Мы встретимся с тобой на рассвете

      «Когда-нибудь мы вырастем и сделаем так, чтобы мама была самой счастливой женщиной во всей Индире».       Это было данное ими самим же себе важное обещание, которое они оба изо всех своих детских сил старались выполнить. Сильно устающая на работе Агата нарадоваться не могла, глядя на своих трудолюбивых детей, что внезапно с невероятным жаром приобщились к домашним делам, стараясь ей в чём-нибудь, пусть и совсем не большом, да помочь. Хоть поначалу у них это и получалось как-то неловко, и не только «первый блин» был у них «комом», но они не бросали свои попытки, с невероятным упорством продолжая стараться и прикладывая такое усердие, что женщина просто не могла позволить себе ругать их за случавшиеся неудачи. Осколки разбитой посуды она встречала лёгкой улыбкой, ведь та билась только лишь к счастью. В процессе готовки нечаянно испортили еду? Что же, она послужит прекрасным удобрением для их небольшого огорода. Случайно порвали простынь при стирке? Не стоит печалиться, ведь появился лишний повод научить детей шитью.       Постепенно, шаг за шагом Агата обучила своих детей многим премудростям по уходу за их небольшим домом, но ещё большему они обучились сами, пока оставались дома совсем одни, что начало происходить всё чаще и чаще. Вскоре после похорон мужа Агате удалось найти себе работу прачкой в Индире. Платили ей совсем немного, однако у прачек имелась возможность оставаться на работе допоздна, чтобы заработать немного больше, по этой-то самой причине ей и приходилось пропадать в городе целыми днями. Возвращалась домой женщина лишь к позднему вечеру, уставшая, но невероятно довольная появлению пары медных монет в прежде пустующем кошеле, которые можно было потратить на не перестающих радовать её детей.       Один день стремительно сменялся другим, незаметно для всех закончилось тёплое лето, сменившись на прохладную осень. Их небольшой, на скорую руку разбитый огород принёс им на зиму совсем немного мелких овощей. Хорошо понимая, что если она не постарается и не заработает хотя бы немного больше денег, то зимой наступит момент, когда им просто будет нечего есть, Агата начала работать за двоих, а то и за троих. Возвращаясь глубокой ночью домой, она съедала заботливо оставленный детьми ужин и, еле слышно, чтобы не разбудить спящих детей, пожелав им сладких снов, тут же засыпала, стоило её голове коснуться подушки. Волновавшийся же за мать Пири мог позволить себе спокойно заснуть только тогда, когда услышит тихое сопение вернувшейся домой матери. В ином же случае он вертелся в кровати, не в силах заснуть из-за охватывающего его каждый раз беспокойства.       Следом за осенью незаметно в свои права вступила и зима.       В год смерти их отца зима выдалась на удивление снежной, и потому дети, быстро справившись со всеми домашними делами, каждый день сразу уже убегали на задний двор. Их забава была одновременно проста и невероятно весела – забросать друг друга снежками. Победивший же в этой игре объявлялся свободным от всех домашних забот, а также одаривался правом закопать в снег несчастного проигравшего.       В тот день, ощущая предательски проникший за шиворот холод, Пири лежал в снегу, отчаянно пытаясь отбиться от навалившейся на него сверху Эиры, что в пылу игры разумно, как она думала, посчитала, что закопать на порядок более слабого, чем она брата в снег можно и без предварительной битвы в снежки. Раздающийся с заднего двора детский звонкий смех был такой громкий, что, казалось, даже маленькие тусклые звёзды на чёрном небе завидовали детям, видя, как сияют от счастья их покрасневшие на холоде лица. То был действительно очень хороший день. Никто бы и не подумал назвать его предвестником грядущих, далёких от радости событий.       Последовавшее за тем днём утро встретило проснувшегося раньше обычного Пири тяжёлым сухим кашлем сестры. С трудом приподнявшись с постели, он, нахмурив светлые брови, огляделся по сторонам, первым делом заметив, что их мама уже успела уйти на работу. Вновь недалеко от него раздался глухой кашель. Вздрогнув и повернувшись на звук, он увидел бледное измученное лицо Эиры, всё тело которой било крупной дрожью.       