Тьма в тебе и во мне: финал

У штаба снова орали с самого утра. Я стояла у окна второго этажа, держалась пальцами за раму и смотрела вниз, на площадь перед воротами. Людей стало больше, чем вчера. Мужчины в рабочих куртках, женщины с платками на плечах, несколько молодых солдат без снаряжения, подростки, которым явно казалось, что если кричать громче взрослых, то война начнёт слушаться именно их. У оцепления уже стояли два ряда караульных. Первый держал заграждение, второй прикрывал проход к крыльцу. Держались они плохо. Не потому, что были слабыми, а потому что перед ними стояли свои. — Свободу Йегеру! — кричали у ворот. — Эрен спас Парадиз! Предатели держат героя в цепях! Парень с повязкой на рукаве раздавал листовки. Он ловко совал их в руки тем, кто подходил ближе, а если кто-то отказывался, наклонялся к нему и говорил что-то быстро, зло, с нажимом. Девушка рядом держала плакат с лицом Эрена. На бумаге он получился слишком чистым: прямой взгляд, тень на скулах, подбородок вверх. Если бы я не знала живого Эрена, может, даже поверила бы. Живой выглядел хуже. Худее. Упрямее. И гораздо опаснее. Ханджи подошла ко мне с папкой под мышкой. Очки сползли на нос, волосы были собраны кое-как, ворот рубашки загнулся внутрь. Она посмотрела вниз, потом молча протянула мне один из листков. — Ночью расклеили у северных ворот, возле казарм и у кухни, — сказала она. — У кухни особенно удачно. Люди идут за едой, а получают спасителя Парадиза в бумажном виде. — Возле кухни — это уже личное оскорбление, — сказала я, разворачивая листок. — Человек с утра должен думать о хлебе, супе и о том, как не умереть до обеда, а не о том, какой Йегер сегодня ведёт его к светлому будущему. На листке было написано: «Эрен Йегер — голос свободы. Старое командование держит спасителя Парадиза в цепях. Народ должен вернуть себе право на будущее». Я дочитала, сложила бумагу пополам и посмотрела на Ханджи. — Красиво написано. Почти не пахнет кровью, если читать быстро. Ханджи забрала листок обратно и сунула его в папку. — Формулировки слишком хорошие для случайной толпы. Кто-то направляет их и явно знает, на что давить. Страх, обида, усталость, имя Эрена — всё собрано в одну кучу. Снизу толпа качнулась ближе к воротам. Один из караульных упёрся сапогом в землю, второй схватил его за плечо, чтобы тот не отступил. Парень с повязкой снова выкрикнул имя Эрена, и несколько человек подхватили. На втором повторе крик стал ровнее, будто они уже репетировали. Сзади послышались быстрые шаги. Армин почти влетел в коридор, но у двери притормозил, увидев нас у окна. В руках у него была папка с донесениями. Несколько листов торчали наружу, один был помят так сильно, что углы скрутились. — Совет собирается, — сказал он, быстро подходя к подоконнику. — И это не единственная плохая новость. У одного из караульных нашли письмо для Эрена. Спрятано в хлебе. Я медленно повернулась к нему. — В хлебе? Армин, пожалуйста, скажи, что я плохо расслышала, потому что если заговорщики начали использовать хлеб, Саша точно встанет из могилы и даст кому-нибудь по лицу. Армин положил сложенный лист на подоконник рядом с листовкой. Улыбнуться он попытался, но получилось только устало опустить глаза. — Я бы тоже предпочёл, чтобы хлеб оставался хлебом. Но внутри был список имён: несколько солдат, два работника кухни, один писарь из военной администрации. Похоже, они передавали информацию изнутри. Ханджи сняла очки, протёрла стекло рукавом и надела обратно. Движение получилось резким, злым. Когда Ханджи начинала чистить очки в момент плохих новостей, рядом лучше было не дышать слишком громко. — Значит, йегеристы уже не только у ворот, — сказала она. — Они внутри штаба. Армин, забирай письмо в зал совета. Я хочу видеть