Тьма в тебе и во мне: финал

Колокол ударил где-то над штабом так резко, что у писаря у окна из рук выпала папка. Листы рассыпались по полу, один прилип к луже разлитых чернил, но никто даже не наклонился поднять. Первый удар ещё можно было принять за ошибку, второй — уже нет. К третьему все в комнате стояли на ногах: Ханджи у карты, Армин у окна, Микаса возле стола со снаряжением, Жан и Конни у двери. Снаружи по коридору уже бежали солдаты, гремели сапоги, кто-то выкрикивал номера отрядов, а потом с лестницы донеслось: — Воздушные цели с юга! Повторяю, воздушные цели с юга! Страх не успел появиться на лицах. Это было хуже. Все сразу стали слишком собранными. Ханджи смахнула с карты пустую кружку, поставила локоть прямо на отмеченный красным сектор Шиганшины и быстро провела пальцем по южной линии укреплений. Армин распахнул окно, высунулся наружу, посмотрел на небо и вернулся уже не бледным мальчишкой с умными глазами, а человеком, который в голове одновременно считает маршруты, потери и то, сколько времени осталось до первого взрыва. Микаса молча застёгивала ремни на снаряжении. Конни пытался затянуть свой, попал не в ту пряжку, выругался и дёрнул снова. Жан стоял у двери и слушал коридор, как будто мог по шагам понять, насколько всё плохо. — Шиганшина, — сказала Ханджи, не отрываясь от карты. — Если ударят по южной башне и линиям связи, мы потеряем управление отрядами уже в первые минуты. — Райнер, — сказала Микаса. Не вопросом. Просто назвала того, кто почти наверняка уже был где-то там, под этими чёртовыми дирижаблями. Жан выдохнул через зубы и снял с крючка запасные баллоны газа. — Конечно. Старые друзья пришли без приглашения. Опять. — Обожаю встречи выпускников, — буркнул Конни, наконец победив ремень. — Особенно когда половина класса хочет тебя убить, а вторая — уже пыталась. Я смотрела не на карту. На дверь. За ней был коридор, дальше восточное крыло, ещё дальше — детское укрытие, куда утром перевели Эрвина вместе с другими детьми офицеров и гражданских. Я знала, где стоит охрана, сколько человек у входа, как далеко оттуда до запасной лестницы и какая стена самая толстая. Всё это было очень полезной информацией, пока над городом не появились дирижабли. После этого любая стена превращалась просто в камень, которому ещё не успели прилететь в лицо. — Эрвин, — сказала я. Леви уже оказался рядом. Я даже не услышала, как он подошёл. Он стоял так близко, что рукав его куртки коснулся моей руки, но смотрел не на меня, а на карту, туда, где Ханджи отметила лес и направление, в котором держали Зика. — Где он? — В восточном крыле. Охрана у двери, запасной выход через нижний коридор. — Иди к нему. — А ты? — К Зику. Он сказал это спокойно. Слишком спокойно для человека, который шёл туда, где всё могло закончиться за один неправильный шаг. Я знала этот голос. У Леви он появлялся, когда решение уже принято, спорить бесполезно, а любые слова только тратят время. И всё равно на секунду хотелось сделать самую глупую вещь на свете: схватить его за ремень, за куртку, за что угодно, и не отпустить. Сказать, что Зик подождёт, что Эрен подождёт, что весь мир, если хочет сдохнуть, пусть хотя бы встанет в очередь и не лезет прямо сейчас. Но я не сказала. Потому что если Зик доберётся до Эрена, погибнет не только город. И потому что Леви был единственным человеком, который мог удержать его достаточно долго. Я ненавидела это. Ненавидела правильные