Пири ещё долго считал тот день одним из самых страшных дней в своей жизни. Глядя на искривлённое в ужасной гримасе страданий лицо измождённой сестры, которая, казалось, не прекращая ни на мгновение, всё продолжала и продолжала тяжело кашлять, он с ужасом осознавал свою совершенную беспомощность и бесполезность. Единственное, что он мог тогда делать, так это судорожно бегать из кухни в спальню и обратно, дрожащими руками меняя очередной импровизированный холодный компресс, что на самом деле был первым попавшим куском ткани, что он окунал в холодную воду. Далеко не сразу, но он вспомнил про скудные остатки молока, которые тут же принялся греть, а потом поить ими сестру, которая каждый раз начинала брыкаться и пинаться, а потом, ослабнув, вновь успокаиваться. Но и тогда она всё равно продолжала мучительно кашлять. А Пири, сидя на пыльном полу возле кровати содрогающейся в очередном приступе кашля сестры, смотрел в окно, с нетерпением ожидая того момента, когда их мама наконец-то вернётся домой и поможет сестре. У неё же это получится? У неё не может не получится.       С приближением вечера Эира задремала. Покачиваясь, мальчик медленно вышел из спальни и тяжело опустился возле табурета на деревянный скрипучий пол. Прижав ноги покрепче к груди, Пири сидел на кухне и тревожно прислушивался к тяжёлому кашлю сестры, каждый раз вздрагивая и бросая жалобные взгляды на всё ещё закрытую входную дверь.       В тот злополучный день Агата вновь решила взять дополнительную работу и потому вернулась домой глубокой ночью. Боясь разбудить детей, что должны были по своему обыкновению уже давно спать, она тихонько приоткрыла скрипучую входную дверь и сделала небольшой шажок внутрь дома, ступая на деревянные половицы и тут же оказываясь в крепких объятиях надрывно плачущего сына, сразу начавшего что-то невнятно ей говорить, утягивая её в сторону спальни. Затем она услышала тяжёлый кашель, исходивший оттуда, и мгновенно догадалась, что произошло.       Ощутив, что мама довольно настойчиво отодвинула его от себя, Пири поднял на неё полный слёз, но невероятно счастливый взгляд, радуясь тому, что она наконец-то вернулась домой. Агата почти бегом прошла в спальню, а Пири так и остался стоять на кухне, отчего-то боясь даже смотреть в сторону спальни. Теперь-то всё должно закончиться. Они её дождались.       Ужасная боль внезапно пронзила его тело. Прижав руку к груди, Пири начал тяжело дышать, ощутив неприятное тянущее чувство в районе сердца. Сглотнув вязкую слюну, мальчик опустился на колени и крепко-крепко зажмурил глаза, мысленно прося Луну о помощи. В следующее мгновение мимо него пронеслась мать, ни на единый миг не обернувшись к нему. - Я в город за лекарем, а ты пока следи за сестрой, - бросила женщина через плечо, раскрыв дверь и впуская в дом холодный зимний воздух. Следом за этим дверь с оглушающим звуком захлопнулась. Пири вновь остался один на один с больной сестрой.       Мальчик пару секунд растерянно продолжал смотреть на потемневшее от старости дерево двери, а потом перевёл взгляд на пыльный пол, сжав ладони в кулачки. Значит, это всё-таки не конец. Всё действительно очень серьёзно. Неуверенно встав с пола, он, покачиваясь, шаркающим шагом прошёл в спальню, остановившись в дверном проходе. Возле кровати сестры находился табурет, на котором стоял фонарь, освещавший своим тёплым светом невероятно бледное измученное лицо Эиры, по которому стекали крупные капли пота. Она вновь тяжело закашляла, отчего Пири вздрогнул. Резко выдохнув, он подошёл к сестре и присел к ней на кровать, беря её за невероятно горячую руку. - Ты бы только знала, как сильно я хочу тебе помочь, Эира, но я ничего не могу сделать, - тихо произнёс он, кусая до крови нижнюю губу. - Но ты не волнуйся, хорошо? Мама уже побежала в город за лекарем, он-то уж точно тебе поможет. Эира, эй, ты же слышишь меня? Всё обязательно будет хорошо, я тебе обещаю. Честно – честно. - Пи...