Тьма в тебе и во мне: финал

Сознание вернулось не красиво. Не как в книгах, где героиня медленно раскрывает глаза, видит чей-то обеспокоенный взгляд и вся такая хрупкая лежит на подушках, пока вокруг неё все шепчутся. Нет. Я вернулась с кашлем, болью в рёбрах и вкусом крови во рту. Очень в моём стиле. Первое, что я почувствовала, — запах. Кровь, гарь, спирт, масло, мокрая ткань и прижжённый металл. Всё это липло к горлу так, будто меня не на дирижабль затащили, а засунули в чью-то грязную аптечку после пожара. Я попыталась вдохнуть глубже. Зря. Грудь вспыхнула болью, и из меня вырвался хрип. Такой мерзкий, что я сама бы себя добила из жалости, если бы могла поднять руку. — Не дёргайся, — сказал Леви. Конечно. Первый голос после почти смерти — не ангел, не Бог, не Юмир со своими загадками. Леви Аккерман с приказом. Уютно. Почти романтично. Я открыла глаза. Свет ударил плоско и неприятно. Надо мной был металлический потолок. Он дрожал от работы двигателей. По швам пробегала мелкая вибрация, и эта дрянь отдавалась прямо в рёбра. Каждая волна — как маленькое «добро пожаловать обратно, идиотка». — Где я? — выдавила я. Голос вышел чужим. Сухим. Как будто его перед этим использовали для скрипучей двери. — На борту, — Ханджи появилась сбоку, вся в копоти, с перекошенными очками и лицом человека, который за последние полчаса потерял пару лет жизни. — Мы уходим из Либерио. — Уходим? — Я попыталась повернуть голову. — Все? Ханджи не ответила сразу. Вот тут мне стало нехорошо. Даже хуже, чем от рёбер. Я перевела взгляд на Леви. Он сидел рядом. Лицо спокойное. Слишком спокойное. На скуле кровь, под глазами тени, пальцы сжаты так, что костяшки побелели. — Леви. — Не сейчас. — Сейчас. Он посмотрел на Ханджи. Ханджи выдохнула и сняла очки. Потёрла переносицу. Снова надела. — Микаса жива. Армин жив. Жан, Конни, Саша… Она запнулась. Слово повисло в воздухе. И я уже знала. До того, как она сказала. До того, как Леви отвёл взгляд. До того, как в дальнем конце отсека кто-то тихо всхлипнул. — Нет, — сказала я. Глупо. Бесполезно. Но первое, что делает человек перед правдой, — пытается закрыть дверь. Даже если правда уже стоит в комнате, в сапогах, с грязью на полу и собирается жить у тебя в голове до конца дней. — Юкита… — начала Ханджи. — Нет. — Саша мертва. Внутри стало пусто. Не больно даже. Просто пусто. Как будто кто-то выдернул из мира кусок, а края оставил рваными. Я моргнула. Раз. Второй. Перед глазами всплыло её лицо. Саша, которая вечно жевала. Саша, которая могла рассуждать о мясе с таким выражением, будто речь о смысле жизни. Саша, которая на дирижабле совсем недавно шутила про желудок. Саша, которая, мать её, должна была выжить хотя бы из принципа. Потому что такие люди нужны миру. Чтобы он не окончательно стал кладбищем с хорошей организацией. — Как? — спросила я. Мой голос был спокойным. От этого стало хуже. — Девчонка пробралась на борт, — сказал Леви. — Марлийская. Габи. — Девчонка? Я попыталась сесть. Леви тут же прижал меня к койке. Не грубо. Но так, что спорить тело передумало раньше головы. — Лежи. — Она ребёнок? — Да. — Она застрелила Сашу? — Да. Я рассмеялась. Коротко. Сухо. Без веселья. — Прекрасно. Просто прекрасно. Мы убиваем их детей, их дети убивают наших. Отличная система. Надёжная. Проверенная веками человеческой тупости. Ханджи молчала. Я повернула голову. Мир качнулся, рёбра отозвались такой болью, что на секунду всё потемнело. — Где она? — Под замком, — сказал