Тьма в тебе и во мне: финал

Через три недели я снова ходила. Не красиво. Не уверенно. Скорее так, будто каждое ребро внутри меня составило отдельный протест, подписало его кровью и теперь требовало рассмотрения в срочном порядке. Пятка. Носок. Вдох. Не согнуться. Выдох. Не послать всех к чёрту вслух. Последнее удавалось хуже всего. Коридор штаба был забит людьми. Солдаты, офицеры, связисты, курьеры, какие-то чиновничьи крысы в чистых мундирах, у которых на сапогах ни пылинки, зато во взглядах — тонна важности. Все куда-то шли. Все что-то несли. Все говорили вполголоса и тут же замолкали, когда я проходила мимо. Очень ненавязчиво. Прямо мастер-класс: «Как сделать вид, что ты не пялишься на женщину, которая вернулась из Координаты и теперь выглядит так, будто может умереть от лестницы». — Это она? — Та самая? — Говорят, Йегер просил её… Я остановилась. Не резко. Резко мне пока нельзя. Но достаточно, чтобы трое молодых солдат у стены одновременно вспомнили, что пол — невероятно интересная поверхность. — Что именно просил Йегер? — спросила я. Первый солдат побледнел. Второй сглотнул. Третий оказался самым умным и тут же вытянулся. — Ничего, госпожа Аккерман. Я медленно подняла бровь. — Госпожа? Он стал ещё бледнее. — Я… то есть… капитан… — Я не капитан. — Солдат?.. — Уже лучше, но всё ещё мимо. Из-за поворота донёсся короткий смешок. — Оставь их, Юкита, — сказал Жан. — Они и так сейчас напишут рапорт о встрече с демоном острова. Я повернула голову. Жан стоял у окна, скрестив руки на груди. Похудел. За эти недели он будто стал суше, резче. Не внешне даже. Внутри. Саша умерла — и у него из голоса пропала привычная легкость. Осталась злость. Сдержанная. Упрямая. Такая, которую человек носит при себе, потому что не знает, куда положить. — Демон острова сейчас хромает и хочет сесть, — сказала я. — Так что не драматизируй. — Ты должна лежать. — Спасибо, Леви, я передам твоему двойнику, что он плохо маскируется. Жан подошёл и протянул руку. Я посмотрела на неё. — Кирштейн, если ты сейчас решил быть галантным, я могу не пережить такого потрясения. — Я решил, что если ты упадёшь, Леви спросит, почему я стоял рядом и дышал. Мне дорога жизнь. — Разумно. Я взяла его под локоть. Не потому что нуждалась. Просто пол на секунду повёл себя как палуба после шторма. А я уже падала достаточно часто, чтобы начать уважать помощь, когда она не подана как жалость. Жан заметил. Ничего не сказал. Молодец. Иногда развивается. — Что там в зале? — спросила я. — Совет. Скандал. Ялена. Военная полиция. Пиксис пьёт. Ханджи делает вид, что не хочет убить половину присутствующих. — То есть рабочая атмосфера. — Сегодня хуже. Я посмотрела на него. — Что случилось? Он отвёл взгляд. — О Саше опять говорили как о «боевой потере». Вот теперь внутри стало холодно. — Кто? — Один из полиции. Ханджи чуть не разбила ему лицо папкой. — Жаль, что чуть. — Я тоже так подумал. Мы пошли дальше. Каждый шаг отдавался в боку. Не так, как в первую неделю, когда даже вдох казался развлечением для мазохистов. Но достаточно, чтобы тело напоминало: ты не бессмертная, Аккерман. Просто плохо обучаемая. У двери в зал Жан задержался. — Конни не пришёл. — Знаю. — Он опять сидел у камеры Габи. — Входил? — Нет. Только сидел. Я кивнула. — Не трогай его. — Я и не трогаю. — Сиди рядом, если попросит. — Он не попросит. — Тогда сиди так. Жан посмотрел на меня. — Ты сегодня подозрительно мудрая. — Не пугайся. Это побочный эффект боли. Он открыл дверь. Шум ударил сразу. Голоса. Бумаги. Стулья. Резкий запах кофе и мокрой шерсти. Карты на стенах. Красные флажки. Чёрные