решения сильнее неправильных, потому что неправильные хотя бы можно потом проклясть без чувства вины. — Вернись, — сказала я. Леви повернулся ко мне. В комнате продолжали говорить, кто-то уже выбегал в коридор, Ханджи раздавала приказы, но на несколько секунд всё это стало фоном. Он поднял руку и коснулся моей щеки костяшками пальцев. Не обнял. Не поцеловал. Не сделал из этого прощание. Мы оба слишком хорошо знали, чем обычно заканчиваются красивые прощания. — Вернусь. — Не героем, — сказала я тише. — Не легендой. Просто живым. — Требовательная. — Жена. — Знаю. Он убрал руку и ушёл. Я смотрела ему вслед до тех пор, пока дверь не закрылась. Потом заставила себя вдохнуть и повернулась к Ханджи. Она уже ждала. — Юкита, сына в укрытие, потом к Армину. Нам нужна координация. — Нет. Ханджи подняла голову. Очки сползли на кончик носа, и она поправила их одним резким движением. — Что значит «нет»? — Значит, я не буду сидеть у карты, пока Марлия бьёт по городу. Там гражданские. Там наши. Там Габи и Фалко, которых кто-нибудь из наших или марлийцев обязательно попробует убить под шумок. Я пойду на землю. — Ты ранена. — Уже почти привычное состояние. — Это не аргумент. — Зато честный. Армин отошёл от окна и посмотрел на меня. Он хотел возразить, но не сразу. Сначала перевёл взгляд на карту, потом на меня, потом на Ханджи. Уже считал, куда меня можно поставить так, чтобы я не умерла в первые десять минут и при этом была полезна. — Нам нужна связь между группами. Башни могут выбить. — Я буду связью на земле. Восточный сектор, гражданская эвакуация, потом северный маршрут. Если связь упадёт, сигнальные ракеты. Жан криво усмехнулся. — То есть «буду связью» переводится как «полезу туда, где больше дыма, криков и шансов сдохнуть». — Видишь? Учишься понимать женщин. — Не хотел бы. Опасный навык. Микаса уже проверила клинки и закрепила запасные лезвия. Она говорила не с нами, а как будто с тем местом в голове, где у неё всегда стоял Эрен. — Я иду к нему. — Нет, — резко сказала Ханджи. Микаса подняла глаза. — Если он активируется, я должна быть рядом. — Ты должна быть живой. — Это не всегда одно и то же. Никто сразу не ответил. Конни даже перестал возиться с баллоном. Такие фразы у Микасы выходили редко, зато после них хотелось присесть и пересмотреть всю свою жизнь. Армин первым нарушил тишину. Он взял сумку со связными трубами, перекинул ремень через плечо и заговорил быстро, уже командирским голосом. — Я остаюсь в штабе. Координация эвакуации, артиллерия, связь. Микаса, ты ведёшь ударное звено к центральным укреплениям и держишь Пик подальше от наших орудий. Юкита — восточный сектор, гражданская эвакуация и резервная связь через северный склад. Жан, Конни — Габи и Фалко. Держите их под охраной, но не запирайте так, чтобы они начали чудить ещё сильнее. Конни открыл рот. Армин посмотрел на него. Конни закрыл рот. — Вот это рост, — сказала я. — Наш мальчик научился командовать лицом. Горжусь и немного боюсь. — Не время, — сказал Армин. — Я поэтому и сказала. Ханджи ударила ладонью по столу, и все окончательно замолчали. — Связь каждые десять минут. Если связь падает — ракеты. Если Эрен выходит из-под контроля, никто не приближается без команды. Если кто-то решит умереть героически, я лично испорчу ему посмертную репутацию. Всё. По местам. Жан уже выходил, но всё-таки обернулся. — А если Эрен уже вышел из-под контроля? Ханджи не ответила. Ответ был на карте, в колоколе, в криках за дверью и в том, как Армин сжал ремень сумки. Иногда молчание честнее приказа. Коридоры штаба заполнились бегом. Солдаты тащили ящики с газом, винтовки, перевязочные сумки, запасные клинки. В одном углу молодой новобранец пытался застегнуть ремень на дрожащих руках, рядом старший солдат молча перехватил застёжку и сделал всё за него. Кто-то кричал, что южная башня запрашивает подкрепление, кто-то искал медика, кто-то уже плакал и зло вытирал лицо рукавом, будто это могло кого-то обмануть. Я побежала к восточному крылу. Рёбра сразу дали понять, что у них на сегодня были другие планы. Я проигнорировала. У нас с телом давно был договор: оно жалуется, я не слушаю, потом мы оба расплачиваемся. У двери детского укрытия стояли двое офицеров. Один держал винтовку слишком крепко, второй проверял коридор каждые несколько секунд. — Эрвин Аккерман? — Внутри. Я вошла. В комнате пахло пылью, молоком и страхом. Несколько детей сидели вдоль стены, две женщины пытались рассказывать им сказки, но слова получались слишком мягкими и слишком быстрыми. Дети такие вещи слышат лучше взрослых. Если взрослый говорит ласково, но пальцы у него белые от напряжения, значит, сказке верить нельзя. Эрвин стоял у окна. Конечно. Весь в отца. Если где-то опасно, Аккерман почему-то считает своим долгом смотреть именно туда. — Эрвин. Он обернулся. Не заплакал, не бросился ко мне, просто посмотрел. Слишком серьёзно. Слишком спокойно. Я отдельно возненавидела Марлию, Зика, Эрена, войну, стены и всех, кто сделал так, что мой ребёнок умеет так смотреть. — Мама. Я присела перед ним. Рёбра возмутились. Я сделала вид, что не заметила. — Слушай меня внимательно. Ты останешься здесь с офицерами. Если скажут идти — идёшь. Если скажут лечь на пол — ложишься. Если незнакомый человек попробует увести тебя без офицера или без Микасы, кричишь так громко, чтобы папа в лесу услышал. Он кивнул. — А ты? — Я должна помочь людям. — Там опасно? — Да. Он сжал губы. — Папа тоже там? — Папа на работе. — Опасной? — Очень. Эрвин опустил глаза. В маленькой ладони у него была деревянная фигурка — моя, с огромным шлемом и лицом, которое он когда-то очень уверенно назвал «похожим». Я до сих пор считала, что это оскорбление, но спорить с ребёнком, который сам вырезал тебе нос, было как-то мелочно. Он протянул фигурку мне. — Возьми. — Нет, малыш. Оставь себе. — Ты сказала, когда человек далеко, его можно держать в сердце. А это чтобы ты держала меня в руке. Я смотрела на фигурку и пару секунд не могла ничего сказать. Не потому, что фраза была красивой. Потому что она была детской. Неловкой. Настоящей. Такой, от которой не хочется умирать особенно сильно. Я взяла фигурку. — Тогда ты возьми папину. Он достал из кармана вторую. Леви. Маленький, злой и такой недовольный породой дерева, что сходство было почти пугающим. — Я уже. Я тихо рассмеялась, и боль тут же отдала в бок. — Умный. — Весь в тебя? — В папу, когда удобно. В меня — когда опасно. Он обнял меня осторожно, будто боялся задеть раны. Я прижала его к себе одной рукой и на секунду позволила себе просто запомнить: тёплая макушка, тонкая шея, пальцы, вцепившиеся в мою куртку, дыхание у плеча. Потом снаружи снова ударил колокол, и время закончилось. — Вернись, — прошептал он. — Постараюсь. Он отстранился и сразу нахмурился. — Не люблю это слово. — Я тоже. — Тогда очень постарайся. Я кивнула. — Это могу. Офицер