм, за ложь, за маски, которые носили так долго. Глаза закрываются, грудь сотрясают бессильные, жалкие рыдания. Так больно… Так больно осознавать, что винить, осуждать… Просто некого. Тогда, три года назад, она пошла на поводу родителей и обвинила во всём Тэхёна. Да, смерть своего первого ребёнка она повесила на шею альфы. Так было проще жить дальше. Жить, делая вид, что она не виновата. Ведь все вокруг — друзья, родители — убеждали в обратном, а она и верила, кивая головой, как марионетка. Лишь бы не окунаться в этот омут сожалений и вины с головой.       Так глупо, особенно учитывая, что все эти годы она прекрасно понимала, что лишь убегает и прячется. Что врёт в первую очередь себе. Поэтому Тэхёна было так легко простить, поэтому они и попробовали сначала. Потому что она надеялась сделать собственную вину уже не важной, надеялась получить второй шанс на счастливую жизнь с любимым альфой. Просто забыть о прошлых ошибках, потеряв воспоминания о них где-то в беспечном настоящем.       Но это не так работает. Никогда так не работало. Беги, не беги — так или иначе окажешься распятым на алтаре расплаты. Окажешься, а потом будешь глотать собственные колючие ошибки. Ещё и с добавкой. Щедрость судьбы в таком не знает границ. И Миндже всегда это понимала. Где-то в глубине души.       Она разлепляет влажные ресницы, безразлично рассматривает яркую кожуру принесённых заботливыми родственниками и друзьями фруктов. Чонгук так и не пришёл. Ей сказали, что он сидел первые часы в коридоре, а после ушёл. Сказали, что выглядел он неважно. Она надеялась, что он вернётся навестить её в больнице. Но эта надежда, как и многие подобные её до этого, оказалась тщетной. Миндже старательно убеждает себя уже второй день, что ей не больно и в общем-то плевать. Чонгука она не любит, а значит и желать видеть его не должна. Но почему-то желает. Внутри почти нестерпимо горит жажда понимания с его стороны, скупой ласки, утешения. Это разрушает. Она никогда не хотела быть зависимой от альфы, но их общее горе так или иначе взрастило в ней нужду получить утешение и прощение от отца своего ребёнка. В конце концов это был их ребёнок. Она глупо надеялась, что сможет оставаться хладнокровной к этому факту.       В погоне за призрачным, навязанным «семейным счастьем» она совсем забыла о том, что Чонгук — не просто декорация. Он такой же человек. Явно со своими проблемами и мыслями. У него и чувства есть, чувства, которые она никогда не пыталась понять, которыми никогда толком и не интересовалась. А потому за столько времени так и не разглядела в нём ничего, кроме способа достижения желаемого. Очень-очень глупо. Иначе и не скажешь. Чонгук — не просто вещь или факт, она добровольно присудила ему слишком значимую роль в своей жизни, чтобы так легко и необдуманно обращаться с альфой, ни во что его не ставить. Просто использовать, тем самым делая хуже и себе, и ему. Неужели оно того стоило? Неужели после всего сделанного она правда надеялась, что у них получится семья? Семья?! С каких пор она так легко обнулила это слово, сделала пустышкой? Да и ей ли не знать, что ребёнок для отношений — проверка на прочность, а не чудодейственный клей? Так почему посмела использовать беременность для какой-то призрачной выгоды? С надеждой на что она это делала? Они с Чонгуком не стали бы для него хорошими родителями. Ребёнок достоин видеть пример любящей семьи, доверия, понимая, искренности, любви. Из иного не выходит ничего хорошего. Так чего она ожидала? Что Чонгук полюбит её? Стерпится — слюбится? Что они смогут играть в счастливую семью, как делают дети? Всё это так жалко… Просто раньше ей казалось, что брак из необходимости или расчёта — хорошая идея. Стоит ли удивляться, что она ошибалась?       