метки. Побережье, порты, маршруты флота, линии возможного вторжения. На большом столе лежал мир, разрезанный на угрозы. Очень удобно. Так легче решать, где именно умрут люди. В зале сидели Ханджи, Армин, Микаса, Пиксис, несколько офицеров гарнизона, двое из военной полиции и Ялена. Ялена сидела прямо. Руки на коленях. Лицо спокойное. Слишком. Такие лица бывают у людей, которые либо достигли просветления, либо давно продали душу идее и теперь считают это выгодной сделкой. Я села рядом с Армином. Стул оказался жёстким. Разумеется. Микаса молча сняла с соседней спинки плащ и подложила мне за спину. — Спасибо, — сказала я. — Не геройствуй. — Ты с Леви репетировала? — Нет. Просто это очевидно. Жан фыркнул и сел напротив. Ханджи стояла у карты. Очки съехали на нос, волосы собраны кое-как, на рукаве чернильное пятно. Выглядела она так, будто последние три недели спала по два часа, ела бумагу и держалась на чистом упрямстве. — Продолжаем, — сказала она. — И прежде чем кто-то снова назовёт Либерио успешной операцией, напомню: мы вернули Эренa и Зика. Потеряли Сашу. Получили международный кризис и политический раскол внутри острова. Если для кого-то это успех, я поздравляю с отсутствием совести. Офицер военной полиции, тот самый с красным лицом и взглядом человека, которого слишком часто слушали, громко выдохнул. — Командор Зоэ, эмоции не заменяют анализа. Ханджи медленно повернулась к нему. — Правда? А я-то думала, это вы тут три дня называете смерть моей солдатки «приемлемой ценой». Хотела соответствовать уровню разговора. В зале стало тихо. Вот это уже Ханджи. Не просто командор с блокнотом. Живая. Злая. С трещиной под очками. Пиксис поднял кружку. — Предлагаю считать, что все взаимно оскорбились, и перейти к делу. — Дело простое, — сказал офицер. — Йегер самовольно начал операцию. Разведкорпус её поддержал. Теперь толпа у стен штаба требует признать его героем. Если мы не обозначим позицию, власть потеряет контроль. — Власть? — переспросила я. — Какая именно? Та, что не смогла понять, что Эрен готовит самоволку? Или та, что решила использовать Хисторию как племенную кобылу с короной? Армин чуть опустил голову. Жан прикрыл рот ладонью. Микаса посмотрела на офицера так, что тот должен был инстинктивно написать завещание. — Осторожнее, Аккерман, — процедил он. — Королева — не ваша подруга. Она государственный ресурс. Я медленно встала. Плохая идея. Рёбра тут же рванули болью. Но я встала. Пусть видит. Пусть все видят. — Повтори, — сказала я. Офицер замер. — Что? — Повтори это. Только громче. Чтобы потом я передала Хистории дословно. Ей будет интересно узнать, что она больше не человек, а ресурс. — Юкита, — тихо сказал Армин. — Нет, Армин. Пусть повторит. Мне хочется посмотреть, как у человека хватает смелости говорить мерзость не в воздух, а в лицо тем, кто эту мерзость запомнит. Офицер отвёл взгляд. Слабак. Ханджи ударила папкой по столу. — В протокол: формулировка о королеве как ресурсе недопустима. Любые решения относительно Хистории Рейсс обсуждаются с её участием и согласием. Точка. — Это снижает эффективность планирования, — сухо сказал второй офицер. Ханджи резко наклонилась к нему через стол. — А превращение беременной женщины в инструмент повышает её? Поздравляю. Вы только что сформулировали, почему люди боятся армии больше титанов. Пиксис усмехнулся. — Командор Зоэ, вы сегодня особенно дипломатичны. — Я не спала. — Заметно. — И не планирую быть вежливой с теми, кто считает людей пунктами в таблице. Я села обратно. Медленно. Микаса тут же придержала меня за локоть. — Всё