Тьма в тебе и во мне: финал

Море у западной части Стены Мария шумело так, будто ему было плевать на людей. На войны. На титанов. На наши гениальные планы самоуничтожения. Очень взрослая позиция. Я бы тоже так хотела, но, к сожалению, у меня был характер, сын, муж и хроническая привычка лезть туда, где нормальные люди оставляют записку «не трогать, убьёт». Камни под ногами были мокрыми. Скользкими. Подлыми. Я шла медленно. Пятка. Носок. Вдох. Выдох. Не согнуться. Не выругаться вслух, потому что рядом рабочие таскали доски, а один мальчишка уже смотрел на меня так, будто ждал бесплатного пополнения словарного запаса. Не сегодня, мелкий. Хотя день ещё только начался. На берегу строили новый причал. Вчера это место было краем мира, где люди впервые увидели океан и поняли, что за стенами не свобода, а ещё больше проблем. Сегодня здесь пахло смолой, железом, мокрым деревом, потом и чужими технологиями. Хидзуру прислали инженеров. Инженеры прислали нам ощущение, что мы всё делаем неправильно. — Нет, — сухо сказал один из них, ткнув пальцем в чертёж. — Если закрепить балку здесь, при штормовой нагрузке конструкцию поведёт. Переводчик, бедный мальчик с лицом человека, который уже трижды умер внутри, повторил это нашему плотнику. Плотник покраснел. — Да она сорок лет так стояла бы! — Она ещё не стоит, — устало перевёл мальчик. — Я про принцип! Инженер из Хидзуру посмотрел на него с вежливым ужасом. — Ваш принцип утонет при первом шторме. Переводчик замялся. Я остановилась. — Переводи как есть. Он обречённо выдохнул и перевёл. Плотник повернулся ко мне. — Юкита, скажи им. Мы же быстрее сделаем по-нашему. — Сделаете, — согласилась я. — А потом вся эта красота уйдёт на дно, и мы будем героически строить второй причал. Уже с трупами, потерянным грузом и твоим оскорблённым принципом. Плотник нахмурился. Инженер из Хидзуру чуть склонил голову. — Значит, по их схеме? — спросил плотник. — По их схеме. — Но это дольше. — Жизнь вообще длинная штука, если не строить её на дерьме. Переводчик побледнел. — Это тоже переводить? — Нет, — сказал инженер на ломаном нашем языке. — Это я понял. Я посмотрела на него. Он почти улыбнулся. — Быстро учишься. — Не хотим утонуть. — Общая цель. Уже дипломатия. Плотник буркнул что-то о чужаках и досках. Я ткнула пальцем в чертёж. — Сделай так, чтобы выдержало шторм. Нам нужен причал, а не памятник нашему упрямству, торчащий из воды до первой волны. Он сдался. Умный мужчина. Редкий экземпляр. Надо бы внести в список охраняемых видов. Я пошла дальше. Вот так выглядел новый мир. Мы учились строить у тех, кто вчера смотрел на нас как на грязных дикарей с проклятой кровью. Они учили нас держать балки. Мы учили их не произносить слово «демоны» рядом с людьми, у которых на поясе клинки. Обмен культурой, мать его. У края старой пристани я остановилась. Вода била в камни. Пена тут же расползалась белыми клочьями. Вдали кричали чайки. Красиво. Если не думать, что в штабе Эрен молчит в камере, толпа у ворот орёт его имя, Зик сидит в лесу под охраной Леви, а я всё ещё не решила, кого первым ударить при встрече. — Ты здесь. Ханджи подошла сбоку. Плащ в солёных каплях. Очки тоже. Волосы в таком состоянии, будто она проиграла бой расчёске и решила оставить всё как тактическую позицию. В руках — письмо. Я сразу посмотрела на печать. — От Леви? — От отряда. — Жив? — Жив. Воздух вернулся