списки смен, кухню, караулы и всех, кто имел доступ к заключённым. Армин кивнул и забрал лист, но не успел уйти. Во дворе что-то грохнуло. Мы все повернулись к окну. Толпа продавила заграждение на полшага, один караульный упал на колено, и парень с повязкой попытался проскочить через образовавшуюся щель. Его тут же схватили двое солдат и прижали лицом к земле. Девушка с плакатом бросилась к ним, ударила одного караульного кулаками в грудь, а плакат выпал из её рук и упал в грязь. По лицу Эрена сразу прошёлся чей-то сапог. Девушка закричала так, будто ей сломали не палку с бумагой, а руку. Ханджи уже шла к лестнице. — Армин, в зал совета. Юкита, ты остаёшься наверху. И не смотри на меня так, я знаю, что ты сейчас скажешь. — Если знаешь, зачем портишь себе утро? — Я пошла за ней, придерживая бок ладонью. — Я не буду стоять у окна, пока у нас под воротами люди ломают оцепление. Ханджи обернулась на ступеньке. — Ты ранена. У тебя рёбра держатся на упрямстве и плохом характере. Леви меня убьёт, если ты упадёшь во дворе из-за толпы идиотов. — Тогда беги рядом и лови красиво. Заодно будет повод сказать Леви, что ты старалась. Она хотела ответить, но на лестнице нас перехватил Жан. Он поднимался снизу, грязный, с расстёгнутым воротом и злым лицом. — Туда нельзя. У ворот драка, и если вы сейчас выйдете, половина толпы начнёт орать ещё громче. — Там наши солдаты, — сказала Ханджи, обходя его. — Если они начнут бить своих без приказа или, наоборот, отступят, будет хуже. Жан посмотрел на меня и поморщился. — А ты, конечно, решила, что прогулка по мятежной толпе — именно то, что нужно твоим рёбрам. — Я решила, что если молодёжь уже разлагается политически, кто-то должен выйти и испортить ей настроение лично. Ты можешь идти рядом и делать вид, что контролируешь ситуацию. — Я и так её контролирую. Плохо, но уверенно. Он всё равно пошёл рядом. На ходу махнул двум солдатам у лестницы, чтобы те перекрыли верхний коридор. Те сразу встали поперёк прохода. Во двор мы вышли через боковую дверь. Шум ударил по ушам, но вблизи всё выглядело хуже, чем из окна. У людей были красные лица, мокрые от дождя волосы, грязные руки. Кто-то держал листовку так крепко, что бумага порвалась по сгибу. Кто-то просто стоял и смотрел на окна штаба, как будто ждал, что Эрен сейчас выйдет оттуда и скажет им, кого ненавидеть дальше. Жан вышел первым и рявкнул так, что несколько человек в толпе действительно отступили: — Назад! Оцепление не трогать! Ещё один шаг — и все очень быстро вспомнят, что закон существует не только для чужих! Парень с повязкой всё ещё лежал на земле, но пытался повернуть голову. Караульный держал его за плечо и ждал команды. Я подошла ближе, и кто-то в толпе прошептал моё имя. Шёпот пошёл дальше, как грязная вода по камню. — Юкита Аккерман. Парень поднял лицо. Грязь на щеке, губа разбита, глаза злые. — Ты была там! — крикнул он, пытаясь приподняться. — Ты видела, что сделал Эрен! Он ударил первым, потому что остальные боялись! Я остановилась перед ним и жестом показала караульному держать крепче. — Если ты решил читать мне лекцию о смелости, начни с того, что перестань лежать лицом в грязи и орать чужими словами. Что именно, по-твоему, Эрен сделал правильно? — Он показал Марлии, что мы не будем ждать, пока нас уничтожат. — Саша тоже была там. Парень замолчал. Толпа притихла не сразу, но имя Саши прошло по ней заметно. Кто-то опустил листовку. Кто-то перестал кричать. Жан резко повернул голову к парню, но Армин уже спустился следом и положил руку ему на рукав, не давая шагнуть. Я наклонилась к задержанному. Боль в боку тут же напомнила, что у нас с ней нет перемирия. — Её тоже впишешь в листовку? Или мёртвые удобны только пока не мешают делать из Эрена героя? Девушка с