Леви. — Жан с Конни её чуть не разорвали. — И? — Жива. — Почему? — Потому что Саша не воскреснет, если мы убьём ребёнка. Я посмотрела на него. Он говорил ровно. Жёстко. Почти без выражения. Но в глазах была злость. Не на Габи. Не только. На весь этот мир, где приходится произносить такие фразы и понимать, что они правильные. — Конни? — спросила я. — Плохо, — ответила Ханджи. — Жан держится. Микаса молчит. Армин… Армин рядом с телом. С телом. Не с Сашей. С телом. Я закрыла глаза. — Сука. — Да, — тихо сказала Ханджи. — Очень точная медицинская оценка ситуации. Я открыла глаза и посмотрела на неё. Она попыталась улыбнуться. Не получилось. И это было страшнее любой истерики. — Где Эрен? — спросила я. На этот раз тишина стала другой. Тяжелее. Я повернула голову к Леви. — Где этот гениальный стратег с глазами покойника? — В соседнем отсеке. — Связан? — Пока нет. — Почему? Леви усмехнулся одними губами. — Потому что Ханджи всё ещё верит в разговоры. — А ты? — Я верю в переломы. — Семейный подход. — Проверенный. Ханджи устало выдохнула. — Эрен сам вернулся на борт. После боя. Без сопротивления. И он был… — Спокоен, — закончила я. Она замерла. — Ты знаешь? Я снова почувствовала белый свет под веками. Юмир. Песок. Голос. «Ты — якорь». «Зик потянул за чужую нить». «Эрен идёт к концу». Меня передёрнуло. — Кое-что. Леви наклонился ближе. — Что значит «кое-что»? — Это значит, что у меня был очень насыщенный внутренний отпуск, пока вы тут без меня развлекались. — Юкита. Вот опять. Имя. Без сарказма. Без «Смит». Без раздражённого щелчка языком. Значит, он испугался сильнее, чем показывает. Гад. Я ненавидела, когда из-за него хотелось быть честной. — Я была там, — сказала я. — Где? — В Координате. Ханджи застыла. Если бы сейчас кто-то сказал, что у неё сердце остановилось от научного восторга, я бы поверила. Очки сползли на кончик носа, глаза стали огромными. — В Координате? — переспросила она. — Да. — Ты уверена? — Нет, Ханджи, я просто решила разнообразить вечер после перелома рёбер и смерти подруги. Конечно уверена. — Что ты видела? — Юмир. Ханджи села на ящик рядом так резко, что тот жалобно скрипнул. — Юмир?.. — Да. Босая, молчаливая, с глазами человека, который устал от всех нас ещё до нашего рождения. Очень приятная встреча. Почти захотелось чаю предложить. Жаль, там ни чая, ни нормальной мебели. Леви смотрел на меня слишком внимательно. — Ты сейчас шутишь, потому что боишься. — Поздравляю, ты всё ещё умеешь читать людей. Очень раздражает. — Продолжай. Я сглотнула. Горло болело. Во рту было сухо. Ханджи протянула кружку. Я потянулась, но пальцы дрогнули. Леви забрал кружку первым, поднёс к моим губам. — Сама могу, — буркнула я. — Вижу. — Тогда не мешай. — Пей. Я выпила пару глотков. Вода была тёплая, с привкусом металла. Отвратительная. Но после белой пустоты даже это казалось доказательством, что я жива. — Юмир сказала, что я не из этого мира, — произнесла я. Ханджи перестала дышать. Леви — нет. Он просто стал ещё тише. — Что? — спросил он. — Ты слышал. — Повтори. — Я не из этого мира, Леви. Сюрприз. Оказывается, я не просто странная, грубая, невоспитанная, с плохой привычкой выживать. Я ещё и ошибка мироздания. Очень лестно, если подумать. — Хватит. — Нет, не хватит. Она сказала, что Зик потянул за чужую нить. Мою. Что он пытался изменить исход. Что я стала… якорем. Ханджи закрыла лицо руками. — Подожди. Подожди. Это… это меняет всё. — Да? А я-то думала, просто неприятная новость перед сном. — Юкита, если это правда, твоя связь с Координатой может быть не такой, как у носителей титанов. Не через кровь. Не через наследие. Через сам факт нарушения линии. Через внешнее вмешательство. — Ханджи. — Что? — Я сейчас слишком устала, чтобы слушать, как ты превращаешь мой экзистенциальный ужас в научную статью. Она осеклась. — Прости. Я кивнула. — Потом препарируешь мою судьбу. Сейчас коротко: Юмир показала мне варианты. Леви мёртв. Эрен мёртв. Я в форме титана. Мир горит. Везде — плохо. Очень плохо. Настолько плохо, что даже я бы попросила вернуть обычный кошмар с голыми Леви из прошлого, потому что тот хотя бы был понятнее. Леви медленно моргнул. — С голыми кем? — Не сейчас. — Нет, теперь точно сейчас. — Я ранена. Пользуюсь привилегией не отвечать на неудобные вопросы. Ханджи неожиданно фыркнула. Плохо. Криво. Но живо. И на одну секунду в отсеке стало не так мертво. Потом где-то за перегородкой послышался крик. — ПУСТИТЕ МЕНЯ! Конни. Его голос. Злой, сорванный, почти детский. Следом — Жан: — Конни, хватит! — Она убила Сашу! Моё тело дёрнулось раньше мысли. Боль тут же ударила в грудь. — Лежи, — Леви прижал меня обратно. — Там Конни. — Я слышу. — Он сейчас наделает дел. — Жан удержит. — А если нет? Леви посмотрел на меня так, будто я только что спросила, есть ли у него руки. — Тогда удержу я. Он встал. — Леви. — Что? — Не ломай ребёнка. Он задержался. — Я не трогаю детей. — Ты меня в четырнадцать избивал. — Ты была не ребёнком, а стихийным бедствием в сапогах. — Очень педагогично. — Лежи. Он вышел. Ханджи осталась рядом. В её лице снова появилась усталость. Не та обычная, весёлая, когда она не спала двое суток над очередной мерзкой титанической загадкой. Другая. Тяжёлая. — Саша спасла Микасу, — сказала она тихо. Я повернула к ней голову. — Что? — Габи стреляла. Микаса стояла ближе. Саша заметила первой. Толкнула её. Пуля вошла… — Ханджи сглотнула. — Она даже не сразу поняла. Сказала что-то про мясо. Я закрыла глаза. Нет. Нет. Нет. Не надо. Саша не могла умереть с мясом на губах, потому что это слишком похоже на Сашу. Слишком жестоко. Слишком правильно для мира, который любит добивать нас нашими же смешными привычками. — Конечно, — прошептала я. — Эта дурочка даже смерть умудрилась сделать голодной. Ханджи накрыла мою руку своей. Не как врач. Как друг. — Мне жаль. — Не надо. — Юкита… — Если ты сейчас начнёшь говорить, что мы сделали всё, что могли, я тебя укушу. — Хорошо. Не скажу. — Потому что мы не сделали. Она молчала. — Мы полезли в Либерио, — сказала я. — Разнесли порт. Разнесли город. Вытащили Эрена. Получили Зика. Потеряли Сашу. И теперь сидим на этом летающем гробу, делая вид, что это была операция, а не очередное доказательство, что мы все стали теми, кого сами ненавидели. — Это война. — Вот именно. Самое удобное слово. Им можно прикрыть всё. Даже детей с винтовками. Ханджи опустила взгляд. — Габи считает нас демонами. — А мы что, сегодня очень старались доказать обратное? Она не ответила. И правильно. Потому что не было ответа, который не звучал бы как ложь. Дверь отсека открылась. Леви вернулся. За ним Жан и Конни. Жан держал Конни за плечо. Тот выглядел так, будто его сейчас вывернет от злости, горя и бессилия. Глаза красные, губы сжаты, пальцы дрожат. — Ты очнулась, — сказал Жан. — Как видишь. — Плохо выглядишь. — Все сегодня делают мне комплименты. Очень приятно. Конни подошёл ближе. Остановился у койки. Смотрел не на меня — куда-то сквозь. — Она