Тьма в тебе и во мне: финал

Я очнулась с таким хрипом, будто меня не лечили неделю, а держали под завалом и время от времени проверяли палкой: жива или уже можно не стараться. Рёбра сразу сообщили: живы. Жаль, я не могла сказать о себе то же самое с такой уверенностью. — Не дёргайся, — сказал Леви. Ну конечно. Первый голос после беспамятства — не ангел, не Юмир, не здравый смысл. Муж. С приказом. Почти романтика. Я открыла глаза. Потолок. Белый. Чистый. С тонкой трещиной у лампы. Я уставилась в неё. Трещина не шевелилась. Не превращалась в дерево Координаты. Не говорила голосом мёртвой девочки. Уже хорошо. Если я опять в белой пустоте, у неё внезапно появился ремонт. Пахло лекарствами, солью и хвоей. Не кровью. Не дымом. Не дирижаблем. Я попыталась вдохнуть глубже — и тут же пожалела. Боль полоснула по груди так резко, что я зажмурилась и вцепилась пальцами в простыню. — Я сказал — не дёргайся, — голос Леви стал ниже. — Я… — попыталась ответить и закашлялась. Отлично. Проснулась, кашлянула, чуть не умерла второй раз. Прекрасное начало дня. Или ночи. Или вообще какой там сейчас промежуток существования. Леви поднялся со стула. Стул скрипнул. — Бесхребетная дрянь, — тихо сказал он. Я медленно повернула голову. — Ты сейчас… стул оскорбил? Он посмотрел на меня так, будто я задала глупый вопрос. — Он мешает. — Неделю без сознания, а мир всё ещё держится на твоей ненависти к мебели. Успокаивает. Его губы дрогнули. Почти. На секунду. Потом он снова стал каменным. Леви был без формы. Серая рубашка, рукава закатаны, на запястье свежий бинт. Под глазами тени, на щеке царапина. Волосы неидеально уложены. Вот это уже было тревожно. Если Леви выглядел неидеально — значит, где-то совсем рядом стоял конец света и нервно курил. — Где я? — прохрипела я. Он взял стакан с тумбы. — Парадиз. Я моргнула. — Мы вернулись? — Да. — Сколько прошло? Он поднёс воду к моим губам. — Пей. — Сначала ответ. — Сначала пей. — Леви. — Юкита. Мы посмотрели друг на друга. Очень взрослый, зрелый, семейный спор двух людей, один из которых не мог самостоятельно сесть, а второй выглядел так, будто за последнюю неделю поругался с половиной больницы и победил. Я сдалась первой. Гад. Пользуется тем, что я временно развалина. Вода была тёплой, с привкусом металла. Отвратительно. Но горло перестало царапать так, будто туда засыпали песок. — Сколько? — повторила я. — Почти неделя. Я резко дёрнулась. Боль тут же ударила под рёбра, воздух закончился, мир пошёл боком. — Твою мать… Леви успел подхватить меня за плечи и прижать обратно к подушке. — Ещё раз так сделаешь — привяжу. — Неделя?! — Да. — Я неделю валялась?! — Да. — Эрвин! Я попыталась снова подняться. Тело ответило коротко и ясно: «Нет». Перед глазами потемнело. Я зашипела, пальцы сами вцепились в рукав Леви. Он наклонился ближе. — Жив. Здоров. Скучает. Злится. Весь в мать. — Он меня видел? — Нет. — Почему? — Потому что ты выглядела как труп, который передумал умирать из вредности. — Очень деликатно. — Я старался. Я сглотнула. Горло снова стянуло. — Он думал, что я умерла? Леви отвёл взгляд. Вот это было хуже любого ответа. — Леви. — Я сказал, что ты спишь. — Он поверил? — Нет. Я закрыла глаза. Конечно не поверил. Мой сын мог быть маленьким, упрямым, иногда слишком важным для человека, который ещё недавно пытался есть деревянный кубик, но идиотом он не был. Это, видимо, тоже наследственное. Хотя