нормально, — буркнула я. — Нет. — Ладно. Не нормально. — Лучше. Армин разложил перед собой схемы. — Нам нужно говорить не только о Хистории. Если объединённый флот выступит против Парадиза, у нас нет полноценной обороны. Частичный Гул остаётся вариантом сдерживания. Слово упало на стол тяжело. Гул. Даже произносить мерзко. Будто рот набиваешь пеплом. — Частичный, — повторил Жан. — Хорошее слово. Почти делает конец света приличным. — Речь не о конце света, — сказал офицер гарнизона. — Речь о демонстрации. Уничтожение военных объектов. Портов. Флота. — А если рядом города? — спросила Микаса. — Потери неизбежны. — Удобная фраза, — сказала она тихо. Все повернулись к ней. Микаса редко говорила много. Поэтому когда говорила — люди слушали. Даже те, кто не хотел. — В Либерио тоже были неизбежные потери, — продолжила она. — Теперь Саши нет. И Габи думает, что убила демона. Если мы снова назовём людей потерями, дальше будут новые Габи. Новые Саши. И ещё одна война. Ялена наконец подняла глаза. — Именно поэтому план Зика милосерден. Жан резко встал. — Не произноси это слово. — Он хочет положить конец страданию элдийцев. — Нет, — сказал Армин. — Он хочет лишить элдийцев будущего. — Будущего, полного ненависти, — возразила Ялена. — Ваши дети унаследуют страх мира. Их будут использовать, охотиться на них, превращать в оружие. Зик предлагает прекратить цепь. Я почувствовала, как пальцы сами сжались в кулак. Мой сын. Хистория. Ребёнок, которого она носит. Все дети, которые ещё даже не родились, а взрослые уже успели решить, что им лучше не существовать. — Цепь, — повторила я. — Ты так красиво называешь детей? Ялена посмотрела на меня. — Я называю проклятие проклятием. — А я называю стерилизацию народа стерилизацией. Видишь? Сразу меньше святости, зато больше правды. В зале кто-то резко вдохнул. Ялена не дрогнула. — Вы мыслите как мать. — Спасибо. Хоть кто-то здесь должен. — Именно поэтому вы не видите всего масштаба. Я усмехнулась. — Сейчас ты объяснишь мне, что я слишком привязана к своему ребёнку, чтобы оценить пользу его исчезновения? — Я говорю, что любовь делает вас уязвимой. — Нет. Любовь делает меня очень злой, когда кто-то рассуждает о моём сыне как о проблеме, которую надо удалить. Ялена впервые замолчала. Не испугалась. Нет. Просто поняла, что сейчас слова могут стоить ей зубов. Жаль, что поняла. Ханджи закрыла глаза на секунду. Когда открыла, лицо снова было командорским. — Достаточно. Решения: первое — Эрен остаётся под усиленной охраной. Второе — Зик изолируется дальше от столицы и от Эрена. Третье — контакт между ними запрещён. Четвёртое — любые предложения по Хистории рассматриваются только после её личного согласия. Пятое — план частичного Гула остаётся теоретическим сценарием, не приказом. — Теоретическим? — переспросил офицер полиции. — Именно. Потому что я не позволю вам превратить слово «выживание» в оправдание любой мерзости. В комнате стало тихо. Пиксис поставил кружку на стол. — Поддерживаю. Офицеры переглянулись. Не спорили. Хорошо. Иногда старый пьяница с высоким званием — полезнее целого совета трезвых мерзавцев. Ханджи собрала бумаги. — Заседание окончено. Люди начали вставать. Стулья скрипели. Бумаги шуршали. Кто-то избегал моего взгляда. Кто-то — взгляда Микасы. Ялена уходила последней. У двери остановилась. — Юкита Аккерман. — Что? — Зик будет говорить с вами. — Я знаю. — Он не ваш враг. Я посмотрела на неё. — Передай своему святому мученику, что если он начнёт с этой фразы, разговор будет коротким. — Вы не понимаете его. — А он не понимает, почему люди хотят жить. Думаю, мы