умерла, — сказал он. — Знаю. — Просто… сидела. Потом упала. Я думал, она шутит. Саша же всегда… — голос сорвался. Он зло вытер лицо рукавом. — Она всегда делала какую-нибудь тупость. А тут просто лежит. И всё. Я протянула руку. Он замер. Потом сел рядом на пол и уткнулся лбом в край койки. Не плакал громко. Просто дышал рвано, как человек, который держит внутри слишком много, а места уже нет. — Я должен был её закрыть, — сказал он. — Нет. — Должен. — Нет, Конни. — Ты не знаешь! — Знаю. У нас у всех есть свой список «должен был». Он длиннее отчётов Ханджи. И знаешь, что самое мерзкое? Он не возвращает мёртвых. Конни сжал зубы. — Я хочу убить эту девчонку. — Знаю. — Прямо сейчас. — Знаю. — И что мне делать? Я посмотрела на него. Глаза щипало. — Жить. Назло. За себя и за Сашу. А потом, когда сможешь думать, решишь, кем хочешь быть дальше. Человеком или продолжением пули, которая её убила. Он поднял голову. — Ненавижу, когда ты говоришь умно. — Я тоже. У меня от этого голова болит. Жан отвернулся, но я заметила, как он провёл рукой по лицу. Леви молча стоял у стены. Ханджи смотрела в пол. И на пару секунд все мы просто были там. В этом тесном, вонючем отсеке дирижабля. Живые. Раненые. С одной мёртвой подругой за стеной. С двумя детьми-пленниками под охраной. С Эреном и Зиком на борту. Прекрасная компания. Если бы смерть выбирала застолье, она бы точно села с нами. — Где Габи? — спросила я. Жан напрягся. — Под охраной. С тем мальчишкой. — Мальчишкой? — Фалко, — ответила Ханджи. — Он пытался остановить её. Или помочь. Пока не ясно. — Он тоже ребёнок? — Да. Я закрыла глаза. — Господи, как же я устала от детей на войне. — Все устали, — сказал Жан. — Нет. Если бы все устали, война бы закончилась. А она, сука, цветёт и пахнет. Тишину разрезал голос у двери. — Можно? Армин. Бледный. Уставший. После превращения он выглядел так, будто из него вынули половину жизни и сказали: «Ничего, походишь». В глазах — краснота. На руках — кровь. Не знаю чья. Не хотела знать. За ним стояла Микаса. Молча. Лицо спокойное, но я видела её пальцы. Они сжимались и разжимались на ремне УПМ. — Заходите, — сказала Ханджи. Армин подошёл ближе. — Как ты? — Если ещё один человек спросит, как я, я начну брать плату за ответ. — Значит, жива, — сказал он тихо. — Спорный плюс, но да. Микаса остановилась у койки. — Спасибо, — сказала она. Я нахмурилась. — За что? — Саша толкнула меня. Но ты… если бы раньше не сказала про Габи, про детей, про то, что война возвращается через них… я бы сейчас не остановила Конни. Я посмотрела на неё. — Я не говорила ничего умного. Просто ругалась на мир. — Иногда этого достаточно. — Микаса, если ты сейчас тоже начнёшь философствовать, я точно умерла и попала не туда. Она едва заметно выдохнула. Почти улыбка. Почти. А потом в отсек вошёл Эрен. И всё сразу умерло. Не люди. Звук. Разговор. Даже моторы будто стали гудеть глуше. Он стоял в дверях. Связанный. На запястьях верёвка. Лицо спокойное. Слишком спокойное. Волосы растрёпаны, кровь засохла у виска, глаза пустые. Но не мёртвые. Нет. Там что-то было. Что-то тяжёлое, закрытое и очень далеко ушедшее от нас. Леви сразу оказался между ним и моей койкой. — Тебе кто разрешил? — Ханджи, — сказал Эрен. Ханджи вскинула брови. — Я разрешила пройти под охраной. Не устраивать драматическое появление у больной койки. — Я хотел поговорить с Юкитой. — А я хочу целые рёбра, — сказала я. — У всех свои несбыточные мечты. Эрен посмотрел на меня. — Ты