от кого именно — спорный вопрос. — Я хочу его увидеть. — Позже. — Сейчас. — Нет. Я открыла глаза. — Мы только начали, а ты уже бесишь. — Хорошо. Значит, мозг работает. — Леви. — Ты едва дышишь. — Я дышу. — Плохо. — Спасибо за поддержку. — За поддержкой к Ханджи. Я здесь, чтобы ты не сдохла. — Какая узкая специализация. — И очень тяжёлая. Дверь открылась без стука. — Она проснулась? — Ханджи влетела в комнату так, будто её выпустили из катапульты. За ней показался молодой медик. Бледный, взъерошенный, с подносом в руках и лицом человека, который уже пожалел о существовании дверей. — Нет, — сказал Леви. — Это она во сне язвит. — Значит, точно проснулась. Ханджи подлетела к кровати, почти ткнув меня очками в лоб. — Зрачки. Дыхание. Пульс. Боль по шкале от одного до… — Если ты сейчас скажешь «десяти», я сломаю тебе шкалу. — Отлично. Раздражительность сохранена. Она наклонилась ещё ближе. Я отодвинула лицо на пару сантиметров. Рёбра тут же напомнили, что даже это — роскошь. — Ханджи, ещё чуть-чуть, и я умру от научного интереса прямо тебе в очки. — Прости. Она отступила. На два сантиметра. Я посмотрела на неё. — Это не считается. — Я стараюсь. Медик попытался подойти с другой стороны. Леви повернул голову. Парень застыл. — Я… повязку проверить… — Проверяй, — сказал Леви. Медик сглотнул. — Если капитан позволит. — Не проси у него разрешения, — сказала я. — Он не врач. — Но он страшный, — вырвалось у медика. В комнате повисла тишина. Ханджи закашлялась. Я посмотрела на Леви. Леви посмотрел на медика. Медик побледнел до цвета стены. — Я… имел в виду… внушительный. — Мудрое уточнение, — сказала я. — Работай, — бросил Леви. Медик осторожно проверил бинты. Слишком осторожно. Так, будто боялся, что если надавит не туда, Леви разберёт его на детали и сложит обратно неправильно. — Повязка чистая, — сказал он. — Температуры нет. Но вставать нельзя. Резкие движения нельзя. Глубоко дышать осторожно. Разговаривать долго не стоит. Я медленно повернула голову к Леви. — Слышал? Долго разговаривать не стоит. Вы все свободны. — Ты остаёшься, — сказал Леви. — Несправедливо. — Привыкай. Ханджи выхватила у медика лист, пробежала глазами. — Хорошо. Состояние стабильное. Можешь идти. Медик вышел так быстро, будто за дверью ему обещали новую жизнь. Ханджи закрыла дверь. И комната сразу стала другой. Без медика. Без бытовой суеты. Только мы трое, тишина, запах лекарств и то, что стояло между нами со времён дирижабля. Юмир. Эрен. Зик. Саша. Я первой нарушила молчание. — Сашу похоронили? Ханджи резко сжала блокнот. Леви перестал поправлять край одеяла. Ответ уже был в этих движениях. — Вчера, — сказала Ханджи. Грудь сжалась. Больно. Не от рёбер. — Её семья? — Была. Отец держался. Мать… — Ханджи замолчала, глянула в сторону. — Конни сорвался. Жан его вывел. Я кивнула. Медленно. Чтобы не развалиться. — Она бы сказала что-нибудь тупое, — прошептала я. — Про еду. Или про то, что на поминках мало мяса. Ханджи слабо улыбнулась. — Жан сказал почти то же самое. — Умнеет. — Не говори ему. Разозлится. Я закрыла глаза. Перед ними сразу вспыхнула Саша. Не мёртвая. Живая. С грязными щеками, с вечным голодом, с улыбкой, которая умела делать этот проклятый мир чуть менее проклятым. Я сглотнула. — Я должна была быть там. — Нет, — сказал Леви. — Я даже не попрощалась. — Ты была без сознания. — Удобно. — Факт. — Факты — дрянь. — Знаю. Он сказал это