Проводник

      Дети во дворе облизывались в предвкушении. Слюни капали с губ, желтоватые зубы щёлкали от нетерпения. Школьники выстроились в кольце, словно по команде, и, вместо того, чтобы остановить драку, визжали, свистели и требовали активных действий.       — Давай! Давай!       Двое здоровых парней расположились в центре кольца, олицетворяя гладиаторов. Один из них явно коронован лавровым венком, так и ещё целовал перстень императора. Он крепко держал заточенный армейский нож. Зубцы предупреждающе сверкнули, а лезвие отражало ослепительные лучи. Семён не мог отвести взгляда от ножа. Внутри него что-то перевернулось: будучи ребёнком он жадно смотрел на сталь, ожидая разделку туши никчёмных сверстников. Он был начальником, не руководителем: руки чисты, а внутренние садистские наклонности удовлетворялись. Тот нож, что был в руках его противника, не был похож на знакомую Ромкину бабочку. Такими ножами солдаты управлялись, когда под рукой не было огнестрела. Толстое стальное лезвие с зубцами и мощной рукоятью, опоясанной полосками толстой зашкуренной кожи. У места стыка лезвия с рукоятью, к коже была пришита металлическая эмблема. Издалека не разглядеть, что там. Противник повернул нож, и фигура отразила солнечные лучи прямиком в глаза. Семён сщурился и посмотрел на лицо противника. Проснулись детские страхи, трепетавшие глубоко в груди. Взгляд прикован к исхудавшему лицу. Скулы так выразительны и остры, что больше складывалось ощущение, что этот парень из совсем обнищавшей семьи. Впалые щёки, почти белый цвет лица, сальные блондинистые волосы, по длине соответствующие каноном субкультуры панков. Тучное тело рыжего паренька будто сковало цепями, стоило столкнуться с этими глазами. Впавшие глазные яблоки не отдавали никакого блеска, как «смотрят» трупы в морге. Зелёный цвет радужек был неестественно светлый.       — Повтори-ка, жирдяй, — хриплый бас раздался так глухо, что едва можно было уловить смысл слов.       Зрители стихли, а Семён был готов пятиться назад. У него был с собой ножик, и рука автоматом оказалась у кармана худых брюк. «Этот дохлик упадёт после тройки ударов», — подумал Бабурин.       —... как ты мою сестру обозвал? — Герберт наступал медленными широкими шагами. Он облизнул лезвие прям по острию длинным языком. Кровь закапала на землю.       Семён сглотнул и попытался достать нож, но уронил его. Хищник активно наступал: шаг ускорился, затем складной ножик был откинут ногой в противоположную от его хозяина сторону, и тогда Герберт накинулся. Острое лезвие, обогащённое тёмной кровью, воткнулось в бок, и также резко вышло, как и вошло. Сначала хлынули алые струйки, а затем фонтан постепенно исчез, и кровь заструилась рекой.       — Рот открой и повтори, как ты обозвал Ульяну, сыкло! — рыкающий крик повторила тайга, хихикая и оголяя зубастую пасть.       Острая боль вырвала из глотки оглушающий крик Семёна. Он вмиг сменился мученным мычанием, когда по зубам с огромной силой прилетел кожаный ботинок с толстой подошвой. Несколько зубов и их осколки упали на асфальт, замешивая кровавую кашицу. Зрители в глазах Герберта — кучка мартышек, которым стоило показать банан, и они уже устроили визжащий хор в глупой пританцовке. Однако кто-то выделялся среди серой массы: маленькая девочка с белоснежными косичками и большими стеклянными глазюками. Котёнок, приползший к скоплению кожаных ради удовлетворения своего любопытства. А ещё девочка постарше, чьи плавные руки застыли у этого белого котёнка: она готова схватить малышку и оттащить подальше от этого кровавого месива. Роскошные смольные волосы напоминали клубок пышной пряжи. Ульяна никогда не умела делать кудряшки, ровно как не умела вставить слово тогда, когда это нужно. Алые губы остались открытыми, голосовые связки парализовало. Взгляд рассеяно бегал то к зрителям, то к плачущему и окровавленному Семёну, то к озверевшему Герберту.       — Прекрати, — Ульяна отторгла от себя звук, сложившийся в невнятное слово.       Он повернул голову так неестественно, что по спине пробежался холодок. Зомби, чья неупокоенная душа жаждала мести.       — О нет, — улыбка растянулась на лице по щелчку пальца, нарисовав на нём чёткие складки. — Ты забыла о кодексе чести?       Герберт снова посмотрел на Семёна. Никто не сдвинулся с места, чтобы ему помочь: кто от страха, кто от наслаждения актом садизма, а кто-то от отвращения к этому жирному гопнику.       Лишившись несколько зубов и получив глубокую рану в левом боку, Семён почувствовал себя по-настоящему беспомощным.       — Ублюдки! — шепеляво кричал он, захлёбываясь в слезах, слюнях и крови. — Вы пожалеете! Вы все пожалеете!       — Вынь хуй изо рта, когда с благочестивым народом разговариваешь.       Парень налегке поднял тучную тушу и потащил к центру образовавшегося круга. Испачканное лезвие разрезало ткань ранее белой рубашки. Бабурин махал кулаками, пытаясь попасть в кощейскую физиономию и вырубить соперника, но попытки тщетны. Куда бы Семён ни махал, Герберта там не оказывалось. Кончик ножа коснулся нежной кожи мягкого живота.       — Проси прощения, свинья.       Оскал показал кривые зубы и пустые участки, где ранее были более кривые и грязные. Теперь вместо них были алые реки.       — Когда рак на горе свистнет, сука фашистская. Ты от меня нихуя не дождёшься.       — Твоя правда, свинка.       Лезвие проникло под кожу. Глубокий разрез позволил увидеть подкожный жир цвета застоявшегося гноя. Ещё чуть-чуть, миллиметр или чуть больше, и нож коснулся бы органов. С ловкостью хирурга Герберт продолжал делать разрез, успев позабыть, кто находится рядом.       Ульяна прижала Олю к себе, закрыв её лицо, хотя она сама вот-вот шмякнется на твёрдую землю. Колени подрагивали, а голова потяжелела так, словно к затылку привязали огромный булыжник. Тело девочки казалось ну очень уж тяжёлым.       Лезвие двинулось к груди. Непробиваемым танком оно двигалось к области с лёгкими и сердцем. Школьники верещали стаей гиен, свистели и кричали. Хлебу и зрелищ народу.       Антон влетел в толпу, расталкивая ребят. Он цеплял фразы, словно репейники по дороге в лес: «Слышь, ебанат!», «Ты ахуел?», «Смотри куда прёшь, сучьё!». Затем спортивный, но как-никак хилый Антон оттолкнул инициатора кровавого представления. Рома, что бежал следом, более крупный и тяжёлый костями и мышцами, влетел уже прямиком на Герберта.       — Ты страх потерял ёпте?! — Рома рефлекторно расправил плечи и начал наступать.       Герберт ухмыльнулся и резко вытянул нож. Носа коснулся запах крови и масла. Лезвие истекало сгустками кровавой субстанции, а вдоль острия прилипли кусочки жира. Рома судорожно сглатывал.       — Ты, петушок зэковский, молчал бы лучше, — улыбка напоминала ту самую улыбку маньяка из фильмов. Он был похож на ту актрису из «Вия». До сих пор этот фильм пугал до чёртиков. В то же время было что-то жуткое и чужое. По-настоящему чужое. — Меня долго не нужно упрашивать на бойню.       Антон растерянно пытался что-то сделать с этой глубокой раной. Семён уже отключился от болевого шока. Тут подбежала Ульяна, снявшая свою ветровку.       — Бока сожми, — бросила она Антону, накидывая ветровку на раненный живот.       Антон сжал бока живота, встав сбоку, и коленом приподнял таз. Ульяна завязала рукава ветровки, зафиксировав положение. Кровотечение было не таким обильным, как ранее, но кожа Бабурина успела серьёзно посинеть. В это время подоспели и учителя, старший преподавательский состав...