плакатом шагнула вперёд. Ей было лет семнадцать, может, восемнадцать. Лицо бледное, губы дрожат, но глаза упрямые. Она сжимала в руке обломанную палку от плаката. — Она погибла не зря, — сказала девушка. — Благодаря Эрену у нас появился шанс. Вы просто не хотите этого признать. Жан дёрнулся вперёд, но Армин удержал его за рукав и тихо произнёс: — Не здесь. Я выпрямилась медленно. Если бы сделала это резко, рёбра бы устроили отдельное восстание. — Саша погибла от пули ребёнка, которому всю жизнь говорили, что мы демоны. Если ты сейчас начинаешь говорить так же, только в другую сторону, значит, Эрен дал тебе не шанс. Он дал тебе удобное оправдание. Девушка сжала палку сильнее. У неё дрожали пальцы. Парень на земле перестал вырываться. В толпе кто-то тихо сказал: «Браус…» — и тут же замолчал. Ханджи встала рядом со мной и подняла руку, чтобы солдаты не делали лишних движений. — Задержанных внутрь. Остальные расходятся. Сейчас. Кто останется у ворот и продолжит давить на оцепление, пойдёт давать показания вместе с теми, кто решил прятать письма в хлебе. — Вы боитесь народа! — крикнули с задних рядов. Ханджи повернулась туда и поправила очки. — Я боюсь, что народ опять отдаст голову первому человеку, который громко произнесёт слово «свобода». Поэтому да, сегодня я очень осторожна. Хотите доказать, что вы не толпа, — разойдитесь сами, а не после того, как вас растащат солдаты. На крыльцо вышел Пиксис. С кружкой. Разумеется. Вокруг драка, заговор, листовки, почти мятеж, а он с кружкой. Иногда спокойствие старших офицеров бесило сильнее паники. — Командор Зоэ, — сказал он, осматривая двор, — формулировка почти дипломатичная. Я бы даже записал, если бы не был занят тем, что пытаюсь не расплескать чай. — Я старалась, — сказала Ханджи. — Заметно. Теперь предлагаю перенести продолжение в зал совета, пока наши гости не решили, что стоя под дождём они выглядят достаточно революционно. Оцепление усилили. Задержанных увели внутрь. Толпа отступила к воротам, но не ушла. Люди остались стоять группами, переговариваться, показывать друг другу листовки, смотреть на крыльцо и окна. Девушка подняла из грязи порванный плакат, попыталась стереть грязь с лица Эрена рукавом, но только размазала её сильнее. В зале совета пахло мокрой одеждой, грязью и холодным чаем. На столе лежали листовки, письмо из хлеба, список имён, карты коридоров и доклады караулов. Я села осторожно. Стул скрипнул. — Даже не думай, — сказала я ему. Жан, входивший следом, остановился и посмотрел на меня. — Ты теперь разговариваешь с мебелью? — Семейное. В нашей семье все угрожают тому, что мешает жить. Леви стоял у стены. Он пришёл после драки у ворот и уже знал основное. Куртка на нём была застёгнута до горла, руки скрещены, взгляд такой, что Пиксис без лишних слов отодвинул кружку от края стола. — Сколько задержанных? — спросил Леви. Ханджи, не садясь, перелистнула доклад. — Пятеро. Двое солдат, курьер, двое гражданских. С каждым будут говорить отдельно, без возможности сверить истории. — Караул сменить полностью, кухню проверить, письма искать не только в хлебе, — сказал Леви. — И отдельно проверьте тех, кто носил еду к камере. Армин поднял глаза. — Почему именно кухня? Леви посмотрел на хлеб с письмом. — Потому что идиоты любят повторяться. Один раз спрятали в хлебе — второй раз решат, что это традиция. Жан кивнул. — Логично. Саша, конечно, прокляла бы нас всех за такое обращение с едой, но логично. Ялена сидела напротив. Спокойная. Слишком спокойная для комнаты, где только что официально подтвердили, что люди Эрена уже внутри штаба. Перед ней лежала листовка. Она разгладила её пальцами, аккуратно, почти бережно. Я заметила это. Микаса тоже. — Нравится? — спросила я. Ялена подняла взгляд. — Мне