тихо. И я услышала за этим всё. Слишком много похорон, на которых он стоял молча. Слишком много лиц, с которыми не успел попрощаться. Слишком много «если бы», которые не возвращают людей. Я протянула руку в сторону. Не знаю зачем. Леви посмотрел на неё. Потом положил свою рядом. Не накрыл. Просто рядом. Я зацепила его мизинец своим. Он не отстранился. Для Леви это было почти неприлично публично, даже если зрителем была Ханджи, которая видела нас в состояниях куда хуже. Ханджи отвела взгляд. Редкий приступ такта. Надо будет записать, если переживём. — Эрен? — спросила я. Леви сразу стал жёстче. — Под охраной. — Где? — В отдельном корпусе. — Связали? — Да. — Хоть что-то приятное. Ханджи поправила очки. — Он почти не говорит. Требует встречи с Зиком. С тобой тоже. — Мечтать не вредно. — Зик? — спросила я. Ханджи помрачнела. — Тоже под охраной. Отдельно. После возвращения его хотели перевести ближе к центру, но я настояла на изоляции. — Он что-нибудь сказал? — Несколько раз просил о разговоре. Очень вежливо. — Фу. — Да, примерно моя реакция. Леви тихо произнёс: — Ты с ним говорить не будешь. Я повернула к нему голову. — Мы уже на этом месте? — Да. — Быстро. — Нет. — Леви. — Нет. Ханджи осторожно подняла палец. — Технически, с точки зрения информации… Леви посмотрел на неё. Она опустила палец. — Я договорю позже. — Я должна с ним поговорить, — сказала я. — Ты должна лежать. — Это тоже. Но потом — с ним. — Нет. — Тебя заклинило? — На безопасности жены? Да. Я замолчала. Потому что он сказал это без сарказма. Вот гад. Такие фразы надо предупреждать заранее. У меня рёбра сломаны, защита слабая. — Зик знает, что я видела, — сказала я тише. — Или хотя бы часть. Юмир сказала, что это он потянул за мою нить. Ханджи резко шагнула ближе. — Подожди. Ты сейчас говоришь… — Да. — Ты помнишь это чётко? — Достаточно. — Белое пространство? Юмир? Нить? Зик? Якорь? — Ханджи, если ты сейчас ещё раз скажешь «якорь» с таким лицом, будто хочешь разобрать меня на механизмы, я укушу. — Прости. — Ты опять приблизилась. Она посмотрела вниз. Действительно. Её колено почти упиралось в кровать. — Чёрт. — Вот. Самоконтроль. Горжусь. Ханджи отступила, но блокнот уже раскрыла. — Рассказывай по порядку. Коротко. Только факты. — Я очнулась в белом месте. Без пола, без неба. Юмир сказала, что я не из этого мира. Что Зик, отчаявшись, потянул за чужую нить. Мою. Из-за этого я здесь. Ханджи писала быстро. Леви не двигался. Совсем. — Дальше, — сказала Ханджи. — Она сказала, что я якорь. Что без меня всё снова вернётся в петлю. Боль, смерть, выбор, предательство. В разных вариантах — одно и то же дерьмо с разными декорациями. — Петля времени? — Ханджи вскинула глаза. — Я не спросила, было немного не до терминологии. — Логично. — Она показала варианты. Ты мертва, — я посмотрела на Леви. Он не моргнул. — Эрен мёртв. Я в форме титана. Мир горит. Везде плохо. Прямо подборка семейных открыток. Ханджи перестала писать. — Я тоже была? — Да. — Что со мной? Я посмотрела на неё. — Не заставляй меня. Она поняла. Лицо у неё стало бледнее. Но держалась. — Хорошо. — Она сказала, что я должна дойти до конца. И выбрать. — Что выбрать? — спросил Леви. — Кого спасать. — Всех. — Я тоже так сказала. — И? — Она сказала, что не получится. Леви чуть склонил голову. — А ты? — А я не люблю, когда босые девочки из вечности решают за меня список допустимых целей. Ханджи