в лёгкие. Не полностью. Но достаточно, чтобы я не начала позорно дышать так, будто мне не всё равно. — Зик? — Тоже. — Жаль. — Юкита. — Что? Я честная. Ханджи развернула письмо. — Леви довёл его до укреплённого лагеря у леса гигантских деревьев. Без потерь. Без побега. Почти без происшествий. — Почти? — У Зика разбита губа. — Природный катаклизм? — Судя по почерку Леви — да. Она протянула письмо мне. Я взяла. Почерк Леви был ровный, короткий, злой даже на бумаге. «Доставлен. Жив. Говорит слишком много. Юкиту к нему одну не пускать». Я фыркнула. Ниже была вторая строка: «Если полезет раньше времени — свяжи». — Заботливый гад, — сказала я. — Он добавил ещё одно. Я перевернула лист. На обороте, почти у самого края: «Пусть не делает вид, что не больно. Я всё равно узнаю». Я замолчала. Ханджи не улыбнулась. И правильно. Сейчас нельзя было. Иначе я бы, возможно, сломалась. — Завтра утром, — сказала она. — Что завтра? — Твоя встреча с Зиком. Ветер стал холоднее. Или это внутри что-то сжалось. — Где? — В укреплённом блоке лагеря. Его не повезут в столицу. Слишком рискованно. — Кто будет рядом? — Я. Леви. Двое охранников за дверью. — Ялена? — Нет. — Военная полиция? — Нет. — Случайные идиоты с мнением? — Постараюсь не пускать даже тебя, но ты главная участница. — Очень смешно. — Я старалась. Мы пошли вдоль берега. Ханджи подстроилась под мой шаг. Сделала вид, что это случайно. Конечно. Командор Разведкорпуса внезапно решила идти как раненая черепаха просто ради вида. — Перестань, — сказала я. — Что? — Следить, чтобы я не упала. — Я не слежу. — Ханджи. — Ты сегодня уже трижды пошатнулась. — Камни скользкие. — И в коридоре штаба тоже? — Там пол морально нестабилен. Она не улыбнулась. Плохой знак. — Завтра он будет давить, — сказала Ханджи. — Не угрозами. Не грубостью. Хуже. Он будет говорить спокойно. Почти честно. Так, чтобы тебе захотелось слушать. — Я не настолько глупая. — Ты не глупая. Поэтому и опасно. Я остановилась. — Поясни. Ханджи повернулась ко мне. — Глупого человека легко защитить от манипуляции. Дал приказ, закрыл дверь, дал по голове, если полез. Умного — сложно. Он слушает. Сравнивает. И если в чужой лжи есть кусок правды, он сам достроит остальное. Я посмотрела на море. Пена разбивалась о камни и сразу исчезала. — Ты думаешь, он скажет правду? — Думаю, кусками. — А остальное? — Остальное будет ядом. Хорошо сказала. Неприятно точно. — Я боюсь, что он подтвердит, — сказала я. Ханджи не перебила. — Что я правда здесь из-за него. Что я не человек, а сорванный рычаг. Переменная. Ошибка в системе. — Ты человек. — Это звучит красиво, но не решает проблему. — Это не красиво. Это базовый факт. Ты человек, который пугает инженеров, спорит с Леви через письмо и ходит по мокрым камням, хотя врач приказал сидеть. Проблема не в том, человек ли ты. Проблема в том, что все вокруг хотят использовать тебя как доказательство своей правоты. — Даже ты? Она помолчала. Честно. За это я её любила и иногда хотела придушить. — Да, — сказала Ханджи. — Я тоже. Я хочу понять, что ты видела, чтобы спасти людей. Это тоже использование. Разница в том, что я хотя бы стараюсь помнить: ты не инструмент. Я кивнула. — Спасибо. — За что? — Что не соврала. Она усмехнулась. — Я могу. Просто ты потом заметишь и будешь язвить до смерти. — До чьей? — Скорее моей. Вечером я писала. Не красиво. Не глубоко. Без этих ваших «сердце разрывалось под тяжестью судьбы». Сердце, если кому интересно, обычно разрывается молча. А потом ты сидишь за столом, держишь перо и пытаешься не размазать чернила, потому что рука дрожит. «Юмир». «Зик потянул нить». «Якорь». Я долго смотрела на последнее слово. Потом написала рядом: «Не дно. Опора». Сама же поморщилась. — Фу, Юкита. Почти красиво. Опасная болезнь. На столе стояли деревянные фигурки Эрвина. Моя — с огромным шлемом. Леви — маленький, злой и явно недовольный тем, что дерево посмело существовать. Рядом третья фигурка. Совсем мелкая. С палкой вместо меча. — Это я, — объяснил Эрвин после ужина. — А почему палка? — Я ещё маленький. — Логично. — Но я вырасту. Вот после этого я и села писать. Потому что если бы не села, разревелась бы прямо за столом. А Леви опять сделал бы вид, что вытирает мне лицо исключительно из санитарных соображений. Дверь скрипнула. Эрвин вошёл босиком, в ночной рубашке, с волосами во все стороны. — Ты почему не спишь? — спросила я. — Ты тоже. — Я взрослая. Мне официально можно делать глупости. Он подошёл к столу. — Это письмо? — Записки. — Кому? — Себе. Чтобы завтра не забыть, что я умная. — Ты умная? Я медленно повернула голову. — Осторожнее, маленький Аккерман. Сейчас ты ходишь по краю. Он улыбнулся. — Папа сказал, ты хитрая. — Папа боится признать мой интеллект. — Папа ничего не боится. — Папа боится чайника. Эрвин задумался. — Немного. Я рассмеялась и тут же схватилась за бок. — Иди сюда, предатель. Он подошёл, и я усадила его рядом. Он взял фигурку Леви и поставил её между моей и своей. — Завтра я уеду ненадолго, — сказала я. Эрвин сразу перестал играть. — К папе? — Да. — Опасно? Вот он. Детский вопрос, от которого взрослые начинают врать. Я посмотрела на него. — Немного. Он нахмурился. — Ты будешь драться? — Надеюсь, нет. — А если надо? — Тогда буду. — Возьми меч. — Я не могу таскать меч к пленным мужчинам. Взрослые называют это угрозой. — А он плохой? — Да. — Тогда возьми два меча. Я закрыла рот ладонью. — Ты точно мой сын. — Папа его убьёт? — Папа постарается не убивать, пока нельзя. — Он умеет? — Убивать или стараться? — Да. Справедливый вопрос. — Иногда, — сказала я. Эрвин подвигал фигурку Леви ближе к моей. — Скажи папе, чтобы не убивал. — Почему? — Ханджи будет ругаться. — У тебя прекрасное понимание власти. Он зевнул. — Я хочу, чтобы все вернулись. Горло сжало. — Я тоже. — Даже плохой мужчина? Зик. Мой сын сейчас желал выжить человеку, которого я хотела видеть связанным, разговорчивым и желательно с ещё одним синяком. — Пока да, — сказала я. — Мне нужно с ним поговорить. — А потом? — Потом посмотрим. — Это значит, ты не знаешь. — Да. Он кивнул. — Тогда спроси папу. — Папа скажет «убить». — Папа умный. — Иногда. Эрвин снова зевнул, уже носом почти в стол. Я встала. Рёбра потянуло, но терпимо. Подхватила его под плечи. — Всё. Спать. — Я сам. — Конечно. А я рядом, чтобы пол не напал. — Пол не нападает. — Ты мало жил. Я уложила его в кровать. Поправила одеяло. Он уже почти спал, но вдруг открыл глаза. — Мама? — Что? — Ты вернёшься? Самый маленький вопрос. Самая большая дрянь. Я присела рядом. — Я постараюсь. Он нахмурился. — Опять не обещание. — Самое честное. — Не люблю честное. — Я тоже. Он высунул руку из-под одеяла и коснулся моего запястья. — Тогда возьми меня в сердце. Я замерла. — Что? — Папа сказал, когда человек далеко, его