у двери тихо сказал: — Пора. Я встала. Эрвин смотрел на меня и не плакал. Это было хуже, чем если бы плакал. — Мама? — Что? — Если увидишь плохого мужчину… — Какого именно? У нас сегодня выбор богатый. — Который хочет забрать папу. Зик. Я сжала фигурку так, что деревянный шлем впился в ладонь. — Не дам. — Обещаешь? Я посмотрела на него и соврала так спокойно, как умеют только взрослые, которым очень нужно, чтобы ребёнок поверил. — Обещаю. Он кивнул. Принял. А я вышла из укрытия с таким чувством, будто оставила там не сына, а часть себя, без которой всё равно придётся бежать дальше. Первый взрыв ударил, когда я застёгивала снаряжение у лестницы. Стены дрогнули, с потолка посыпалась пыль, лампа на стене качнулась и сорвалась после второго удара. Стекло разбилось у моих ног. В коридоре кто-то закричал: — Южная башня! Южная башня горит! Я затянула ремень до боли. — Отлично. Марлия пришла без цветов. Жан подбежал с двумя баллонами газа и кинул один мне. Поймала неудачно, бок отозвался так, будто внутри кто-то ударил молотком. — Восточный сектор горит, — сказал он. — Конни уже у Габи и Фалко. Я с тобой. — Со мной? — Армин сказал держать связь. И я не хочу потом объяснять Леви, почему тебя потеряли первой. — Какая забота. — Страх. Не путай. Мы вылетели во двор. Небо над Шиганшиной уже изменилось. Дирижабли шли с юга низко и тяжело, их тени скользили по крышам. С них сбрасывали контейнеры, солдат, снаряды. Сигнальные ракеты взлетали одна за другой: красная — атака, жёлтая — эвакуация, чёрная — титаны. Чёрная, конечно. Без неё наш день был бы слишком простым. Где-то в центре города раздался низкий рёв, и земля под ногами коротко дрогнула. — Бронированный, — сказал Жан. — Да уж, не певчий мальчик. Мы поднялись на УПМ. Тросы ударили в камень, газ толкнул в спину, и двор провалился вниз. Боль в рёбрах вспыхнула, но тут же ушла на второй план. Иногда тело всё-таки умеет выбирать, что важнее: страдать или не умереть прямо сейчас. Шиганшина горела пока не вся, но достаточно, чтобы воздух стал горячим и грязным. С крыш бежали гражданские, солдаты выводили детей, лошади рвались с привязи, на перекрёстке уже перевернулась повозка, перекрыв проход. Ханджи вышла на связь, голос трещал и пропадал: — Восточный сектор, отводите гражданских! Не геройствовать! — Ты это мне? — Всем! Но тебе отдельно! — Трогательно. — Если умрёшь, я тебя воскрешу и убью! — Вот это уже мотивация. Связь оборвалась. Мы с Жаном спустились к повозке. Двое солдат пытались поднять сломанную ось, рядом женщина прижимала к себе окровавленного мальчика, который кричал так, что у меня зубы свело. За их спинами люди метались по улице, не понимая, куда бежать: к стене, к штабу, к складам, куда угодно, только бы не стоять. — Уберите людей к северному проходу! — крикнула я солдатам. — Не к стене. К северному! — Там завал! — ответил один. — Тогда через двор пекарни. За ней узкий проход к складам. Жан бросил на меня взгляд. — Откуда знаешь? — Саша однажды воровала там булки. Он на секунду замер, потом усмехнулся краем рта. — Даже мёртвая полезнее половины командования. — Не говори это при Конни. — Я не самоубийца. Мы подняли повозку вместе с солдатами. Я вцепилась в край, толкнула, почувствовала, как в боку будто что-то разъезжается, и сжала зубы, чтобы не заорать при гражданских. Жан заметил, конечно. Он всегда замечал в самые неудобные моменты. — Ты сейчас сломаешься. — Не