была там. В отсеке снова стало тихо. Конни поднялся на ноги. Жан сделал шаг к нему, на всякий случай. Армин напрягся. Микаса смотрела только на Эрена. — Где «там»? — спросил Леви. Эрен не отводил от меня взгляда. — В Координате. Ханджи резко повернулась ко мне. — Он знает. — Конечно знает, — выдохнула я. — У нас же тут больше нет нормальных сюрпризов. Леви посмотрел на Эрена. — Объясняй. Эрен молчал. Леви сделал шаг. — Я сказал — объясняй. — Я не могу объяснить так, чтобы вы приняли. — А ты попробуй, — сказал Жан. — Вдруг мы сегодня удивительно тупые и поверим. Эрен перевёл взгляд на него. — Саша умерла из-за меня. Конни дёрнулся. — Не смей. — Это правда. — Заткнись! — Конни, — Жан схватил его за руку. — Нет! Он сейчас скажет это своим спокойным голосом и будет стоять как статуя! Саша мертва, а он… — Я знал, что будут потери, — сказал Эрен. Вот и всё. Одна фраза. И воздух стал ледяным. Конни рванулся вперёд. Жан удержал его. Микаса шагнула следом, но остановилась. Армин побледнел так, будто его ударили. Я смотрела на Эрена и чувствовала, как внутри что-то окончательно трескается. — Ты знал? — спросила я. — Не имена. — Как удобно. — Юкита… — Нет. Не надо. Не произноси моё имя так, будто мы оба стоим над могилой и ты уже всё решил. Он замолчал. — Ты знал, что кто-то умрёт, — сказала я. — И всё равно потащил нас туда. — Иначе Марлия уничтожила бы Парадиз. — А теперь, значит, мы уничтожим их первыми? Он не ответил. Я устало усмехнулась. — Вот ты и стал взрослым, Эрен. Поздравляю. Теперь ты умеешь оправдывать смерть правильными словами. Микаса закрыла глаза. Армин тихо сказал: — Эрен, скажи, что у тебя есть план, который не заканчивается Гулом. Эрен посмотрел на него. И промолчал. Армин будто осел. Не физически. Внутри. — Я видел Юмир, — сказала я. Эрен снова повернулся ко мне. — Знаю. — Она сказала, что ты идёшь к концу. — Все идут. — Не умничай. У тебя плохо получается, когда ты строишь из себя судьбу. В глазах Эрена мелькнуло что-то живое. Злость? Боль? Хорошо. Пусть хоть что-то. — Она сказала, что Зик вытащил меня сюда. Что я якорь. Что без меня всё повторится. Эрен сжал пальцы. — Значит, она сказала тебе больше, чем мне. — Видимо, я приятнее в общении. — Сомнительно, — тихо сказал Леви. Я покосилась на него. — Ты на чьей стороне? — На стороне твоих рёбер. Они просят тебя меньше говорить. — Предатели. Эрен вдруг сделал шаг ближе. Леви мгновенно упёр клинок ему под горло. Не знаю, когда успел достать. Я даже моргнуть не успела. — Ещё шаг, — сказал Леви, — и я проверю, как быстро ты регенерируешь без головы. Эрен остановился. — Я не причиню ей вреда. — Ты уже причинил. Эрен посмотрел на меня. — Я хотел, чтобы ты знала. — Что? — Если дойдёт до конца, ты должна выбрать сама. Не слушай Зика. Не слушай меня. Не слушай даже Юмир. — Как великодушно. Все сначала втягивают меня в ваш вселенский бардак, а потом говорят: «Выбирай сама, Юкита». Очень мило. — Ты единственная, кто может. — Я не единственная. Просто вы все слишком привыкли, что кто-то должен тащить чужое дерьмо на себе. Он опустил взгляд. И вот тогда я поняла: ему не нужен был ответ. Ему нужно было услышать, что я не отступлю. Сука. — Ты хочешь, чтобы я тебя остановила, — сказала я тихо. Леви не шелохнулся. Армин поднял голову. Микаса побледнела. Эрен молчал. — Эрен, — прошептала Микаса. Он не посмотрел на неё. Этого было достаточно. Микаса отступила на полшага. Почти незаметно. Но я увидела. И, кажется, Эрен тоже. — Уведите