хмыкнула. — Вот теперь точно ты. — Спасибо за диагностику личности. Дверь снова приоткрылась. На этот раз без резкого входа. В щель заглянула Микаса. — Можно? Я моргнула. — А у нас теперь посещения по расписанию? — Нет, — сказала Ханджи. — Но я сказала всем не толпиться. — И они, конечно, послушались. За спиной Микасы показался Армин. Потом Жан. Потом Конни. Леви медленно повернул голову к Ханджи. Та подняла руки. — Я сказала не толпиться. Я не сказала, что они умеют слушать. — Мы на минуту, — сказал Армин. — Все так говорят перед тем, как испортить больному жизнь, — буркнула я. Микаса вошла первой. Тихо. Села на край соседнего стула. Смотрела долго. Слишком долго. — Ты выглядишь лучше, — сказала она. — Значит, до этого было совсем плохо. — Да. — Спасибо за честность. Жан остановился у стены, скрестив руки. — Ты всё ещё паршиво выглядишь. — Кирштейн, твои комплименты греют мне душу. — Тебе полезно знать правду. — У тебя лицо как у похоронного объявления. Себя видел? Он криво усмехнулся. Конни молчал. Вот это было странно. Конни, который обычно говорил раньше, чем думал, стоял у двери и смотрел в пол. В руках мял край рукава. — Эй, дубина, — позвала я. Он поднял глаза. Красные. — Ты нас напугала. — Я? А я-то думала, это вы тут без меня решили устроить драму с похоронами и пленными детьми. Он дёрнул губой. Почти улыбнулся. Не вышло. — Саши нет, — сказал он. Тишина. Жан напрягся, будто готов был его подхватить. Армин опустил взгляд. Микаса сжала пальцы. Я медленно выдохнула. — Знаю. — Я всё ещё думаю, что должен был… — Нет. — Ты даже не знаешь, что я хотел сказать. — Знаю. «Должен был остановить». «Должен был закрыть». «Должен был заметить». У нас у всех этот список есть. Он длинный, мерзкий и бесполезный. Конни резко вытер нос рукавом. — Я ненавижу эту девчонку. — Имеешь право. — Я хочу, чтобы она… Он не договорил. И хорошо. Некоторые слова, если произнести, потом остаются во рту на всю жизнь. — Сначала выживи сам, — сказала я. — Потом решай, кем будешь. Человеком или продолжением той пули. Жан посмотрел на меня. — Жёстко. — Я ранена. Мягкость закончилась на складе вместе с одним клинком и остатками приличия. Конни кивнул. Не сразу. Но кивнул. — Она сказала… — он сглотнул. — Перед смертью. Про мясо. — Конечно сказала, — прошептала я. — Это же Саша. И вот тут мы все замолчали. Не красиво. Не торжественно. Просто у каждого в горле застряло своё. Микаса встала первой. Подошла и аккуратно поправила одеяло, которое сбилось у меня с плеча. — Эрвин просил передать, что он сделал тебе подарок, — сказала она. Я резко повернулась к Леви. — Ты сказал, он спрашивал. — Спрашивал. — И подарок сделал? — Сделал. — И ты молчал? — Ты только проснулась. — Аккерман. — Аккерман, — сухо напомнил он. — Ты тоже. — Не уходи от темы. Армин впервые за всё время слабо улыбнулся. — Он очень гордился. Показывал всем. Даже Жану. Жан фыркнул. — Он сказал, что это солдат. Я сказал, что голова слишком большая. Он сказал, что это шлем. Спорить было трудно. — Мой сын, — сказала я с гордостью. — Уже умеет защищать художественное решение. — Весь в мать, — буркнул Леви. — Ты сегодня слишком часто это говоришь. — Слишком часто подтверждается. Ханджи хлопнула в ладони. — Всё. Две минуты прошли. Ей нужен покой. — Ты сама стоишь тут уже полчаса, — заметил Жан. — Я командор. Мне можно. — Очень удобно. — Невероятно. Они начали выходить. Конни