успею. Расписание плотное. Сверху промелькнула тень. Кто-то крикнул: — Вниз! — и мы рухнули на мостовую. Над улицей пронеслась Челюсть. Порко вцепился когтями в крышу, развернулся и прыгнул на группу разведчиков у перекрёстка. Жан выстрелил тросом первым, я ушла следом. Он ударил влево, я — ниже, почти по камню, и полоснула клинком по сухожилию на задней лапе. Глубоко не вышло, но Порко сбился. Жан ударил вторым, разведчики успели отскочить. Челюсть взревела, развернулась к нам, и на секунду я увидела раскрытую пасть слишком близко. Очень неприятно. Особенно если ты не планировал стать чьим-то перекусом до обеда. — Злой, — сказал Жан, уходя вверх. — Пусть в очередь встанет. Порко прыгнул снова. Мы разошлись в разные стороны. Я врезалась плечом в стену, из лёгких выбило воздух, перед глазами вспыхнули белые точки. Не Координата, просто боль. Даже немного приятно — обычная, честная боль без древних девочек и песка. — Юкита! — крикнул Жан. — Жива! — Уверена? — Нет! Он не стал уточнять. Умный. С центральной улицы ударил другой рёв, тяжёлый и низкий. Бронированный Титан врезался в укрепление, каменные блоки посыпались вниз, пушки разлетелись в стороны, солдаты бросились с платформ. Через секунду с крыш вспыхнули пулемётные очереди. Пик заняла юго-восточную линию и начала снимать наши орудия одно за другим. Я выхватила сигнальную трубу. — Артиллерия! Пик на юго-восточной линии! Она снимает пушки! Армин ответил через треск: — Принял. Микаса идёт туда. Уводите гражданских с улицы. — С удовольствием. Если нас не сожрут. — Постарайтесь. — Все сегодня очень любят это слово! Связь оборвалась. Микаса появилась над крышами почти сразу. Красный шарф мелькнул в дыму, клинки ударили по креплению орудия на спине Пик, и она ушла раньше, чем пулемёт успел повернуться. За ней шло ударное звено. Чётко, быстро, без криков. Пик отступила по крыше и выстрелила по башне связи. Башня вспыхнула и сложилась внутрь. Сигнальные провода оборвались, один из них хлестнул по крыше, где только что стоял связист. — Связь! — крикнул кто-то. Армин больше не отвечал. Жан приземлился рядом. — Башня упала. — Вижу. — Резервная на северном складе. — Сначала люди. Он выругался, но не спорил. Вот за это я Жана и уважала: сначала злится, потом делает правильно. На площади у фонтана собралось слишком много гражданских. Их должны были вывести раньше, но после взрыва маршрут завалило. Дети плакали, старик сидел прямо на земле и отказывался идти, женщина металась между группами и кричала имя дочери. Молодой солдат пытался всех построить и выглядел так, будто сам сейчас рухнет. — Сколько? — спросила я. — Около сорока! — Через пекарню к складам. Жан, крыши. Я — улица. — Ты не командир. — Зато громкая. — Это правда. Я встала на край фонтана и крикнула, чтобы все слушали. Никто не слушал. Тогда я выстрелила сигнальной ракетой прямо вверх. Красный свет ударил по площади, люди подняли головы. — Хотите жить — двигаетесь за солдатами! Кто ищет родных, делает это ногами, а не криками! Дети в центр, стариков под руки! Кто встанет посреди улицы и начнёт умирать от страха, я лично утащу за ворот! Старик на земле поднял голову. — Ты кто такая?! — Женщина с клинками и плохим настроением. Этого достаточно. Он встал. Прекрасно. Иногда угроза работает лучше убеждения. Мы повели людей через узкий проход у пекарни. Внутри ещё пахло хлебом, хотя рядом уже горела стена и по полу тянулась пыль. Женщина, потерявшая