квиты. Ялена ушла. Ханджи дождалась, пока дверь закроется, и резко села на ближайший стул. Не командорски. По-человечески. Плечи у неё опустились. Пальцы дрожали. Она сняла очки, потёрла глаза и тихо сказала: — Я ненавижу это. Армин замер. Жан перестал собирать бумаги. — Что именно? — спросила я. — Что мы сидим здесь и обсуждаем детей как механизм. Хисторию как ключ. Сашу как потерю. Эрена как оружие. Зика как решение. — Она сжала очки так, что я испугалась за стекло. — Я стала командором, чтобы не дать нам сдохнуть. А теперь каждый день подписываю бумаги, где люди превращаются в пункты. Пиксис подошёл к ней и молча поставил рядом кружку. — Выпейте. — Там алкоголь? — Разумеется. — Я на работе. — Поэтому и предлагаю. Ханджи коротко рассмеялась. Сломанно. Почти без звука. Потом снова надела очки. — Юкита, нам нужно поговорить. Не здесь. — Я думала, ты никогда не предложишь мне тайное свидание. — Не обольщайся. Будет больно. — Как обычно. Мы вышли на балкон штаба. Ветер ударил в лицо. Холодный. Солёный. С моря. Внизу, у ворот, шумела толпа. Люди держали плакаты с именем Эрена. Кто-то кричал, что он спаситель. Кто-то требовал свободы для Йегера. Кто-то ругался с солдатами у ограждения. Парадиз менялся. Не медленно. Рывком. Как больной, который слишком долго лежал, а потом вскочил и побежал на сломанных ногах. — Они называют себя йегеристами, — сказала Ханджи. — Уже? — Идеи размножаются быстрее крыс. — Особенно плохие. Она облокотилась на перила. — Нам нужно говорить с Зиком. — Наконец-то. — Но не так, как ты хочешь. — То есть без ножа? — Желательно. — Скучно. — Юкита. — Ладно. Я слушаю. Она посмотрела вниз, на толпу. — Зик слишком спокойно сдаётся. Слишком точно говорит. Слишком хорошо знает наши слабые места. И после твоего рассказа о Координате я уже не могу списать это на простую манипуляцию. — Он знает, что сделал. — Или думает, что знает. — Разница? — Огромная. Если он действительно потянул тебя сюда через Координату, значит, связь с тобой может быть не только случайностью. Возможно, ты для него подтверждение. Доказательство, что мир можно переписать. — Ханджи. — Да? — Я не хочу быть доказательством в руках бородатого психа. — Поэтому мы должны забрать у него эту уверенность. — Как? — Заставить говорить. Не перед советом. Не перед Яленой. Перед тобой. Перед Леви. Передо мной. Я посмотрела на неё. — Леви согласится? Ханджи помолчала. — Нет. — Хорошее начало плана. — Поэтому сначала он увезёт Зика в лес гигантских деревьев. Я резко выпрямилась и тут же поморщилась. — Когда? — Завтра на рассвете. — И ты говоришь мне это сейчас? — Леви собирался сказать сам. — Конечно. За пять минут до выхода, чтобы я не успела устроить скандал. — Ты всё равно устроишь. — Разумеется. Ханджи чуть улыбнулась. Потом лицо стало серьёзным. — Мне не нравится эта перевозка. — Почему ты тогда приказала? — Потому что в столице Зик опаснее. Здесь Ялена. Йегеристы. Политики. Солдаты, которые уже начинают выбирать сторону. В лесу его будет держать Леви. — А если Зик именно этого и хочет? Ханджи молчала. Ответ был хуже слов. — Ты тоже это думаешь, — сказала я. — Я думаю слишком много вариантов сразу. И ни один мне не нравится. — Леви знает? — Он не идиот. — Это не ответ. — Да. Знает. Я посмотрела вниз. Толпа снова выкрикнула имя Эрена. Спаситель. Герой. Свобода. Как же легко люди делают из человека икону, когда не видят, сколько крови у него под ногтями. — Я поговорю с Зиком, когда он вернётся, — сказала я. — Если он вернётся. Я повернула голову. Ханджи не отвела взгляд. Вот за это я её уважала. Она не гладила боль. Не