задержался. — Юкита? — Что? — Если увидишь Сашу во сне… ну, вдруг… скажи ей… Он замолчал. Я кивнула. — Скажу, что ты всё ещё тупишь. Ей понравится. Он всхлипнул и всё-таки улыбнулся. — Спасибо. — Иди уже, пока я не стала сентиментальной. Это всем вредно. Когда дверь закрылась, комната стала тише. Но уже не пустой. В ней остались их голоса. Жанова злость. Коннина боль. Микасино молчание. Арминова усталость. Ханджи с блокнотом, который, кажется, однажды переживёт нас всех. Леви подошёл к шкафу. — Теперь подарок. — Ты специально ждал, пока все уйдут? — Да. — Почему? — Потому что если ты начнёшь реветь при всех, потом будешь злиться. Я открыла рот. Закрыла. Ненавижу, когда он прав. Он достал маленькую деревянную фигурку и положил мне на ладонь. Солдат. Кривой. Упрямый. С мечом, который больше походил на щепку, пережившую трагедию. Голова действительно огромная. Я провела пальцем по неровному краю. На основании были нацарапаны буквы. «Мама сильная». Вот и всё. Три слова. Никакая Координата. Никакая Юмир. Никакой конец света. Три кривые слова ударили сильнее всего. Я зажмурилась. — Чёрт. — Порезал палец, пока делал, — сказал Леви. — Сильно? — Нет. — Плакал? — Нет. — Врёшь? — Да. Я хрипло рассмеялась. Боль тут же вцепилась в грудь. — Не смеши меня, идиот. — Сама виновата. — Он правда сделал сам? — Роуг помог. Немного. — Роуг? — Не начинай. — Наш сын делает мне подарок с человеком, которого ты когда-то избил. Семейные связи у нас просто прекрасные. — Он умеет обращаться с деревом. — А ты — с людьми? — Нет. — Честно. — Я учусь. Я посмотрела на него. Леви отвёл взгляд. Очень быстро. Но поздно. Я увидела. — Ты хочешь, чтобы я заплакала окончательно? — Нет. У тебя рёбра. — Тогда не говори такие вещи. — Какие? — Нормальные. Он хмыкнул. Я прижала фигурку к себе — осторожно, чтобы не надавить на бинты. Слёзы всё равно потекли. Тихо. Без всхлипов. Просто потому что тело устало удерживать сразу боль, страх, Сашу, Юмир, Эрена, Зика и маленького мальчика, который верил, что мама сильная. Леви сел на край кровати. — Я приведу его. Я подняла голову. — Сейчас? — Ты хотела. — А ты сказал позже. — Я передумал. — Ты? Передумал? — Не привыкай. — Почему? Он поправил одеяло. Излишне аккуратно. — Он должен увидеть, что ты жива. Я кивнула. — А я? — Что ты? — Я должна увидеть, что он настоящий. Леви задержался. Потом просто кивнул. Вышел. Пока его не было, я смотрела на деревянного солдата и пыталась не развалиться. Получалось средне. Дыхание сбивалось. Сердце стучало слишком быстро. Рёбра болели. За дверью послышались шаги. Сначала Леви. Потом маленькие. Быстрые. Неровные. Я схватила фигурку крепче. Дверь открылась. Эрвин стоял на пороге. Маленький. Серьёзный. В домашней рубашке, с растрёпанными волосами и хмурой складкой между бровями. Вылитый Леви, если бы Леви был ростом с табурет и мог растопить мне сердце одним взглядом. Он не бросился ко мне. Просто стоял и смотрел. — Мама? Голос маленький. Осторожный. И у меня внутри всё рухнуло. — Привет, мой маленький командир, — сказала я. — Что за лицо? Ты так смотришь, будто я опять плохо себя вела. Он сделал шаг. Потом ещё. Леви шёл рядом. Одной рукой держал сына за плечо, второй уже был готов ловить меня, если я решу внезапно совершить подвиг и умереть от эмоций. Эрвин подошёл к кровати. — Ты долго спала. — Знаю. — Папа сказал, ты устала. Я покосилась на Леви. — Папа иногда умеет говорить