можно держать в сердце. Тогда он не совсем далеко. Леви. Вот гад. Говорит нормальные вещи ребёнку и не предупреждает меня, чтобы я подготовилась. — Возьму, — сказала я. — И папу. — И папу. — И Сашу? Горло сжало сильнее. Я кивнула. — И Сашу. — Тогда ты не одна. Я не сразу смогла ответить. — Да, малыш. Не одна. Он уснул быстро. А я сидела рядом ещё долго, пока ноги не затекли, а в груди не стало тесно от всех, кого я должна была «держать в сердце». Там уже было тесно. Но для сына место нашлось бы всегда. Утром Ханджи ждала у ворот. Сумка через плечо, плащ застёгнут криво, лицо человека, который уже выпил слишком много кофе и всё равно готов укусить реальность за горло. — Готова? — спросила она. — Нет. — Хорошо. Поехали. — Ты ужасна в поддержке. — У меня сегодня практичный стиль. У ворот стояла повозка. Двое солдат проверяли упряжь. Один старательно не смотрел на меня. Второй смотрел и явно жалел. Я подошла ко второму. — Если я упаду по дороге, ловить будешь ты. — Есть! — Если уронишь — Леви тебя убьёт. — Есть… — Если поймаешь — возможно, тоже. Он ревнивый. Солдат побледнел. Ханджи вздохнула. — Садись уже, чудовище. — Видишь? Командор признала мой статус. Я забралась в повозку. Не изящно. Скорее как мешок с переломами, который очень гордится тем, что всё ещё мешок, а не содержимое могилы. Мы тронулись. Дорога была неровной. Каждая кочка лично здоровалась с моими рёбрами. Я держалась за край сиденья и молчала. Ханджи посмотрела на меня. — Можешь ругаться. — Берегу силы. — Для Зика? — Для всех. За городом поля зеленели. Люди работали. Кто-то махал нам. Кто-то отворачивался. Кто-то смотрел так, будто не знал, кого видит: спасителей, убийц или будущих палачей. На повороте дорогу частично перекрыла группа молодых людей. Курсанты. Солдаты. Пара гражданских. На рукавах — самодельные повязки с крыльями свободы. У одного в руках плакат: «Йегер дал нам будущее». Меня от этой фразы передёрнуло. Будущее, значит. Саша в земле, Габи под замком, Либерио в огне — а они уже нашли красивое слово. Повозка замедлилась. — За Йегера! — крикнул парень. — Свободу Эрену! — Он сделал то, на что у трусов не хватило духа! Ханджи закрыла глаза. — Только не сейчас. Я высунулась из повозки. — На что именно? На самовольную бойню или на то, чтобы заставить друзей разгребать последствия? Парень растерялся. — Он спас Парадиз! — Саша Браус тоже спасала Парадиз. Её имя на плакате где? Тишина ударила быстро. Кто-то из группы опустил взгляд. Девчонка с повязкой сжала кулаки. — Она погибла не зря. Я медленно повернулась к ней. — Ещё раз. Ханджи тихо сказала: — Юкита. Но я уже смотрела на девчонку. Та побледнела, но не отступила. — Я сказала… она погибла не зря. Благодаря Эрену у нас есть шанс. — Сашу убила ребёнок, который думал, что стреляет в демонов. Если твой шанс требует, чтобы мы начали говорить так же, — я наклонилась вперёд, игнорируя боль, — то ты уже проиграла. Парень с плакатом опустил руку. Кто-то шепнул: — Пропустите. Повозка тронулась. Ханджи молчала. Я села обратно. Рёбра болели. Руки дрожали. Злость — тоже. — Это было опасно, — сказала Ханджи. — Знаю. — Они могли сорваться. — Я тоже. Она посмотрела на меня. — Вот поэтому и опасно. Я отвернулась к окну. — Они используют её смерть. — Да. — Я не позволю. — Не сможешь запретить людям делать из мёртвых знамёна. — Тогда буду рвать знамёна. — На это у тебя сил