заворачивала страх в мягкие тряпки. Если есть шанс, что всё пойдёт к чёрту, она скажет. — Вернётся, — сказала я. — Леви или Зик? — Леви. — А Зик? — Зик пусть очень постарается не сдохнуть раньше разговора. Я хочу лично услышать, как он оправдает то, что сделал. Ханджи кивнула. — Тогда держись на ногах. — Я стараюсь. — Нет. Ты изображаешь, что стараешься, и бесишь всех вокруг. — Это часть восстановления. — Врачи так не считают. — Врачи слабые. Она тихо фыркнула. Потом неожиданно обняла меня. Аккуратно. Сбоку. Так, чтобы не задеть рёбра. Я замерла. — Ханджи? — Молчи. — Ты меня пугаешь. — Я сказала молчи. Я замолчала. Она держала меня пару секунд. Потом отпустила, поправила очки и снова стала командором. — Всё. Иди домой. Леви ждёт. И не падай по дороге. У меня нет сил объяснять ему, почему ты разбилась в штабе без участия титанов. — Трогательно. — Я старалась. Дома пахло чаем, деревом и чем-то сладким. Я остановилась в прихожей. — Леви? — На кухне. — Ты готовишь? — Чай. — После истории с чайником это звучит тревожно. Из кухни выбежал Эрвин. — Мама! Он врезался бы в меня, если бы Леви не поймал его за ворот рубашки буквально за секунду до катастрофы. — Медленнее. — Я медленно! — Ты почти снёс мать. — Я хотел обнять! — Сначала думай. Потом обнимай. Эрвин насупился. Вылитый отец. — Папа сегодня ругался на чайник, — сообщил он мне. Я медленно посмотрела на Леви. — Опять? — Он свистел. — Он чайник. — Очень громко. — Ты понимаешь, что наш сын растёт в доме, где бытовая техника считается врагом? — Пусть растёт внимательным. Эрвин обнял меня осторожно. Слишком осторожно для ребёнка. И от этого защемило сильнее, чем от боли. — Я не сломаюсь, — сказала я. — Папа сказал, ты сломаешься, если я прыгну. — Папа драматизирует. — Папа сказал, ты тоже. — Папа сегодня много говорит. — Папа всё слышит, — отозвался Леви. За ужином Эрвин рассказывал, как Роуг учил его строгать дерево. Как Микаса молчит страшнее папы. Как Ханджи хотела показать ему увеличительное стекло, но Леви запретил, потому что «после Ханджи дети начинают разбирать дом». — Справедливо, — сказала я. Эрвин протянул мне новую фигурку. — Это папа. Я взяла. Маленькое деревянное существо с сердитым лицом, короткими ногами и огромной головой. В руке — меч, почти больше него самого. Я посмотрела на фигурку. Потом на Леви. Потом снова на фигурку. — Похож. — У меня голова не такая большая, — сказал Леви. — Это шлем, — серьёзно объяснил Эрвин. Я прикусила губу. Смеяться больно. Но очень хотелось. — Художественное решение, — сказала я. — Уважай автора. Леви взял фигурку двумя пальцами. — Почему я такой маленький? Эрвин пожал плечами. — Ты такой. Я отвернулась и всё-таки тихо рассмеялась. Рёбра тут же напомнили о реальности. — Чёрт… Леви мгновенно положил фигурку на стол и оказался рядом. — Больно? — Нет. Я просто очень эмоционально оценила искусство. — Достаточно искусства. Эрвин посмотрел на него. — Папа обиделся? — Нет, — сказал Леви. — Да, — сказала я. — Нет. — Да. Эрвин подумал. — Немного. Леви закрыл глаза. — В этом доме предателей больше, чем стульев. Вечер был почти нормальным. И именно это было самым страшным. Нормальность после войны похожа на тонкий лёд. Идёшь осторожно, улыбаешься ребёнку, пьёшь чай, споришь с мужем из-за деревянной фигурки — и всё время слышишь, как под ногами трещит. Когда Эрвин уснул, Леви вернулся в гостиную и застал меня у окна. Я держалась за подоконник. Да, как за последнего приличного мужчину в комнате. И нет, признаваться в этом я не собиралась. — Ты должна сидеть, — сказал он. — Ты должен говорить людям приятные вещи. Мы