- Эира разомкнула сухие, покрытые коркой губы и приоткрыла глаза. – Пить... Хочу... – её мечущийся взгляд всё никак не мог сконцентрироваться на взволнованном брате, говорила же она явно через силу. После охрипшим голосом произнесённых слов девочка вновь глухо закашляла, крепко зажмурив заслезившиеся красные глаза. - Сейчас! Подожди, – Пири тут же сорвался с места и побежал на кухню, где должно было остаться ещё немного тёплого молока. Перелив остатки в глиняную чашку, он устремился обратно в комнату, стараясь по дороге не разлить молоко. Поставив чашку возле фонаря на табурет, мальчик помог сестре немного приподняться и приблизил к её лицу чашку. По всему её виду было ясно, что ей невероятно тяжело было даже говорить, не то чтобы держать дрожащими от слабости руками полупустую чашку. Поэтому Пири по мере своих сил помог ей, придерживая и сестру, и чашку. – Пей-пей. Всё будет хорошо, слышишь, Эира? Мама знает, что делать. Ты обязательно выздоровеешь.       Так они и сидели в обнимку в полной тишине, пока дверь их дома вновь с шумом не раскрылась, впуская внутрь их мать и невысокого худого мужчину с идеально выбритым лицом и небольшой, но довольно-таки увесистой сумкой, за сохранностью которой он с самым внимательнейшим образом следил, аккуратно поставив её на стол, предварительно придирчиво осмотрев его, а затем начав снимать свою верхнюю одежду. Их мать, сняв дрожащими от волнения руками свою тёплую одежду, принялась помогать мужчине, немного поторапливая его неспешные движения, но он вопреки её спешке всё так же оставался совершенно спокоен, а все его движения размерены и точны.       Пири заботливо уложил сестру, подправив одеяло, и выбежал на кухню, сталкиваясь в дверном проёме с лекарем, тут же отступившим от него на пару шагов и недовольно сверкнувшим своими маленькими глазами. - Молодой человек, будьте добры не мешаться, - строго произнёс он, покачав головой, и прошёл мимо него в спальню. – Вместо того, чтобы врезаться в людей, лучше принесите побольше фонарей, я ничего не вижу в такой темноте. Это больная? - Да-да, это она, моя дочь, Эира. Пири, не стой на месте и принеси все свободные фонари и побольше свечей, - взволнованно пробормотала женщина, следуя за лекарем. – Она очень тяжело кашляет...       Ощутив, будто его окатили холодной водой, мальчик тут же рванул с места в поисках всех переносных фонарей, которые были у них в доме. Постепенно в спальне их становилось всё больше и больше, пока они не заняли все тумбы и принесённые с кухни табуреты со стульями. Доктор же тем временем с мрачным выражением лица внимательно осматривал и выслушивал девочку, качая головой и хмуря седые брови. Каждый раз замечая, Пири ощущал усиливающееся в груди волнение, с которым совершенно не знал, как бороться.       Мысли сменялись в его голове совершенно хаотично, однако волнение за сестру затмевало их все. Лишь каким-то чудом в череде его мыслей возникло обрывочное воспоминание об ещё одном старом фонаре, что давно всеми позабытый хранился в небольшом сарае возле их дома. Быстро накинув сверху старый потрёпанный полушубок, Пири выбежал из дома, совсем позабыв закрыть за собой дверь.       В сарае не хранилось ничего ценного, поэтому они никогда не запирали его. Внутри стоял стойкий затхлый запах, в воздухе ощущалась пропитавшая насквозь это место пыль. Они и правда давненько не заходили внутрь. Покопавшись в запылённых вещах, Пири довольно быстро отыскал слегка покорёженный фонарь и, крепко его к себе прижав, побежал обратно домой.       Выдыхая белые клубы пара, мальчик подбежал к приоткрытой входной двери, где вновь столкнулся с хмурым доктором, который с явной читавшейся брезгливостью во взгляде посмотрел на покрытого с ног до головы пылью и грязью мальчика, державшего в руках нечто, когда-то давно, возможно, бывшее фонарём. Еле слышно пробормотав под нос что-то про «уличных оборванцев», мужчина скорым шагом направился прочь от их дома, заботливо придерживая свою увесистую сумку. Проводив его растерянным взглядом, Пири, спотыкаясь о собственные ноги, побежал внутрь дома.       Остановившись в дверном проёме между кухней и спальней, мальчик увидел, как его мать, еле слышно что-то повторяющая себе раз за разом под нос, одевала из последних сил державшуюся на ногах Эиру, которая была необычайно бледна лицом. Кое-как с помощью матери надев тёплое зимнее платье, девочка вновь зашлась в тяжёлом глухом кашле, сгибаясь пополам и опускаясь обратно на кровать. - Не стой в дверях, Пири, лучше помоги мне собрать вещи для Эиры, - Агата старалась поддерживать спокойный и рассудительный вид, однако в её голосе всё же прорывались немного нервные нотки, а в глубине её потемневших глаз скрывались еле сдерживаемые слёзы.       