хватит. — Видишь? Оптимизм. Ханджи не улыбнулась. — Их становится больше. Йегеристов. Они уже не просто шепчутся. Они собираются. Делают повязки. Распространяют листовки. Говорят, что Эрен единственный, кто не боится действовать. — Люди любят тех, кто действует, пока не понимают, куда именно их ведут. — А когда понимают? — Обычно уже поздно. Лес гигантских деревьев поднялся перед нами ближе к полудню. Высокий. Мокрый. Тёмный. Я знала этот лес. Слишком хорошо. В таких местах тени всегда кажутся живыми. Даже если ты взрослая, злая и почти научилась смотреть смерти в лицо, всё равно хочется проверить, не движется ли что-то между стволами. У входа в лагерь нас остановили. — Командор Зоэ, — солдат отдал честь. — Капитан ожидает. — Пленный? — В камере. Разговаривает. — С кем? Солдат поморщился. — С караулом. С собой. С деревьями, если его оставить без собеседников. — Значит, живой, — сказала я. Солдат посмотрел на меня. — Юкита Аккерман? — Сегодня просто Юкита. У меня рёбра болят для полного титула. Он быстро кивнул. Нас провели внутрь. Лагерь был устроен грамотно. Периметр, сигнальные посты, запасные лошади, ящики с газом, клинки под рукой, часовые на деревьях. В центре — укреплённый каменный блок, вросший в землю. Не тюрьма. Клетка для проблемы, которую политика запретила убить. Леви ждал у входа. Живой. Целый. Сердитый. И такой привычный в своей мрачной недоброжелательности, что я едва не выдохнула вслух. Сдержалась. Я всё-таки женщина с достоинством. Иногда. При свидетелях. — Ты бледная, — сказал он вместо приветствия. — А ты низкий. Мы просто обмениваемся фактами? Ханджи фыркнула. Леви проигнорировал. — Ехала сидя? — Нет, летела стоя на крыше повозки, жонглируя клинками. — Юкита. — Да. Сидя. — Нужно было лёжа. — Лёжа меня бы укачало, и я бы испортила тебе лагерь. — Он не мой. — По лицу не скажешь. Всё вокруг выглядит так, будто боится стоять неправильно. Он подошёл ближе. Взгляд быстро прошёлся по лицу, плечам, рукам, по тому месту, где под одеждой были бинты. Проверил. Нашёл всё, что я пыталась спрятать. — Если станет плохо — выйдешь. — Если станет плохо — скажу. — Врёшь. — Да. — Поэтому я буду смотреть. — Надзор? — Да. — Какая стабильность в браке. Ханджи хлопнула ладонью по сумке. — До того как вы начнёте выяснять, кто тут кого контролирует, напомню: внизу сидит Зик. — Он подождёт, — сказал Леви. — Он уже ждёт. — Ему полезно. Мы спустились вниз. Каменные ступени были влажными. Воздух пах плесенью, железом, землёй и человеком, которого слишком долго держат в закрытом помещении. Где-то капала вода. Цепи звякнули ещё до того, как мы открыли дверь. Леви остановился у камеры. — Правила. — Началось. — Ты не подходишь ближе стола. Не даёшь ему трогать тебя. Если он говорит что-то, после чего ты белеешь, разговор заканчивается. — А если он белеет? — Я радуюсь. Ханджи подняла палец. — И никаких ударов без необходимости. Леви посмотрел на неё. Я тоже. — Обоим, — уточнила она. — Обидно, — сказала я. — Но заслуженно. Леви открыл дверь. Зик сидел за столом. Руки прикованы к кольцам в полу. Цепи короткие, тяжёлые, железо уже натёрло кожу на запястьях. На губе — след удара. На скуле — свежий синяк. Волосы собраны небрежно, рубашка помята. При этом вид у него был такой, будто он ждал не допроса, а беседы за чаем. Мерзавец. — Юкита Аккерман, — сказал он. — Наконец-то. Я села напротив. Медленно. Спина