оба сегодня разочаровываем мир. Он подошёл и взял меня за локоть. — Садись. — Не командуй. — Тогда не падай. — Я не падаю. — Пока. Он усадил меня в кресло и поставил передо мной кружку. Чай пах травами. Я сделала глоток. — Ханджи сказала, ты завтра уходишь. Он замер. Очень коротко. Но я заметила. — Собирался сказать. — Когда? В дверях? — После ужина. — Ужин был. — Ты смеялась над фигуркой. — И это задержало твоё признание? — Да. — Удобно. Он сел напротив. — Я сопровождаю Зика в лес гигантских деревьев. На рассвете. Тридцать бойцов. Изоляция от столицы, от Эрена, от Ялены и от всех идиотов, которым внезапно захотелось молиться на Йегеров. — Тридцать бойцов, — повторила я. — Да. — Против Зика. — Против Зика — я. — Самоуверенно. — Реалистично. — Он может превратить людей в титанов. — Я знаю. — И всё равно спокоен? — Я не спокоен. Сказал тихо. Без раздражения. Без привычного сухого удара. Просто факт. И меня будто кто-то ткнул под рёбра изнутри. Леви встал. Прошёлся по комнате. Один раз. Второй. Остановился у стола, на котором лежала фигурка с огромной головой. — Я не хочу оставлять тебя сейчас. Я молчала. — Не хочу оставлять Эрвина. Он сказал это так ровно, что стало больно. Леви Аккерман не любил вываливать чувства на стол. Обычно он запирал их внутри, ставил сверху замок, мыл пол и делал вид, что так и надо. А сейчас стоял посреди комнаты и говорил правду. Плохой знак. Очень плохой. — Но уйдёшь, — сказала я. — Да. — Потому что долг? — Потому что Зика нельзя оставлять рядом с Эреном. И потому что если он сорвётся, я хочу быть первым, кто до него доберётся. — Ты понимаешь, что это звучит не как план, а как заявление человека, который уже выбрал себе место в аду? — Я не верю в ад. — А зря. Ты бы там быстро навёл порядок. Он хмыкнул. Слабо. Я поставила кружку на стол. — Обещай, что вернёшься. — Вернусь. — Без «если». — Вернусь. — Без подвигов. — Я не делаю подвиги. — Да, ты просто режешь титанов и называешь это уборкой. — После них грязно. Я выдохнула. — Леви. Он подошёл ко мне и присел перед креслом. Теперь мы были на одном уровне. Почти. И от этого стало только хуже. — Я вернусь, — сказал он. — К тебе. К Эрвину. К этому дому, где ребёнок делает уродливые фигурки, жена спорит с переломами, а чайник хочет умереть. Я улыбнулась. Криво. — Вот теперь похоже на обещание. — Это оно и есть. Он взял мою руку. Пальцы у него были тёплые. Жёсткие. Знакомые. — Когда вернёшься, — сказала я, — я поговорю с Зиком. — Под моим присмотром. — Под твоим. — И Ханджи. — И Ханджи. — И если он начнёт давить на тебя… — Ты сломаешь ему ноги? — Руки. Я подняла бровь. — Почему руки? — Он много жестикулирует. — Практично. Он коснулся губами моих пальцев. Быстро. Почти грубо. Как будто не поцеловал, а поставил печать: вернусь. Я сжала его руку. — Если не вернёшься, я найду тебя в Координате и устрою скандал. — Угрожаешь загробной ссорой? — Я не ограничиваю себя одним миром. — Заметно. На рассвете я проснулась от шороха. Леви стоял у шкафа и застёгивал куртку. В комнате было серо. Предутренний свет лежал на полу, как холодная вода. Дом спал. Из соседней комнаты доносилось ровное дыхание Эрвина. — Хотел уйти молча? — спросила я. Леви не обернулся. — Хотел дать тебе поспать. — Ошибка. Я жена. У нас врождённый слух на мужские глупости. Он застегнул ремень. — Ложись. — Подойди. — Юкита. — Подойди, сказала. Он повернулся. — Командуешь? — Учусь у худшего. Он подошёл. Я достала из-под подушки старую кожаную перчатку. Потёртую, с треснувшим швом. Нашла её накануне в шкафу, когда искала бинты и случайно наткнулась на кусок