Мальчик довольно резко пару раз кивнул головой, тут же начав судорожно думать, какие вещи могут понадобиться сестре. Но куда Эира уходит? Она ведь больна, зачем ей идти на холод, если можно остаться дома, в тепле. Растерянно замерев, Пири обернулся к матери с немым вопросом, отразившимся на его лице, но суетящаяся вокруг дочери Агата не обратила на это никакого внимания. - Мама, а куда Эира идёт? – нахмурившись, женщина повернулась к сыну, услышав, что тот её позвал, но тут же отвела взгляд, целиком сосредоточившись на заматывании больной дочери в бесконечное число шерстяных платков, чтобы та не замёрзла. - Лекарь сказал, что не сможет ничем помочь Эире в таких условиях. Но мне... Мне удалось договориться с ним, чтобы её взяли на лечение в лечебницу. Не бойся за неё, сынок, там ей точно станет лучше, - не было понятно кого она пыталась успокоить этими словами больше, себя или сына. В тот мучительный момент они оба нуждались в этом.       Когда Эира была наконец-то одета, а её вещи собраны в небольшой узелок, дочь, находящуюся то ли в полусне, то ли в полубреде, подняла на руки Агата, поместив её себе за спину и привязав к себе для уверенности, что она не упадёт по пути, верёвкой. Всё это время продолжавший держать в руках узелок с немногочисленными вещами сестры Пири с волнением переводил взгляд с матери на сестру, с силой сжимая грубую ткань узелка. - Вроде хорошо закрепила... Пири, давай сюда узелок, - проверив крепость верёвки, Агата кивнула в сторону узелка, придерживая безвольно свисающие ноги дочери своими руками. - Мама, а как же я? Разве я не пойду с вами в лечебницу? – с растерянным выражением лица Пири сделал шаг по направлению к ним, но тут же замер, встретившись с направленным прямо на него строгим взглядом матери, на заметно постаревшем за последние месяцы лице которой в то мгновение стали особенно заметны чёрные круги, залёгшие под глазами. - Сынок, внимательно выслушай меня. Сейчас ты останешься дома, не гоже тебе, ребятёнку совсем, по больницам разгуливать, ещё хворь какую подхватишь. Мне будет гораздо спокойнее, если ты побудешь пока дома. Хорошо? – хоть Агата и пыталась говорить уверенно, однако её слова всё равно были преисполнены волнением, а в голосе сквозила невероятная усталость. Закусив губу, Пири кротко кивнул, сдерживая рвущиеся слёзы, и помог матери покрепче взяться за узелок. – Не плачь, мамин ты растрёпанный воробушек. Я постараюсь как можно быстрее вернуться домой, не теряй меня, сынок. - Как скажешь, мама. Я буду ждать тебя и Эиру дома, - ещё раз кивнув матери, Пири резко отвернулся от них, шмыгая носом и размазывая по лицу рукавом полушубка всё же полившиеся слёзы. Тихо вздохнув, женщина слабо ему улыбнулась и вышла из дома.       Входная дверь захлопнулась, оставив Пири совсем одного. Простояв совсем немного на кухне, Пири резко распахнул дверь и выбежал на улицу. По узкой, протоптанной ими же с сестрой в самом начале зимы тропинке, немного покачиваясь то в одну то в другую сторону, вдаль удалялась тёмная фигура его матери, держащей больную сестру. У Агаты не осталось свободных рук, чтобы держать фонарь, потому дорога перед ней была окутана тьмой, и лишь луна слабо освещала ей путь. Пири ещё долго смотрел им вслед, пока их силуэты полностью не скрылись за стволами деревьев.       Потеряв их из виду, он обратил взгляд к луне и, крепко зажмурив глаза, начал мысленно произносить выученные когда-то давно под чутким руководством матери слова молитвы. Мысли его путались, то и дело перепрыгивая от стройных строк молитвы к воспоминаниям о тяжёлом кашле сестры и измождённом лице матери. Решив, что так Луна его не услышит, а если и услышит, то разгневается, заметив в его молитве ошибки, мальчик начал повторять слова молитвы вслух, чётко проговаривая каждое слово. Он повторял молитву раз за разом, пока его голос совершенно не охрип. Как сильно замёрз, он ощутил только тогда, когда замолк. Обняв себя самого за плечи, Пири вернулся в дом, плотно закрыв за собой входную дверь.       