дочь, всё ещё звала её, пока девочка сама не выбежала из боковой комнаты с куском ткани в руках. Мать бросилась к ней, я толкнула их обеих в сторону выхода. — Обниматься будете за складами! Жан сверху поймал сорвавшегося солдата за ремень и буквально впечатал его в крышу. — Жив? — Да! — Тогда не летай как мешок! Слева снова грохнуло. Порко прорвал линию у соседней улицы и бросился к складам. — Чёрт, — сказал Жан. — Иди! — А ты? — Доведу людей. — Леви меня убьёт. — Если ты останешься, Порко убьёт их быстрее. Жан выругался. — Не умри. — Все сегодня такие оригинальные. Он ушёл вверх. Я осталась на земле с людьми и двумя солдатами. Мы почти дошли до выхода из пекарни, когда меня накрыло не взрывом и не ударом, а чужой картинкой, такой резкой, что я споткнулась на ровном месте. Лес. Мокрые стволы. Пар. Крики. Леви летел между деревьями, а за ним тянулись титаны. Нет. Не просто титаны. Его люди. Я успела увидеть лица — распухшие, перекошенные, уже чужие, но всё равно узнаваемые. Они ломали ветки, тянули к нему руки, орали. Он убивал их быстро, чисто, без остановки. Одного. Второго. Третьего. Не потому что хотел. Потому что если он остановится, они сожрут его. А если не остановится — он потом останется жить с этим. Зик бежал. Леви догнал. Конечно догнал. Звероподобный появился среди деревьев, лес дрогнул, пар закрыл всё на секунду, потом Леви уже был на нём. Клинки, кровь, мех, рёв. Зик лежал на земле, вырезанный из титана, а Леви стоял над ним весь в крови и грязи. Потом взрыв. Настоящий. Горячий. Близкий. Я закричала и пришла в себя уже на мостовой. Кто-то бил меня по щеке. Открыла глаза — Жан. За его спиной бежали люди, а из пекарни валил дым. — Ты вырубилась на три секунды, — сказал он. — Всего? — Прости, что мало. У нас бой. Я попыталась подняться. — Леви… — Потом. — Жан… — Потом! — рявкнул он. — Если ты сейчас сдохнешь здесь, я лично найду Леви и скажу, что виновата ты. Он убьёт меня, но я хотя бы умру честно. Я моргнула. — Ты ужасен в поддержке. — Учился у тебя. Он поднял меня за руку. — Стоишь? — Нет. — Отлично. Значит, бежим. Мы снова двинулись. Площадь почти очистили, солдаты выводили последнюю группу к северному складу. Впереди Микаса срубила крепление орудия на спине Пик, но та ушла по стене. Порко бросился на неё сбоку. Я крикнула, Микаса услышала и развернулась в воздухе. Челюсть промахнулась на волос. Жан выстрелил тросом, ударил Порко по морде и ушёл вверх. — Эй, зубастый! Сюда! — Кирштейн! — Что? Я отвлекаю! — У тебя отвлечение выглядит как самоубийство! — Взаимно! Порко прыгнул за ним. Я выстрелила тросом в башню, пошла наперерез и ударила клинком по глазу Челюсти. Попала. Порко взревел, сбился и врезался в стену. Жан приземлился рядом, тяжело дыша. — Это было лично. — У него лицо раздражающее. — Титана или человека внутри? — Да. С центральной улицы донёсся новый рёв. Эрен активировался без команды. Конечно. Йегер и приказ редко помещались в одной комнате без драки. Сначала поднялся пар. Потом центральная крыша укрепления треснула, и Атакующий Титан вырвался наружу. Но это был уже не просто Атакующий. Костяные выступы пошли по плечам и спине, белые рёбра прорвали плоть, тело будто собиралось не только из мышц, но и из чего-то ещё: из чужих воспоминаний, злости, будущего, которое он уже видел и никому не объяснил. Молодой солдат рядом прошептал: — Что это? Я смотрела на Эрена. — Плохая новость. Эрен ударил