***

      До родителей, естественно, довели о том, что произошло. Взбешённый и обеспокоенный Борис оставил детей дома до тех пор, пока обвиняемый в попытке убийства находится на свободе. Комната Оли стала запираться, а решётки на окна с внутренней стороны находятся в разработке. Пока что были сняты ручки с обоих сторон. Оле крайне не понравилась такая модернизация, но долго она не возмущалась: это ради её безопасности. Весь оставшийся вечер, до того, пока не стемнело, Антон и отец делали эти решётки, под конец работы пришёл и Ромка, но дело всё равно оставили на следующий день. Возраст берёт своё, а без матёрого мастера ни Антон, ни даже Рома не рисковали браться за сварочный аппарат и металл.       Рома остался ночевать. Дома его особо не ждут, а тут хоть и Оля за горой будет.       — Тоша...       Антон снял домашнюю рубашку. От рук всё ещё немного пахло кровью, но запах легко перебивался мылом и духами.       — Я подкараулил этого ублюдка...       Петров повернулся и присел рядом с Ромой. Любопытство слишком сильно взяло вверх.       — Ну?       Пятифан махнул рукой и снял пропахшую потом футболку.       — Я видел, как его батя взятку мусорам давал. Мажоры ёбанные... Батя у него кстати реально видимо офицер, только видать в отставке. Ни погон, ничего. Характер стальной. Голос командный, все дела... Но сука взятка... Блять, этот псих будет на свободе бля буду.       Антон тяжело вздохнул и потёр лицо руками.       — Ты успел что-то ещё выследить?       — Я знаю, где они живут.       — И где?       Рома достал из штанов сигареты и закурил. Он опустил глаза и глубоко затянулся.       — Дальше вас, на востоке где-то. Прямо в глубине леса короче.       Петров застыл. Мышцы натянулись словно струны скрипки. В голове пусто. Что делать дальше с этой информацией — непонятно.       И тут, как в кинотеатре, возникло название — «Чёрный котёнок».       — Предлагаю работать на опережение полиции.       — В смысле?       — Открыть собственное расследование.       — Чего?!