Не найдя в себе сил, чтобы раздеться, мальчик, покачиваясь, прошёл в спальню и тяжело опустился на кровать, прислонившись спиной к стене и прижав колени к груди. Окружившая его плотным кольцом тишина с невероятной силой давила на него. Раньше в их доме никогда не было так пугающе тихо. В нём всегда раздавался либо громогласный смех вернувшегося с очередного обхода отца, либо тихая песня готовившей обед матери, либо восторженный голос пришедшей из Индиры сестры. Сейчас всего этого не было, осталась лишь оглушающая тишина и редко раздающийся скрип старого дерева, заставляющий Пири каждый раз вздрагивать и поднимать взгляд в сторону закрытой двери.       С тихим стоном завалившись на бок, Пири лёг, попытавшись заставить себя заснуть, но сон упорно отказывался приходить к нему. В ушах глухо билось собственное сердце, а образ матери с сестрой всё никак не хотел уходить из его мыслей. Покрепче обняв подушку, мальчик крепко-накрепко зажмурил глаза и вновь начал повторять молитву раз за разом, пока его язык не начал заплетаться, а глаза - сами собой закрываться. Он заснул.       Ему снился очень тёплый и мягкий сон. Его окружал нежный запах бессчётного числа незнакомых ему цветов, обладающих маленькими нежно-розовыми лепестками. Пири медленно открыл и закрыл глаза. Он прекрасно осознавал, что всё, его окружающее, это самый обыкновенный сон, но обнимающему его со спины печальному человеку Пири об этом говорить не собирался, боясь того, что он расстроится только больше, стоит ему прознать об этом. - Цветы никуда от тебя не денутся, такова уж их природа. Лучше посмотри сюда внимательнее. Навряд ли ты видел подобную вещь раньше. Это музыкальный инструмент, он называется окарина, - возле уха мальчика раздался приятный мужской голос. Будь Пири немного постарше, он назвал бы его не просто приятным, а завораживающе глубоким, утягивающим на самое дно, казалось бы, бездонного омута. Но Пири был ещё слишком мал, поэтому он просто послушно со всем имеющимся у него вниманием посмотрел вперёд, где пара рук, прежде обнимающая его, держала странную вещь, которую Пири и правда прежде никогда не видел. Чуть нахмурив светлые брови, мальчик со всей серьёзностью принялся разглядывать её, вместе с тем замечая странные ветвистые рисунки, будто сияющей золотистой краской нанесённые на тыльную сторону ладоней, расслабленно держащих окарину. – Когда же это произошло? Я уж и припомнить не смогу. Тогда скажу так, когда-то давным-давно, сидя на берегу озера, я услышал шум листьев, что качались на ветру, и подумал о том, что было бы забавно поймать его в глиняную бутыль. Забавно, что по итогу у меня получилось создать нечто подобное, - за спиной Пири раздался тихий, немного печальный смех. – Столько лет прошло с тех самых пор, когда я в последний раз играл на ней... - А почему ты на ней так давно не играл? Я никогда не видел, чтобы на чём-то таком играли уличные музыканты. Сыграй для меня что-нибудь, пожалуйста, - с небольшим нетерпением в голосе произнёс мальчик, пытаясь обернуться к мужчине, но руки того специально или же нет, но мешали ему это сделать.       Удивительно, но Пири, всегда обращавшийся к старшими так, как учили его родители, со всем почтением и уважением, общался с человеком, которого впервые видел, как со старым другом или даже когда-то утерянным близким родственником. И это не казалось ему чем-то странным или неправильным, да и сам мужчина не обращал на его, как казалось Пири, чересчур неуважительный тон ровным счётом никакого внимания. - Боюсь, за прошедшие года я растерял всё своё когда-то имевшееся мастерство, но раз ты так просишь... А-ха-ха. Только предупреждаю, не жалуйся мне потом, что у тебя уши заболели из-за моей отвратительной игры, - мужчина тихо усмехнулся, и руки с окариной пропали из поля зрения мальчика. Тепло, которое Пири ощущал спиной, тоже исчезло. Внезапно он оказался «свободен», но эта «свобода» была холодной и неприятной. Мальчику захотелось, чтобы его вновь крепко обняли, но Пири сам попросил его сыграть.       