Дрожащие пальцы накрывают чуть влажный от испарины лоб. В висках отдаётся тупой болью. Слишком много мыслей и сожалений свалилось после аварии. Она запуталась, потеряла нить, которая до этого упорно вела её, убеждая: «Ты хочешь этого. Это то, что тебе нужно». Ничего ей было не нужно. Ни от Чонгука, ни от их отношений. Все её желания, стремления, связи — макет поведения, навязанный, кто бы мог подумать, любящими родителями. И почему она не замечала, что их стремления сделать лучше медленно, но верно загоняют её в болото? Была слишком слаба или беспечна? А может не хотела замечать истинного положения вещей? Ведь куда проще идти за косточкой, зажатой в ласковой руке хозяина, чем пытаться найти её в груде вонючего мусора. С другой стороны найденная косточка — своя. А это, так или иначе, всегда самый верный путь. Тем более, что никто не говорил, что идти по нему будет легко.       Она находит силы перевернутся, подложив под щёку ладонь с прохладными пальцами. Белое, скучное, пахнущее лекарствами окружение давит, и она прикрывает глаза, желая забыться беспокойной дрёмой. «А что с Тэхёном?» Мысль довольно резко врывается в сознание, скребёт изнутри измученные мозги. Она мучительно морщится, разлепляя веки. С Тэхёном… Пальцами чуть стискивает край пахнущего свежестью одеяла. Она его не винит. Да, вот так просто. Раньше она безусловно обвинила бы его во всех произошедших бедах, но сейчас повторяться как-то нет желания. Да и разве не она сама целовала его, обещая туманное совместное будущее? Разве не она сама села на мотоцикл и была беспечна? Конечно она. И толку отрицать свою причастность нет. Они не в суде, в выигрыше никто так или иначе не останется.       Да и не осталось у омеги сил кого-то винить, биться головой о стену и что-то доказывать. Себе, окружающим. Ей не за что бороться, сейчас у неё ничего нет. Родители — Лживые манипуляторы. Зато заботливые и любящие… Важно ли это, когда результат их любви такой? А виноваты ли только они в том, что имеет их дочь сейчас? Вряд ли, в конце концов финальное решение они всегда оставляли ей. Хотя даже при этом святыми их не назвать. Тэхён? Такой же влюблённый и беспечный, бесконечно эгоистичный в своей любви, ослеплённый ей. Виновен и невиновен также, как она сама. Чонгук? Марионетка, которую она сама втянула в игру, тем самым позорно проиграв. Слишком управляемый, это приносит проблемы — факт. Виноват в том, что поддался манипуляциям. Не его вина, что не оставили выбора.        Забавно. Под кого не копай — виноваты все без исключения. И при этом вина каждого легко подвергается сомнению. Не сделай тот этого, не получилось бы у другого и так далее… Замкнутый круг. Только вот все эти стрелки, грузы вины, сожаления, которые бесконечно можно метать с одного на другого, — всё это ничего не стоит. Оно ничего не изменит, ни к чему не приведёт. Единственное, что она может сделать для себя и своего будущего — построить новый план действий и собрать настоящую себя по кусочкам. Звучит проще, чем окажется на деле. Она прекрасно понимает, но и лёгкого результата не ждёт. Однако стоит начать уже сейчас. Миндже уже теряла года в трусости и податливости. Больше не хочет.       Слушая раздражающие гудки она почти не сомневается. Совершать ошибки после всего случившегося не страшно. Сложно представить, что может быть хуже, она ведь и так в омуте с головой. Наконец альфа отвечает. Миндже лишь на мгновение тревожит его неровный, нездорово хриплый голос. — Чонгук, ты нужен мне. И нам нужно серьёзно поговорить. Пожалуйста. — звучит отрывисто и жалко, но сейчас нет никакого смысла в напускном пафосе, в том, чтобы просчитывать наперёд и звучать независимо, когда это не так. — Я? Конечно, да, я приеду. Сегодня. Поговорить? — следует рваная пауза и тяжёлый вздох — Да, это точно необходимо… — он чуть путается в словах и ударении, несмотря на трезвость. Это действительно поселяет в груди девушки прохладу тревоги. — Спасибо. — она прерывает звонок, чувствуя после минутного смятения и тревоги странное приятное тепло в груди, вызванное ожиданием разговора.       Впервые за долго время в ней цветёт осознание, что она поступает правильно. Что её действия — отражение желаний и целей, принадлежащих ей. Не кому-то другому. Оказывается, быть собой — сложно, отчасти болезненно, но необходимо. И отдаёт сладким послевкусием. В 25 она наконец-то учится жить по-своему, говорить правду, даже если тяжело и не выгодно. А она действительно собирается рассказать правду. И ей не страшно потерять всё, чего она до этого добивалась неделями.