нравится, что народ перестал быть немым. Он слишком долго слушал тех, кто решал за него. — А я думала, тебе нравится, что он начал говорить словами Йегеров. Удобно, когда народ вдруг повторяет именно то, что нужно твоему любимому пророку. — А если эти слова наконец отражают его страх? — Ялена не повысила голос, но за столом сразу стало теснее. — Люди боятся. И они имеют право спросить, почему человек, который принёс им победу, сидит в цепях. Жан ударил ладонью по столу. — Победу? Его победа вернулась к нам в мешке с телом Саши. Или это у вас тоже красиво называется? — Люди погибают на войне, — сказала Ялена. Жан вскочил. Стул отъехал назад и ударился о стену. Армин тоже поднялся, но не успел ничего сказать. Леви даже не двинулся, только повернул голову к Жану. Этого хватило, чтобы тот остался на месте, тяжело дыша. — Не смей, — сказал Жан. — Не смей говорить о ней так, будто она строчка в отчёте. — Я называю вещи своими именами. — Нет, — сказала я, опираясь пальцами на край стола. — Ты берёшь чужую смерть и кладёшь её туда, где она удобнее смотрится. Саша хотела мяса и жизни, а получила пулю. Не «масштаб», не «цену», не «необходимую потерю». Пулю. Ханджи закрыла глаза на секунду, потом открыла и положила ладонь на папку. — Достаточно. Мы здесь не для того, чтобы превращать погибших в аргументы. — Но вы именно это и делаете, — сказала Ялена. — Держитесь за отдельные смерти, потому что боитесь признать масштаб. Эрен мыслит не одной потерей, а выживанием народа. Армин поднял голову. Он побледнел, но голос удержал. — Слово «масштаб» удобно, когда не хочешь смотреть людям в лицо. Я знаю, что такое один удар. И знаю, что после него остаются не цифры, а люди, которых ты слышишь, даже когда их уже нет. Ялена повернулась к нему. — Именно поэтому вы должны понимать, что иногда один удар спасает больше, чем переговоры. Микаса шагнула вперёд. Я оказалась между ними быстрее, чем успела подумать. Иногда тело всё-таки соображает быстрее головы. — Ещё раз используешь его в своих проповедях, и я забуду, что у нас тут совет. Армин не твой пример для лекции, Ялена. Она посмотрела на меня почти мягко. — Вы защищаете их всех. — Кто-то должен. Вы слишком заняты тем, что расставляете нас по местам в своей схеме. — Это не схема. — Тогда перестань говорить о братьях Йегерах так, будто ждёшь от них чуда. Пиксис тихо кашлянул. — Коротко. И по делу. Ханджи хлопнула папкой по столу. — Решения. Первое: охрана Эрена усиливается. Второе: караул меняется полностью. Третье: доступ к кухне, коридорам содержания и служебным проходам ограничить. Четвёртое: Ялена временно отстраняется от контактов с солдатами гарнизона и пленными. Ялена впервые заметно изменилась в лице. Не испугалась. Разозлилась. — На каком основании? — На основании того, что вокруг братьев Йегеров растёт культ, а вы слишком часто оказываетесь рядом с теми, кто его кормит, — сказала Ханджи. — Можете считать это моей личной осторожностью. Она у меня сегодня в прекрасной форме. — Вы совершаете ошибку. — Скорее всего. Но не эту. Леви оттолкнулся от стены. — Что с просьбой Эрена? Я достала из кармана скомканную бумагу и положила на стол. Одно слово: «Поговорим». Жан выругался. Микаса посмотрела на записку так, будто я положила перед ней не бумагу, а кусок открытой раны. — Он просил Юкиту? — спросила она. Ханджи кивнула. — Да. — Почему именно её? Ответить никто не успел. Дверь открылась, охранник заглянул внутрь. — Командор Зоэ. Йегер снова требует встречи. Говорит, если не сейчас, потом будет поздно. Леви тихо усмехнулся. — Удобно. Он всегда вспоминает о срочности, когда хочет, чтобы все побежали по его маршруту. Я встала. — Тогда пойдём и спросим, что он решил поджечь следующим. Леви сразу повернулся ко мне. — Нет. Ты