его, — сказала Ханджи. — Ханджи… — Уведите, — повторила она уже жёстче. Жан и двое солдат подошли к Эрену. Он не сопротивлялся. Только перед выходом остановился. — Юкита. Я посмотрела на него. — Что? — Береги сына. У меня в груди стало холодно. — Не смей говорить о моём сыне. — Он причина, по которой ты выберешь правильно. — Нет, Эрен. Он причина, по которой я не позволю тебе выбрать за всех. Он кивнул. И ушёл. Дверь закрылась. В отсеке никто не говорил. Потом Конни сел обратно на пол и глухо сказал: — Я ничего не понимаю. — Добро пожаловать в клуб, — сказала я. Армин стоял бледный, почти прозрачный. — Он хочет, чтобы мы его остановили? — Да, — ответила я. — Но при этом идёт дальше? — Да. — Почему? Я посмотрела на дверь. — Потому что Эрен Йегер всегда был тупым упрямцем. Просто раньше это спасало нам жизнь. Теперь может закончить мир. Ханджи подошла к столу, взяла блокнот, раскрыла, но не написала ни слова. — Нам нужно понять, что делать с Зиком. — Где он? — спросила я. — В нижнем отсеке, под охраной. Отдельно от Эрена. — Хорошо. Леви повернулся ко мне. — Нет. — Я ещё ничего не сказала. — Уже сказала лицом. — У меня лицо раненного человека. Оно не несёт юридической силы. — Ты не пойдёшь к Зику. — Сейчас — нет. Я и до двери не доползу красиво. Но поговорить с ним придётся. — Сначала врач. — Потом Зик. — Потом сон. — Потом Зик. — Юкита. — Леви. Мы уставились друг на друга. Жан тихо сказал: — Они всегда так? — Да, — одновременно ответили Армин, Микаса и Ханджи. Конни всхлипнул и вдруг коротко рассмеялся. Нервно. Больно. Но рассмеялся. И это, наверное, спасло нас всех от того, чтобы окончательно развалиться. Ханджи закрыла блокнот. — Сначала добираемся до Парадиза. Сашу… — она запнулась. — Сашу передадим семье. Габи и Фалко под охраной. Эрен отдельно. Зик отдельно. Юкита — под присмотром. — Я не багаж. — Сегодня багаж, — сказал Леви. — Очень шумный, — добавил Конни хрипло. Я повернула голову к нему. — Быстро учишься, дубина. Он снова опустил взгляд. Но теперь дышал ровнее. Леви сел рядом со мной. Не взял за руку. Просто положил ладонь на край койки, почти касаясь моих пальцев. Я сама шевельнула рукой. Чуть-чуть. Коснулась его мизинца. Он не отстранился. Для Леви это было почти публичное непотребство. — Больно? — спросил он. — Везде. — Хорошо. — Хорошо? — Значит, чувствуешь. — Ты ужасен в утешении. — Зато эффективен. Я устало прикрыла глаза. В голове снова вспыхнул белый свет. Юмир. Зик. Эрен. Петля. Якорь. Саша. Вот что теперь болело сильнее всего. Не рёбра. Не грудь. Не страх перед Координатой. А мысль, что когда мы вернёмся, кто-то должен будет сказать её семье, что Саша Браус умерла на борту дирижабля после победы, которая на победу не похожа вообще. — Леви, — прошептала я. — Что? — Если я опять отключусь, не дай мне проснуться в белом месте. — Я не умею командовать Координатой. — Научись. Ты же у нас сильнейший. Он хмыкнул. — Спи, идиотка. — Люблю, когда ты нежный. — Спи. Я провалилась не сразу. Сначала слушала двигатели. Потом голоса. Потом как Ханджи тихо отдаёт приказы. Как Жан уводит Конни. Как Армин говорит с Микасой вполголоса. Как Леви всё ещё сидит рядом и не двигается. Живой. Настоящий. Злой. Мой. Я держалась за это, пока сон не потянул меня вниз. А где-то глубоко, под болью и усталостью, пульсировала мысль. Зик на борту. Эрен знает. Юмир ждёт. Саша мертва. И мир, вместо того чтобы остановиться хотя бы на минуту из уважения, снова летит вперёд. Прямо к краю.