первым. Он бросился на Райнера, и Бронированный встретил его в центре улицы. Удар двух титанов сотряс дома вокруг, из окон посыпалось стекло. Райнер вцепился в плечи Эрена и вдавил его в стену, но Эрен не отступил. Костяной выступ пробил броню на боку Райнера, тот взревел и ударил головой. Армин вышел на резервный канал: — Всем отрядам! Не приближаться к Эрену без команды! Повторяю: не приближаться! Эвакуация — северный маршрут! Микаса, Пик твоя! Жан, Юкита, держите улицы! — Он слышит нас? — спросила я. — Не отвечает. — Прекрасно. — Юкита, статус? — Живы, злы, почти бесполезны, но стараемся. — Очень информативно. — Работаю в твоём стиле. Связь зашипела. Потом вклинилась Ханджи: — Если кто-то решит умереть героически, я лично испорчу ему похороны! — Ханджи, ты прекрасна. — Я злая! — Это лучше. Связь оборвалась. Микаса приземлилась рядом и не сводила глаз с Эрена. Он бил Райнера снова и снова, слишком резко, слишком яростно. Это уже не было похоже на расчёт. Просто удар, ещё удар, ещё. Райнер держался, потому что Райнер вообще был создан из чувства вины, брони и какой-то невозможной привычки не умирать вовремя. Микаса шагнула вперёд. Я схватила её за запястье. — Нет. Она резко повернулась. — Отпусти. — Нет. — Юкита. — Он сейчас не тот Эрен, которому можно крикнуть имя и ждать чуда. Он титан в бою. Если полезешь, он может не успеть понять, что это ты. Её лицо стало белым. Но она остановилась. — Тогда что? Я посмотрела на горящий город, на Райнера, на Эрена, на дирижабли в небе. — Держим людей. Снимаем Пик. Режем Порко. Ждём Армина. — А Эрен? — Пока пусть ломает Райнера. Райнер крепкий. Переживёт ещё одну семейную драму. Жан коротко усмехнулся. Микаса — нет. Но осталась. На сегодня и это была победа. Через несколько минут загорелся северный склад. Разумеется. Именно туда мы выводили людей. Сигнальная труба хрипнула голосом Конни: — Юкита! У склада огонь! Габи и Фалко со мной, но тут гражданские! — Держись! — Очень информативно! — Сейчас будем! Мы рванули туда. На подходе всё было в дыму. Люди кашляли, падали, давили друг друга у узкого выхода. Конни держал дверь плечом, не давая толпе сорвать створку с петель, Фалко вытаскивал детей, а Габи стояла с винтовкой в руках. Сначала она целилась вверх, потом резко повернулась к группе марлийских солдат, спускавшихся с крыши соседнего дома. На секунду лицо у неё стало пустым. Не злым. Не испуганным. Натренированным. Фалко увидел первым. — Габи! Она вздрогнула. Один из марлийцев поднял оружие. В этот момент между ним и Габи пробежал мальчик лет пяти, кашляя и размазывая сажу по лицу. Габи опустила винтовку не сразу. Пальцы не хотели отпускать старую привычку. Потом она всё-таки опустила ствол. — Чёрт. Я подлетела к ней. — Отдай винтовку Жану. — Я могу стрелять. — Можешь. Поэтому и отдай. — Я не ребёнок! — Отлично. Тогда веди себя как взрослая и тащи детей. Фалко подхватил мальчика. — Габи, пожалуйста. Она посмотрела на него, потом на ребёнка, потом на марлийцев. И молча отдала винтовку Жану. Маленькое действие. Но в нём было больше смысла, чем во всех речах, которые взрослые успели испортить за последние годы. — Фалко, с ней! — крикнула я. — Детей в проход у пекарни. Там пока чисто. — Есть! Габи схватила маленькую девочку за руку. — Быстро. Не реви, беги. — Нежнее! — крикнул Фалко. — Я стараюсь! — Плохо! — Потом обсудите воспитание! Сейчас бегом! Сверху ударила очередь. Пик снова заняла