не идёшь к нему одна и не подходишь ближе, чем нужно. — Я и не собиралась приносить ему чай и обсуждать погоду. Ханджи посмотрела на меня, потом на Леви. — Встреча состоится. Не в камере. На верхней площадке. Цепи, охрана, я рядом, Леви рядом. Армин слушает через дверь. Никто не геройствует. — Я буду ближе, — сказал Леви. — Я не сомневалась. Микаса шагнула вперёд. — Я тоже пойду. Я хочу видеть его, а не слушать пересказ после того, как он снова решит говорить загадками. Ханджи покачала головой. — Нет. Сейчас он просил Юкиту, и это уже рычаг. Если ты будешь там, он получит второй. — А если он хочет сломать её? — Микаса даже не посмотрела на меня; она смотрела на Ханджи так, будто ответ должен быть честным, иначе они обе сейчас поссорятся. Леви сказал с места: — Тогда он выбрал плохую цель. Я посмотрела на него. — Почти комплимент. — Не привыкай. Микаса сжала пальцы. — Я хочу знать, остался ли он там. В комнате снова стало тихо. Ханджи подошла к ней ближе. Говорила тише, но не мягко. — Ты услышишь всё после. Но сейчас твоё присутствие даст ему возможность говорить не с тобой, а с твоей болью. Он это умеет. И ты это знаешь. Микаса побледнела. Поняла. Именно поэтому не спорила дальше. — Хорошо, — сказала она после паузы. — Но если он скажет что-то важное обо мне или Армине, я узнаю сразу. Не утром. Не после совета. Сразу. — Сразу, — сказал Армин. Я прошла мимо неё и на секунду коснулась её руки. Она не ответила, но и не отдёрнулась. Эрена вывели к вечеру. Небо было серым, с моря тянуло сыростью, у ворот всё ещё шумели люди. На верхней площадке штаба стояли четверо солдат: двое у двери, двое у решётки. Цепи на руках Эрена были короткие, ещё одна шла от пояса к железному кольцу в полу. Если человек решил стать проблемой для всего мира, пусть хотя бы будет привязан к месту. Эрен вышел спокойно. Волосы собраны небрежно, лицо худое, на запястьях красные следы от железа. Он посмотрел на Ханджи, потом на Леви, потом на меня. — Юкита, — сказал он. — Спасибо, что пришла. — Не благодари. Я здесь не из вежливости. Просто решила собрать ещё пару причин ударить тебя, а ты очень щедро их выдаёшь. Леви стоял справа, ближе всех. Он не касался меня, но я чувствовала его рядом. Если Эрен дёрнется, Леви не будет уточнять, можно ли ему портить государственное имущество. Ханджи держалась у двери. Блокнот в руках был закрыт. Это говорило больше, чем записи. — Ты просил поговорить, — сказала я. — Говори. Эрен посмотрел вниз. С площади донеслось его имя. Толпа скандировала уже не так ровно, но упрямо: — Эрен! Эрен! Эрен! Его пальцы сжались, цепи тихо звякнули. Он не выглядел довольным. Скорее так, будто слушал шум, который сам запустил, а теперь уже не мог убрать. — Они не знают, что кричат, — сказал он. — Тогда выйди и объясни, пока они не решили за тебя окончательно. — Поздно. Если я сейчас выйду, они услышат только то, что уже хотят услышать. Любое слово станет подтверждением. — Удобно. Сначала дать им повод, потом сказать, что они всё равно не поймут. Эрен опустил взгляд на железное кольцо в полу. — Ты говорила с Зиком? — Да. Он рассказал про свой план. Очень семейно. Очень мерзко. Стерилизовать целый народ и назвать это спасением — у Йегеров, видимо, особый талант к заботе. — Я не Зик, — сказал Эрен тихо. — Пока это единственное, что говорит в твою пользу. — Я никогда не приму его путь. — Конечно. Ты выбрал свой. Больше, громче и с большим количеством трупов. Один из солдат у решётки переступил с ноги на ногу. Молодой, худой, с бледными губами. Эрен заметил его и повернул голову к Ханджи. — Уведите их. Они не должны это слышать. Ханджи нахмурилась. — Солдаты останутся. Ты просил встречу не для того, чтобы выбирать себе аудиторию. — Тогда они будут выбирать раньше, чем