тут же возненавидела стул. Рёбра поддержали. — Зик Йегер, — сказала я. — Всё ещё жив. Разочарована. Он улыбнулся. — Капитан Аккерман уже пытался исправить это впечатление. — Судя по губе, не старался. Леви остался справа от двери. Ханджи — у стены, блокнот уже открыт. Двое охранников за дверью. — Начнём, — сказала Ханджи. — Без пророческой мути. Конкретно. Когда ты понял, что Юкита не принадлежит этому миру? Зик перевёл взгляд на неё. — Вы всегда так прямолинейны? — Только когда рядом человек, который считает стерилизацию народа гуманным решением. Он чуть склонил голову. — Справедливо. — Ответ, — сказала Ханджи. Зик посмотрел на меня. — Не сразу. — Плохое начало, — сказала я. — Когда я впервые коснулся Координаты, я увидел линии. Не буду делать вид, что понял всё. Я не Эрен. Его связь с будущим глубже. Моя была рваной. Обрывки. Повторы. Исходы. — И ты решил сунуть туда руки, — сказала я. — Да. Леви сделал шаг. Цепи тихо звякнули: Зик чуть повернул голову к нему. — Я не знал, кто придёт, — сказал он. — Не знал имени. Лица. Не знал, что это будет женщина. Не знал, что она станет для тебя тем, чем стала. — Удобно, — сказала я. — Не знал — значит, не виноват? — Нет. Виноват. Вот это выбило из ритма. Я хотела ударить его сразу. А он взял и признал. Очень неприятный ход. — Но сделал бы снова, — добавил он. А, нет. Всё в порядке. Можно ненавидеть дальше. — Почему? — спросила Ханджи. — Потому что без вмешательства петля шла к одному из трёх исходов. — Перечисли, — резко сказала она. — Эрен запускает Гул и уничтожает большую часть мира. Эрен умирает до того, как доходит до Координаты, и Марлия уничтожает Парадиз. Или Зик активирует свой план слишком поздно, уже после новой войны, когда спасать становится почти некого. — «Спасать», — повторила я. — Ты называешь это спасением? — Да. — Лишить детей рождения? — Лишить их проклятия. Леви тихо сказал: — Ещё раз скажешь это так спокойно — выбью зубы. Зик посмотрел на него без улыбки. — Ты защищаешь сына. — Да. — Даже если его жизнь будет болью? — Это его жизнь. — И твоё право решать, что ему лучше? Леви двинулся. Ханджи резко подняла руку. — Капитан. Он остановился. Не потому что передумал. Потому что пока разрешил Зику дышать. — Не уходи в моральные петли, — сказала Ханджи Зику. — Конкретика. Как Юкита изменила линию? Зик повернулся ко мне. — Вы остались. — Гениально. Можно подробнее, пока я не умерла от глубины? — В большинстве линий вас не было рядом достаточно долго. — Рядом с кем? Зик посмотрел не на меня. На Леви. Тот не двинулся. Только пальцы на рукояти стали белыми. — С ним, — сказал Зик. В комнате стало тише. Ханджи перестала писать. Я медленно повернула голову к Леви. Он смотрел на Зика. Не на меня. — Продолжай, — сказала я. — Леви либо погибал раньше, либо ломался после потерь. Не физически. Это было бы проще. Он оставался жив, но переставал быть связью для остальных. Вы изменили это. — Зик, — голос Леви стал опасно ровным. — Я отвечаю на вопрос. — Ты выбираешь слова, чтобы ударить. — Разумеется. Иначе вы не слушаете. Я наклонилась вперёд. Боль кольнула под рёбрами. — А Эрен? — Вы удержали в нём то, что он пытался похоронить. Не одна. Армин, Микаса, Леви, Ханджи. Все. Но вы — иначе. — Чем? — Вы не видели в нём только спасителя или чудовище. Вы видели мальчишку, который стал опасным и всё ещё мог быть остановлен. Это редкая позиция. Обычно