почти правду. — Ты болела? — Немного. — Ты умрёшь? Леви замер. Ханджи, если бы была тут, наверное, уронила бы блокнот. А я… Я просто перестала дышать. Вот за что я уважаю детей: они не ходят вокруг боли. Они подходят, тыкают в неё пальцем и спрашивают, почему она такая страшная. Я протянула руку. — Иди сюда. Эрвин осторожно вложил свои пальцы в мои. Очень осторожно. Как будто я могла сломаться. Что, в общем, было недалеко от правды. — Не сегодня, — сказала я. Он нахмурился. — А завтра? — Завтра тоже не собираюсь. — Обещаешь? Леви посмотрел на меня. Молча. Не спасал. Не подсказывал. Потому что это был мой ответ. Самое мерзкое слово. Обещаешь. До войны дети верят обещаниям. После войны взрослые ненавидят их давать. Я сжала его ладонь. — Я обещаю стараться изо всех сил. Эрвин подумал. Серьёзно. Долго. Так, будто перед ним не мать на больничной койке, а военный договор. — Это не совсем обещание. — Это самое честное, которое у меня есть. Он посмотрел на Леви. — Папа? — Она говорит правду. Эрвин снова посмотрел на меня. Потом кивнул. — Хорошо. Я показала ему фигурку. — Это ты сделал? Он сразу выпрямился. — Да. — Это я? — Да. — У меня огромная голова. — Это шлем. — А. Тогда беру свои слова обратно. Очень похоже. — Ты сильная. Он сказал это так уверенно, что спорить было невозможно. Я моргнула. Слёзы опять подступили. Вот дрянь. Надо было попросить у Ханджи повязку не на рёбра, а на глаза. — Иногда сильные лежат в кровати и ноют. — Ты не ноешь. Леви тихо хмыкнул. Я медленно повернула голову. — Молчи. — Я ничего не сказал. — Ты громко молчал. Эрвин посмотрел на отца. — Папа тоже не спал. Леви застыл. Я подняла бровь. — Правда? — Он сидел, — сообщил сын. — Всё время. И ругался. — На врачей? — Да. — На Ханджи? — Да. — На стул? Эрвин серьёзно кивнул. — Он сказал, стул бесхребетная дрянь. Я закрыла рот рукой. Смеяться нельзя. Смеяться больно. Смеяться сейчас — самоубийство. Но Леви стоял с таким лицом, будто его предали на государственном уровне, что удержаться было почти невозможно. — Эрвин, — сказал он. — Что? — Меньше рассказывай. — Мама спросила. — Это не повод выдавать военную тайну. — Стул не военная тайна. — В этом доме уже да. Я всё-таки тихо рассмеялась. Рёбра тут же вспыхнули болью. — А-а… чёрт. Леви мгновенно наклонился. — Я же сказал. — Ты не говорил не смеяться над твоей войной со стулом. — Нужно было догадаться. Эрвин испугался. — Мама? Я быстро сжала его ладонь. — Всё хорошо. Просто папа смешной, но не признаёт. — Я не смешной, — сказал Леви. — Очень, — сказал Эрвин. Я расплылась в улыбке. — Мой сын. — Предатели, — сухо сказал Леви. Эрвин впервые улыбнулся. По-настоящему. Криво. Ярко. Неловко. И комната вдруг стала живой. Не счастливой. Нет. До счастья было далеко. У нас за спиной были похороны Саши, пленники, Зик, Эрен, Координата и мир, который опять собирался треснуть. Но в эту минуту был сын. Был Леви. Была деревянная фигурка. И я дышала. Плохо, больно, через раз — но дышала. — Я скучала, — сказала я. Эрвин забрался бы ко мне, если бы Леви не остановил его быстрым движением. — Нельзя. — Я осторожно. — Нет. — Папа. — Рёбра. Эрвин насупился. Вылитый отец. — Тогда я рядом посижу. Леви хотел возразить. Я посмотрела на него. Не смей. Он выдохнул. — Две минуты. — Пять, — сказал Эрвин. Я чуть не подавилась воздухом. Леви медленно повернулся к сыну. — Что? — Мама просила пять. — Вы сговорились? — Да, — сказал