смогут понять. Один из солдат побледнел. Второй сильнее сжал винтовку. Я резко повернулась к ним. — Стоять. Дышать. Не делать героических лиц. Если кто-то из вас сейчас решит стать частью истории, я лично запишу его идиотом, и это будет единственная честная строка в отчёте. Один моргнул. — Есть. Леви тихо хмыкнул. Я снова посмотрела на Эрена. — Продолжай. Ты хотел напугать детей? Поздравляю, аудитория готова. — Я хочу, чтобы ты поняла. — Нет. Ты хочешь, чтобы я согласилась: ты не мог иначе. Но я сегодня не в настроении дарить тебе оправдания, так что давай по фактам. Ты знал про йегеристов? Эрен посмотрел на Ханджи, потом обратно на меня. — Да. Знал, что движение появится. Знал, кто будет говорить громче остальных. Не всех по именам, но достаточно, чтобы понимать: они начнут действовать. Ханджи шагнула ближе. — И ты молчал? При том, что внутри штаба уже передают письма, а у ворот люди давят оцепление? — Если бы я сказал, вы бы заперли меня глубже и начали ловить всех подряд. Это ускорило бы раскол. Леви шагнул вперёд, схватил Эрена за ворот и прижал к решётке. Металл ударил глухо. Солдаты дёрнулись, но Ханджи подняла руку. — Ты уже в цепях, идиот. Хочешь глубже? Эрен не сопротивлялся. — Можешь ударить. Это ничего не изменит. — Проверим? — Леви, — сказала Ханджи. Он не отпустил. Я подошла ближе. — Леви. Если ты сейчас выбьешь ему зубы, он начнёт говорить ещё тише, а мне придётся наклоняться. Рёбра против. Пальцы на вороте сжались, потом разжались. Эрен выпрямился. На шее остался красный след. — Ты знал, что они поднимутся, — сказала я. — Использовал их? — Да. — Контролируешь? Пауза получилась слишком длинной. — Нет. Ханджи выругалась так, что молодой солдат у решётки опустил глаза. — Ты создал движение и не контролируешь его, — сказала она. — Ты понимаешь, что это не армия, не отряд и не план, а люди с оружием, страхом и твоим именем в зубах? — Я дал им направление. — Прекрасно, — сказала я. — Поджёг дом и гордишься, что огонь пошёл примерно туда, куда хотел. Эрен посмотрел на меня. — Если дом уже горел, это был бы выбор? — Не надо. Я сегодня уже слушала одного Йегера, который оправдывал мерзость аккуратными словами. Ты не станешь убедительнее только потому, что говоришь тише. — Я не он. — Вы оба решили, что боль даёт вам право решать за всех. С площади снова донеслось: — Свободу Эрену! Эрен закрыл глаза. На секунду. Потом открыл. — Они думают, я даю им свободу. — А ты? — Я даю им врага. Людям проще идти, если они знают, кого ненавидеть. Ханджи опустила блокнот. Леви не двигался, но вся его поза стала жёстче. — Ты слышишь себя? — спросила я. — Да. — И тебе не мерзко? — Мерзко. Но если они не пойдут за мной, они разорвут друг друга, пока внешний мир будет готовить следующий удар. Я не оправдываюсь, Юкита. Я отвечаю. — Слишком спокойно отвечаешь. Я ударила его ладонью. Не сильно, насколько позволяли рёбра и плечо, но звук вышел резкий. Солдат у двери вздрогнул. Эрен повернул лицо обратно. На щеке проступило красное пятно. — Это за что? — спросил он. — Чтобы голос стал живее. А то ты уже говоришь как человек, который себя похоронил и теперь зачитывает завещание. Леви посмотрел на его щёку. — Слабовато. — У меня рёбра. — Принято. Ханджи закрыла лицо рукой. — Вы невозможны. Все трое. Продолжайте, раз уж это почему-то работает. Эрен почти улыбнулся. И вот это было хуже, чем всё сказанное. Потому что на секунду он снова стал человеком, которого они помнили. Не лозунгом, не заключённым, не угрозой. Просто Эреном. Поэтому его было тяжелее ненавидеть. — Ты видел будущее? — спросила я. — Да. Не всё и не так, как ты сейчас думаешь. Это не книга, где можно открыть последнюю страницу и узнать, кто выжил. Обрывки. Сцены. Разные исходы. Ханджи сразу подняла