прошлого. Леви посмотрел на перчатку. — Ты рылась в моих вещах? — Я жена. Это не рыться. Это инвентаризация. — Вор. — Бережливый хранитель семейного хлама. Я вложила перчатку ему в руку. — Помнишь? — Первая вылазка. — Ты тогда сказал, что я умру через час. — Ошибся. — Надо отмечать этот день. Леви Аккерман признал ошибку. Исторический момент. — Не начинай. — Вернёшься — продолжу. Он убрал перчатку во внутренний карман. Не сказал, что глупость. Не выбросил. Значит, понял. Я схватила его за край куртки и притянула ближе. Поцелуй вышел коротким. Тихим. Без нежности напоказ. Но в нём было всё, что мы оба не умели произносить нормально. Страх. Злость. Любовь. Упрямство. Обещание. Он отстранился первым. Конечно. — Спи. — Вернись. — Вернусь. — Кому? Он посмотрел на меня. — Не начинай. — Кому? Пауза. — Тебе. Эрвину. Чайнику, который ещё не понял, что живёт в долг. Я тихо рассмеялась. — Иди уже, пока я не передумала и не привязала тебя к кровати. — С твоими рёбрами? — Я бы нашла способ. — Не сомневаюсь. У двери он остановился. — Эрвин проснётся — скажи, что я на работе. — Он спросит, опасная ли. — Скажи правду. — Папа повёз бородатую проблему в лес. — Мягче. — Папа повёз очень бородатую проблему в лес. — Сойдёт. Дверь закрылась. Я слушала шаги. Один. Второй. Третий. Потом входная дверь. Потом тишина. Тишина, в которой сразу стало слишком много места. Лес гигантских деревьев встретил Леви мокрым холодом. Высокие стволы уходили вверх, в серое утро. Ветки держали туман. Земля под копытами была мягкой, тяжёлой. Отряд двигался цепью: тридцать человек, две повозки, запасные лошади, ящики с припасами, оружие, сигнальные ракеты. В центре — Зик Йегер. Связанный. Спокойный. До мерзости. Он сидел в повозке, будто ехал на прогулку. Рубашка расстёгнута у горла, волосы собраны небрежно, борода отросла. На запястьях железо. На лице — лёгкая улыбка. Леви ехал рядом и молчал. — Давно не виделись, капитан, — сказал Зик. Леви не ответил. — Всё ещё злишься? — Ты правда решил начать с тупого вопроса? Пара солдат впереди переглянулась. Зик улыбнулся шире. — Я скучал по твоей прямоте. — Я нет. — Как Юкита? Леви остановил коня. Отряд замер. Не сразу. Но быстро. Лес стал тише. Один из солдат медленно положил руку на рукоять клинка. Второй посмотрел на Леви и тут же убрал пальцы. Правильно. Когда Леви молчит так, лишние движения лучше оставить мёртвым. — Ещё раз произнесёшь её имя просто так, — сказал Леви, — я начну отрезать то, что тебе не нужно для разговора. Зик не отвёл взгляд. — Значит, она видела. Леви спешился. Медленно. Слишком спокойно. И от этого несколько бойцов напряглись сильнее. Он подошёл к повозке. Остановился рядом. Зик сидел выше, но это почему-то не давало ему преимущества. Рядом с Леви высота вообще редко имела значение. Как и здравый смысл. — Что именно? — спросил Леви. — Координату. Юмир. Нити. Себя не на своём месте. Леви молчал. Зик посмотрел на его куртку. Не в лицо. Ниже. На внутренний карман. Туда, где лежала старая перчатка. Леви заметил. Конечно заметил. Его рука тут же оказалась на рукояти. — Глаза выше. Зик поднял взгляд. — Она дала тебе талисман? Леви ударил. Коротко. Без замаха. Голова Зика дёрнулась в сторону, на губе появилась кровь. Солдаты замерли. Один сделал шаг вперёд. — Капитан… — Назад. Тот остановился. Зик медленно повернулся обратно. Улыбка стала меньше. Честнее. — Полегчало? — Нет. — Тогда зачем? — Проверил, стал ли ты умнее после плена. Нет. Зик сплюнул кровь на доски повозки. — Я не знал, что придёт именно она. Леви не моргнул. — Но потянул. — Да. — Зачем? — Потому что этот мир