люди выбирают проще. — Любить или убить? — Да. — Я могу совмещать. Леви тихо хмыкнул. Зик впервые за разговор почти улыбнулся по-настоящему. — Именно. Ханджи ударила карандашом по блокноту. — Не растекайся. Где здесь сын Юкиты? Вот теперь я напряглась. Леви тоже. Зик посмотрел на меня. — Ваш сын закрепил вас в этом мире. — Юмир сказала, он настоящий. — Да. — Не сбой. — Не сбой. — Тогда осторожнее со следующими словами. Он кивнул. — Он не ошибка. Он следствие. Живое доказательство, что вмешательство стало частью мира, а не осталось внешней раной. Я молчала. Цепи тихо звякнули, когда он чуть подался вперёд. — Но именно поэтому вы не сможете уйти, даже если уход спасёт больше людей. Я ударила. Через стол. Плохо. Неловко. С болью в груди и мерзким хрустом стула под рукой. Но попала. Голова Зика дёрнулась в сторону. На скуле вспыхнуло красное пятно. Ханджи закрыла глаза. — Я просила без ударов без необходимости. — Была необходимость, — сказал Леви. — Я уже поняла. Зик медленно повернулся обратно. — Значит, я нашёл вашу слабость. Я встала. Рёбра взвыли. Стол поехал под ладонью. Леви шагнул ко мне, но я подняла руку. Нет. Сама. — Ошибаешься, — сказала я. — Это не слабость. — Тогда что? — Причина, по которой я не дам тебе, Эрену, Юмир, Марлии, Парадизу или самой судьбе решать за моего сына. Зик молчал. — Ты хотел якорь? Получил. Только запомни: якорь не всегда лежит на дне. Иногда он держит корабль, чтобы его не разнесло о скалы. Ханджи тихо выдохнула. Леви смотрел на меня. И в его взгляде было то самое молчаливое «я рядом», которое у него заменяло половину нормальных человеческих фраз. — Ты больше не будешь говорить со мной как с переменной, — сказала я Зику. — Я не линия, не сбой, не доказательство и не удачный эксперимент. Я Юкита Аккерман. Жена Леви. Мать Эрвина. Солдат Разведкорпуса. И если ты ещё раз попытаешься убедить меня, что исчезновение детей — это спасение, я найду способ сделать твою жизнь долгой и очень неприятной. — Она найдёт, — сказал Леви. Очень спокойно. Очень уверенно. Зик опустил взгляд. — Тогда у мира действительно есть шанс. — Не благодаря тебе. — Возможно. Ханджи резко перелистнула страницу. — Эрен. Говори. Зик поднял глаза. — Он не пойдёт моим путём. — То есть? — спросил Леви. — Он использует меня. Мой доступ. Мою кровь. Мой план как дверь. Но за дверью у него своё решение. — Гул, — сказала я. — Да. Ханджи выругалась. Коротко. Грязно. Даже Леви посмотрел на неё с лёгким уважением. — Он говорил тебе? — спросила она. — Нет. Но я видел достаточно. Эрен не хочет стереть рождение элдийцев. Он хочет стереть угрозу. — Весь мир, — сказал Леви. — Если решит, что иначе нельзя. — Он уже решил? — спросил Армин бы, будь он здесь. Я почти услышала его голос. Зик посмотрел на меня. — Он хочет, чтобы вы доказали обратное. Я рассмеялась. Сухо. Больно. — Конечно. Эрен Йегер строит конец света и ждёт, что мы придём с аргументами. Как мило. — Не аргументами, — сказал Зик. — Действием. — То есть остановить. — Да. Ханджи захлопнула блокнот. — На сегодня достаточно. — Нет, — сказала я. — Да, — отрезала она. — Ты бледная, держишься за стол, и если сейчас упадёшь, Леви убьёт сначала Зика, потом меня, потом стол. — Стол не виноват, — сказал Леви. — Сейчас не время. Зик чуть улыбнулся. — Семья Аккерманов впечатляет. Леви посмотрел на него. — Молчи. Зик замолчал. Разумный поступок. Мы вышли. В