голову. — Если исходы разные, значит, есть варианты. Есть путь без Гула? Эрен долго молчал. Потом ответил: — Есть. На площадке стало тихо. Даже шум у ворот будто отошёл дальше. — Тогда почему ты идёшь к нему? — спросил Армин. Мы обернулись. Он стоял у лестницы. Рядом Микаса. Она смотрела только на Эрена. Чёрт. Я должна была понять, что она не выдержит. Ханджи выдохнула: — Я сказала ждать. Армин держал ладонь на перилах. Пальцы побелели. — Мы ждали. Потом услышали удар. Микаса сделала шаг. — Есть путь без Гула, но ты всё равно идёшь к нему. Почему? Эрен смотрел на неё, и лицо у него почти дрогнуло. — Есть пути, где Парадиз умирает. Есть пути, где мы выигрываем время, а потом проигрываем позже. Есть пути, где я останавливаюсь, но всё уже движется без меня. — Ты не ответил, — сказал Армин. Эрен опустил голову. Цепи звякнули. — Потому что я не верю, что вы успеете. Микаса подошла ещё на шаг. — А нам ты веришь? Он зажмурился быстро, почти зло. — Поэтому и позвал её. Микаса посмотрела на меня. Без обвинения. От этого стало только хуже. — Нет, — сказала я сразу, поворачиваясь к Эрену. — Не смей перекладывать это на меня. Я не твой запасной тормоз и не вещь, которую ставят у двери, чтобы она не захлопнулась. — Я знаю, что ты человек, — сказал Эрен. — Поэтому и прошу. — Тогда начни с нормальных слов. Он поднял глаза. — Останови меня, если я не смогу сам. — Сам остановись. — Не могу. — Врёшь. Эрен посмотрел прямо на меня. — Да. Вру. Могу. Но не сделаю, если всё пойдёт туда, куда уже идёт. Никто не двинулся. — Спасибо, — сказала я. — Наконец-то хоть что-то похоже на правду. Армин подошёл ближе. — Тогда помоги нам изменить это движение. Ты говоришь, что всё уже запущено, но если ты видишь варианты, значит, что-то ещё зависит от нас. Эрен посмотрел на него, и на секунду лицо стало мягче, почти прежним. — Ты всё ещё ищешь дверь, даже если перед тобой стена. — Да, — сказал Армин. — Потому что кто-то должен. Если двери нет, сделаем. Я усмехнулась. — Вот это уже разговор. Наконец-то в этой семье появился человек, который не считает конец света единственным способом ремонта. Эрен перевёл взгляд на меня. — Когда начнётся, держи их рядом. — Кого именно? — Всех. Армина. Микасу. Ханджи. Жана. Конни. Леви. Даже детей из Марлии. — Габи и Фалко? — Да. Если они разойдутся, каждый выберет свою боль. Микаса — свою, Армин — свою, Жан с Конни — свою, ты — свою. И тогда всё закончится быстрее. Мне нужно, чтобы вы оказались рядом, когда начнётся раскол. Ханджи сжала блокнот. — Когда? Эрен молчал. Леви подошёл вплотную. — Дата. — Скоро. Леви снова схватил его за ворот и ударил о решётку. — Дата. Эрен не ответил. — Капитан! — рявкнула Ханджи. — Он знает. — Знаю, — сказал Эрен. — Но если скажу точнее, вы измените движение слишком рано и получите худший вариант. Мне нужно, чтобы вы успели подготовиться, но не сорвали то, что ещё можно повернуть. — Удобно, — сказала я. — Сначала устроить пожар, потом запретить спрашивать, где спички. Эрен медленно опустил руку к рукаву. Леви заметил сразу. — Руки. Эрен остановился. — Я хочу передать ей записку. — Нет, — сказал Леви. Я повернулась к нему. — Дай. — Нет. — Если там лезвие, ты успеешь отрубить ему руку. Я верю в твои семейные таланты. — Успею и без твоей веры. — Вот и отлично. Эрен медленно достал из рукава маленький сложенный лист. Солдаты подняли оружие. Микаса шагнула вперёд. Армин замер. Леви выхватил записку первым, развернул и прочитал. Лицо у него не изменилось. Это всегда было плохим знаком. Он протянул лист мне. На нём было написано: «Когда начнётся, держи их рядом. Не отпускай». Ниже, неровнее: «Даже меня». Я долго смотрела на эти два слова. Потом подняла глаза. — Ты понимаешь, что просишь? — Да. — Нет. Держать человека, который