Недалеко, откуда-то из-за спины мальчика раздалась тихая, лёгкая мелодия, которую тут же подхватил дующий с озера прохладный ветерок и унёс её в далёкие дали. Прежде Пири не замечал, что рядом с ними находилось озеро с кристально чистой водой. Вспомнив, что он давно не бывал на озёрах, мальчик вскочил на ноги и побежал к нему. Этот берег и голубое озеро казались ему смутно знакомыми, однако вспомнить, где именно он их видел, Пири не смог. Возможно, перед ним находилось одно из великого множества безымянных озёр Индиры, но отчего-то мальчику казалось, что оно чем-то да отличалось от них всех, но вот понять, чем именно, у него всё никак не получалось.       Сняв ботинки, он по щиколотку ступил в озеро. Вода в нём оказалась не только чистой, но и невероятно тёплой, будто озеро было котлом, а под ним находился большой костёр, греющий воду внутри него, или же... Пири, тут же решив проверить посетившую его голову мысль, поднял взгляд на непривычно яркое голубое небо, на котором, к его большому удивлению, не было ни единой звезды. Лишь один невероятно большой яркий шар, от которого исходил слепящий свет. Глаза мальчика, неотрывно глядящие на него, в скором времени начали слезиться, но Пири всё равно продолжал смотреть, пока ему на глаза не опустились чьи-то тёплые руки. - Не глупи, дитя, глаза заболеть могут, если долго будешь на него смотреть, - вновь раздался рядом с ним приятный мужской голос. Пири положил руку на чужую ладонь и постарался аккуратно убрать её, чтобы посмотреть не столько на яркий шар, сколько на вновь заговорившего с ним мужчину. - А что это такое на небе? – щурясь из-за слепящего света, исходившего от яркого шара, Пири увидел неясный силуэт мужчины, по плечам которого струились светлые волосы, от которых исходило слабое сияние, ощущавшееся куда мягче и приятнее того яркого «острого» света. - Ты говоришь о солнце? – удивлённо переспросил мужчина, поднимая взгляд к небу. Но Пири не перевёл взгляд вслед за ним на небо, продолжая заворожённо смотреть на него самого. Приглядевшись, он смог разглядеть странный узор, шедший от подбородка мужчины вниз по шее, скрываясь под белой рубашкой из тонкой лёгкой ткани. Этот напоминающий переплетающиеся меж собой ветви узор словно был нанесён очень тонкой кистью золотой краской, выделявшейся на его бледной коже. - Так это и есть то самое «солнце», о котором мне рассказывал отец? – шёпотом спросил мальчик. Осознав, что он всё это время с приоткрытым ртом глядел на мужчину, Пири вздрогнул и, покраснев, перевёл взгляд на чистое голубое небо. – Но каким образом оно могло появиться над Индирой? Мама говорила, что Солнце когда-то давно, по какой-то причине обидевшись на Луну, покинул наши края, забрав с собой дневной свет... - ...Что ты только что сказал? Мне ведь показалось, да? Индира? Так мы в Индире? – его прежде тёплый обволакивающий голос внезапно похолодел. Мужчина медленно опустил взгляд с яркого солнца на мальчика. Встретившись с отстранённо-спокойным взглядом пустых светло-карих глаз, в глубине которых на одно лишь мгновение будто шевельнулось что-то тёмное и холодное, Пири, испугавшись, отшатнулся от него, невольно сделав шаг в сторону озера. Сильно изменившегося за одно мгновенье озера.       Не спуская взгляд с мужчины, Пири начал пятиться всё дальше и дальше от него, пока не ступил в ледяную озёрную воду. В тот же миг нечто склизкое обхватило его лодыжку и с невероятной силой начало утягивать в глубину озера. Падая, Пири попытался было ухватиться за что-нибудь или кого-нибудь, но мужчина, что прежде стоял совсем рядом с ним, исчез, словно растворился в воздухе, а где-то вдалеке зазвучала тихая печальная мелодия. Но слышал он её недолго, буквально через пару мгновений всё его тело охватил холод, в ушах загудело, а перед глазами всё погрузилось в непроглядную тьму. Мальчик уходил всё глубже и глубже под воду.       Резко распахнув глаза, Пири сел на кровати, тяжело дыша и боязно оглядываясь по сторонам. В ответ на его движения кровать под ним протяжно заскрипела, но он не обратил на это никакого внимания. Его лодыжка продолжала болеть, словно невидимая рука всё ещё крепко сжимала её, пытаясь утянуть мальчика вниз, в самую глубь приснившегося ему озера. Растерев ногу непослушными руками мальчик замер. События прошедшего дня лавиной обрушились на него. Вскочив с кровати, он, запинаясь о собственные ноги, выбежал из спальни, больно ударившись плечом о дверной косяк.       В доме никого, кроме него, не было.