коридоре я сделала три шага и остановилась. Воздух вдруг стал слишком густым. Камень качнулся. Или это я. Леви подхватил меня под локоть. — Я знал. — Поздравляю, пророк номер два. — Больно? — Да. — Хорошо. — Опять это твоё «хорошо»? — Значит, жива. Я хотела съязвить. Не смогла. Просто опёрлась на него. Ханджи шла рядом, сжимая блокнот так, будто в нём не записи, а горло Зика. — Он сказал важное, — произнесла она. — Эрен не с Зиком до конца. — Он хуже, — сказала я. Ханджи посмотрела на меня. — Зик хочет стереть будущее тихо, — продолжила я. — Эрен хочет протоптать его ногами титанов и назвать свободой. Леви помог мне подняться по ступеням. — Значит, сначала разберёмся с одним Йегером. Потом со вторым. — У тебя всё просто. — Нет. Просто я не люблю длинные списки. Наверху пахло лесом. Сыростью. Лошадьми. Жизнью, которая пока не знала, что её снова хотят переписать. Я вдохнула осторожно. Стояла. Не красиво. Не уверенно. Но стояла. Зик под землёй. Эрен впереди. Леви рядом. Ханджи рядом. А внутри впервые после белого света было не только страшно. Ещё зло. Очень полезное чувство. — Домой, — сказал Леви. — Командуешь? — Да. — Хорошо. Он посмотрел с подозрением. — Ты согласилась? — Не привыкай. Я просто устала. Ханджи фыркнула. — Зафиксировать? — Сожгу блокнот. — У меня копии. — Ненавижу подготовленных людей. Вечером я вернулась домой почти без сил. Эрвин спал, уткнувшись носом в подушку. Одеяло сбилось к ногам. На тумбочке стоял деревянный кораблик. Кривой, но упрямый. С маленькой мачтой, которая держалась на честном слове и, судя по всему, семейной наследственности. Я поправила одеяло и взяла кораблик. Тёплое дерево. След ножа по кромке. Маленькая вещь. Смешная. Неровная. Настоящая. — Молодец, — прошептала я. Не знаю кому. Сыну. Кораблику. Себе. Потом подошла к окну. Море за стеклом было тёмным. Ветер бил в раму. Где-то далеко шумел город, который ещё не понимал, насколько близко стоит к краю. Я коснулась лбом холодного стекла. — Я не уйду, — сказала тихо. — Слышишь, Юмир? Зик? Эрен? Кто там ещё любит решать за меня? Ответа не было. И хорошо. Я сегодня не была настроена слушать вечность. — Я найду путь. За спиной шевельнулась кровать. — Мама? Я обернулась. Эрвин приподнялся на локте. — Ты вернулась? Я подошла и села рядом. — Видишь? Он протянул руку, коснулся моих пальцев. Проверил. Как будто я могла быть сном. — Папа тоже? — Да. Папа тоже. — Плохой мужчина жив? Я усмехнулась. — Пока. — Ты с ним поговорила? — Да. — Он плохой? Я посмотрела на окно. Потом на сына. — Он думает, что спасает людей. Иногда это хуже. Эрвин нахмурился. — А ты? — А я думаю, что людям надо дать жить. Он кивнул. Просто. Без сомнений. — Тогда ты права. Я закрыла глаза на секунду. Дети страшные существа. Могут одной фразой дать больше веры, чем все командоры, титаны и древние девочки из Координаты вместе взятые. — Конечно, — прошептала я. — Я же мама. Мамы почти всегда правы. — Папа сказал, не всегда. — Папа рискует спать на полу. Эрвин сонно улыбнулся. — Стул не даст. — Стул уже страдал. Он снова лёг. — Спи, мама. — Командуешь? — Да. — Весь в отца. — И в тебя. Я улыбнулась. — Засчитаем. Через минуту он уснул. Я сидела рядом, пока ночь не стала совсем тёмной. Сон пришёл быстро. Тяжёлый. Но без белого света. Только море. Кораблик. И голос сына: «Тогда ты права». На утро я всё ещё была здесь. И кораблик стоял на месте.