сам рвётся стать чудовищем, — это не записка и не красивая просьба. Это кровь, сломанные руки и люди, которые потом спросят, почему ты не отпустила раньше. — Поэтому я прошу тебя. — Почему не Микасу? Микаса замерла. Эрен посмотрел на неё. Очень коротко. И этого хватило. — Потому что она будет держать до смерти. Микаса побледнела. Армин шагнул к ней, но не коснулся. — А я? — спросила я. — А ты ударишь, если надо. — И отпущу? — Нет. Найдёшь третий способ. Я коротко рассмеялась. — Вы все слишком высокого обо мне мнения. — Нет, — сказал Леви. — Просто другого варианта нет. Я посмотрела на него. Предатель. Любимый, честный, мрачный предатель. Ханджи дала знак охране. — Уведите его. И смените караул у нижней двери. Немедленно. Солдаты подошли. Эрен позволил взять себя. У двери остановился. — Юкита. — Что? — Не выбирай за меня смерть слишком рано. Я сжала записку. — А ты не выбирай её за весь мир. Его увели. Дверь закрылась. Металл лязгнул. Снизу всё ещё кричали его имя. Армин первым заговорил: — Он сказал, есть варианты. Значит, он не всё потерял. И, возможно, не всё уже решено. Жан стоял у лестницы. Я даже не заметила, когда он поднялся. — Или он дал нам зацепку, чтобы мы держались за неё, пока он делает своё. — Возможно, — сказал Армин. — Но это всё равно зацепка. Микаса смотрела на дверь. — Он сказал, я буду держать до смерти. Никто не ответил. Я подошла к ней. — Он сказал это не чтобы ранить. — Но ранил. — Да. Она кивнула один раз. — Я всё равно хочу поговорить с ним. Ханджи посмотрела на неё. — Завтра. — Сегодня. — Завтра, — повторила Ханджи жёстче. — Сегодня он уже расставил нас по местам. Хватит. Армин поднял голову. — Она права. Если ты пойдёшь сейчас, он будет говорить с твоей болью. Не с тобой. А тебе нужен разговор, после которого ты останешься собой. Микаса закрыла глаза. Потом кивнула. Леви подошёл ко мне. — Отдай записку. — Нет. — Юкита. — Нет. Он смотрел долго. Потом сказал тише: — Тогда хотя бы не носи её одна. Я поняла, что он говорит не о бумаге. Я сложила записку и убрала во внутренний карман. — Не буду. — Врёшь? — Нет. Он кивнул. Поверил. И это оказалось тяжелее, чем если бы он спорил. Поздно ночью я сидела на кровати и слушала штаб. За стеной шагали солдаты, внизу кто-то спорил, у ворот всё ещё шумели люди. Уже тише, но они не уходили. На столе лежали листовки с лицом Эрена. Рядом я положила его записку. Некоторое время просто смотрела на них, потом взяла записку в руки и поняла, что снова сжимаю её слишком сильно. Бумага смялась. Дверь открылась. Леви вошёл без стука. — Ты должна спать. — А ты должен стучать. Мы оба разочаровываем общество. — Очень смешно. Он подошёл к столу, взял одну листовку, посмотрел на портрет Эрена и положил обратно. — Похож на покойника. — Пока нет. — Пока. Он снял перчатки и бросил их на край стола. — Охрану усилили. Караул сменён. Кухню проверяют. — Хлеб под подозрением? — Весь. — Саша бы нас возненавидела. — Да. Мы помолчали. Потом я протянула ему записку. — Подержи. Он посмотрел на меня. — Тяжёлая? — Очень. Леви взял лист, сложил аккуратнее и убрал в свой карман. — Тогда пока понесу я. У меня сжало горло. Я отвернулась к окну. — Это почти романтично. — Не порти. — Ладно. Он сел рядом. Не обнял. Просто сел так, что его плечо коснулось моего. Внизу снова кто-то крикнул имя Эрена, но уже одиночно, сорванным голосом. — Началось, — сказала я. — Да. — Все заметили? — Нет. — Значит, будет хуже. Леви хмыкнул. — Спи. — Командуешь? — Да. — Тиран. — Жена. — Это диагноз? — Пожизненный. Я легла. Он остался сидеть рядом. В коридоре шаги стали тише. У ворот всё ещё шумели люди. Записка Эрена лежала в кармане Леви, и от этого стало немного легче. Не потому что стало меньше проблем. Просто я больше не держала её одна.