Эрвин. Леви посмотрел на меня. — Он точно весь в тебя. — Спасибо. — Это не комплимент. — Всё равно приятно. Эрвин сел на стул рядом. Тот самый. Скрипнул. Леви посмотрел на него убийственно. Стул, кажется, скрипнул тише. — Ты его пугаешь, — сказала я. — Пусть ведёт себя нормально. — Это стул. — И что? Эрвин наклонился ко мне. — Папа странный. — Я знаю. — Но хороший. Леви отвернулся к окну. Слишком быстро. Я сжала губы, чтобы не улыбнуться. — Да, — сказала я. — Очень хороший. Только никому не говори. Он испугается репутации. — Я слышу, — сказал Леви. — Вот и привыкай к похвале. — Нет. Эрвин зевнул. Сильно. Всем лицом. Сразу стало видно, что за эту неделю он тоже не спал нормально. Маленькие плечи опустились, пальцы всё ещё держали мою руку. — Всё, — сказал Леви. — Спать. — Я завтра приду? Я ответила первой: — Придёшь. Леви посмотрел на меня. — Ненадолго. — Надолго, — сказал Эрвин. — Посмотрим, — сказал Леви. — Это значит нет? — спросил сын. — Это значит, что папа делает вид, будто главный, — сказала я. — Я главный, — произнёс Леви. Мы с Эрвином одновременно посмотрели на него. Пауза. — Конечно, — сказала я. — Да, — добавил Эрвин. Леви прищурился. — Слишком быстро согласились. — Мы устали спорить, — сказала я. — Врёшь. — Да. Эрвин наклонился и очень осторожно поцеловал меня в щёку. — Спи, мама. — Командуешь? — Да. — Ну всё. В доме два Леви. Я пропала. — Три, — сказал сын. — Почему три? Он показал на фигурку. — Он тоже командует. Я посмотрела на деревянного солдата. — Точно. Самый опасный. Леви поднял Эрвина на руки. У двери сын обернулся. — Мама? — Да? — Ты правда сильная. Горло сжало. — Тогда ты тоже. — Почему? — Потому что ты мой сын. Он подумал. Потом кивнул так серьёзно, будто принял звание, присягу и личную ответственность за весь остров. Дверь закрылась. Я лежала неподвижно. Не потому что Леви приказал. Просто сил не осталось. Через несколько минут он вернулся один. — Уснул? — спросила я. — Почти. Сказал, что завтра принесёт тебе ещё одного солдата. — Пусть сделает голову поменьше. — Не рассчитывай. Он сел рядом. Я посмотрела на фигурку в ладони. — Я должна остаться. — Да. — Не потому что Юмир сказала. — Да. — Не потому что я якорь. — Да. — Потому что он… Голос сорвался. Леви накрыл мою руку своей. Теперь уже накрыл. Плевать на публичность. Публичности не было. Только мы и ночь за окном. — Потому что он, — сказал он. Я закрыла глаза. — Я боюсь. — Знаю. — Очень. — Знаю. — Если Зик прав… — Не начинай с Зика на ночь. — Сейчас день. — Для тебя ночь. Ты неделю спала, график сбит. Я фыркнула. — Тиран. — Жена. — Это диагноз? — Пожизненный. Я улыбнулась. Тихо. Устало. — Леви. — Что? — Если я опять начну говорить про белый свет, Юмир и прочую дрянь, просто напомни мне про стул. — Почему? — Потому что в мире, где ты воюешь со стулом, я точно ещё жива. Он хмыкнул. — Спи. — Командуешь даже в больнице? — Особенно в больнице. — Мерзавец. — Спи, Юкита. Я послушалась. Почти. Перед тем как сон снова потянул вниз, я крепче сжала деревянного солдата. Кривого. Упрямого. С огромной головой и нацарапанными словами, от которых больно сильнее, чем от рёбер. «Мама сильная». Ну что ж. Придётся соответствовать. Потому что где-то там были Эрен, Зик, Юмир, Саша в земле и мир, который снова собирался развалиться. А здесь был мой сын. Мой муж. И стул, которому, кажется, тоже придётся выжить. Хотя за него я бы не поручилась.