зашёл в тупик. — И ты решил вытащить женщину из другого мира, чтобы она разгребала твоё дерьмо? — Я искал не женщину. Я искал сбой. Леви шагнул ближе. — Она не сбой. — Для тебя — нет. — Вообще нет. — Тогда назови иначе. Возможность. Якорь. Нарушение петли. Суть не изменится. — Суть в том, что ты использовал её. Зик впервые перестал улыбаться совсем. — Все мы кого-то используем, капитан. Ты используешь свою ярость. Эрен использует страх. Ханджи — знания. Юкита — любовь. — Не сравнивай её с собой. — Потому что она лучше? — Потому что она живёт. А ты придумал красивую причину, чтобы никто больше не смог. Зик посмотрел в лес. Долго. Туман полз между стволами. Где-то высоко крикнула птица. — Ты думаешь, я ненавижу жизнь. — Я думаю, ты её боишься. Слова ударили точнее кулака. Зик медленно повернул голову. — Осторожнее. — Зачем? Ты связан. — Я не об этом. Леви наклонился. — А я об этом. Несколько секунд они смотрели друг на друга. Без титанов. Без Координаты. Без красивых идей. Просто два человека, каждый из которых слишком хорошо знал, что такое потеря, и слишком по-разному решил с ней жить. — Ты защищаешь сына, — сказал Зик. — Понимаю. Но подумай: что если его жизнь будет только болью? Что если он унаследует страх, войну, ненависть? Что если твоё желание дать ему будущее — просто эгоизм? Леви ударил снова. На этот раз Зик не улыбнулся. — Ещё раз заговоришь о моём сыне, — сказал Леви тихо, — я забуду, что Ханджи просила доставить тебя живым. Зик вытер кровь плечом. — Юкита сказала бы иначе. — Юкита сама скажет, когда захочет. Если я позволю тебе дожить. — Она придёт ко мне. — Да. — Ты будешь рядом? — Да. — Тогда разговор будет честным. — Нет. Просто ты будешь меньше врать. Леви развернулся и пошёл к коню. Зик вдруг сказал: — Она любит жизнь. Даже после всего, что с ней сделали. Это делает её опаснее Эрена. Леви остановился. Не обернулся. — Нет. — Нет? — Это делает её сильнее тебя. Он сел в седло. — Двигаемся. Отряд снова пошёл вперёд. Лес сомкнулся вокруг. Зик молчал. И это было первым разумным поступком за утро. Леви ехал рядом, не касаясь кармана. Но перчатка лежала там. Потёртая. Старая. Бесполезная. И почему-то тяжелее любого клинка. Я проснулась от того, что Эрвин забрался ко мне под бок. Очень аккуратно. Так аккуратно, что ткнул меня локтем в живот, наступил коленом на одеяло и трижды громко сопнул прямо в ухо. — Ты что делаешь? — прошептала я. — Сплю. — Очень активно. — Я тихо. — Ты сопишь мне в ребро. Он замер. — Больно? — Не очень. — Папа ушёл? — Ушёл. — На опасную работу? Я посмотрела в потолок. Трещина у лампы была на месте. — Да. Эрвин помолчал. — Он вернётся? Вопрос был тихий. Сонный. И от этого страшнее. Я вспомнила Леви у двери. Перчатку. «Вернусь». — Да. — Обещал? — Обещал. Эрвин зевнул и устроился осторожнее. — Тогда вернётся. — Почему ты так уверен? — Папа не врёт. Он сказал это просто. Как дети говорят о вещах, которые для них очевидны. Небо высоко. Море мокрое. Папа не врёт. Потом закрыл глаза и через минуту уже спал. А я лежала рядом и слушала его дыхание. Маленькое. Ровное. Живое. Где-то далеко Леви вёз Зика в лес. Где-то в штабе Ханджи собирала документы и, скорее всего, ругалась на весь мир сразу. Где-то в камере Эрен молчал, глядя в своё проклятое будущее. А здесь мой сын спал, уверенный, что отец вернётся, потому что отец обещал. Я осторожно коснулась его волос. — Он вернётся, — прошептала я. Не ему. Себе. Миру. Координате, если эта дрянь опять слушала. И если судьба решила, что сегодня у неё есть право спорить с ребёнком — пусть сначала попробует пройти через меня.