позицию, пули выбили камень над входом, люди закричали. Жан поднял винтовку Габи и выстрелил в сторону крыши. — Ненавижу марлийское оружие! — Зато стреляет! — крикнула Габи. — Это не комплимент! Мы с Микасой взлетели вверх. Пик уходила по стене, прикрываясь дымом, на её спине расчёт перезаряжал орудие. — Расчёт, — сказала Микаса. — Орудие, — сказала я. — Вместе. — Как в старые добрые? — Они не были добрыми. — Зато старые. Мы разошлись. Микаса ударила первой, сбив одного стрелка. Я прошла ниже, под брюхом Перевозчика, выпустила трос в крепление орудия и вцепилась. Бок отозвался так, что я чуть не выпустила рукоять. — Жан! Он понял. Выстрелил по креплению с земли. Микаса ударила вторым клинком. Орудие сорвалось. Пик взревела и резко ушла в сторону, сбрасывая нас потоком пара и камней. Я полетела вниз. Стена приближалась слишком быстро, трос не цеплялся, газа оставалось почти ничего. Я успела только выругаться, когда меня схватили за ремень. Микаса. Разумеется. Она втащила меня на крышу и бросила на черепицу так, что я прокатилась боком. — Осторожнее, — сказала она. Я закашлялась. — Это ты мне? — Да. — Лицемерка. — Да. Мы посмотрели вниз. Люди выходили из склада. Габи тащила девочку, Фалко — мальчика, Конни держал проход, Жан прикрывал с винтовкой. Пик отступала. Порко ревел где-то между улицами. Эрен всё ещё бился с Райнером. И где-то в лесу Леви был жив. Я не дала себе продолжить. Не сейчас. Донесение пришло через курьера ближе к штабу. Мальчишка на лошади влетел во двор, едва не упал с седла и протянул Армину смятую бумагу. Я увидела лицо Армина издалека. До слов всё стало понятно. Не всё. Только главное: плохое. Я спустилась с крыши, почти не чувствуя ног. — Армин. Он поднял глаза. — Юкита… — Говори. — Из леса пришёл сигнал. Отряд Леви уничтожен. Все звуки стали дальше. Даже бой, даже крики, даже рёв титанов. В ладони хрустнула фигурка Эрвина. Не сломалась, только дала тонкую трещину по шлему. Я смотрела на неё и понимала, что если сейчас разожму пальцы, то меня саму придётся собирать с земли. — Леви? — спросила я. Армин не ответил сразу. И за эту паузу я почти его возненавидела. — Армин. — Его нашли. Живым. Воздух вернулся слишком резко. Я согнулась, упёрлась рукой в колено и заставила себя не упасть. — Где? — Везут в северный медицинский пункт. Он тяжело ранен. — Насколько? Армин молчал. Я шагнула ближе. — Насколько? Он сглотнул. — Очень. Микаса встала рядом. Жан за моей спиной тихо выругался. Конни опустил голову. Никто не сказал ничего утешительного. И правильно. Я бы ударила. Леви жив. Это главное. Это единственное, на чём я сейчас стою. — Я к нему, — сказала я. — Нет, — резко ответила Ханджи, появляясь с другой стороны двора. — Ханджи. — Сейчас нет. Шиганшина под атакой, Эрен в форме титана, Пик и Порко ещё на улицах. Если ты уйдёшь, группы потеряют связь и гражданских задавят у складов. — Леви… — Жив! — рявкнула она так, что несколько солдат обернулись. — И если ты сейчас бросишь город, он первым тебя за это возненавидит. Я замерла. Попала. Сильно. Жестоко. Правильно. Ненавижу, когда правильно. Руки дрожали. Трещина на фигурке впивалась в кожу. — Где его встретят? — Северный медицинский пункт, — сказал Армин. — Я отправил людей. — Дока туда. — Уже. — Охрану. — Уже. — Если он… Голос сорвался, и я стиснула зубы так, что заболела челюсть. Ханджи подошла ближе и сказала уже тише: — Он жив. И ты нужна здесь. Я закрыла глаза на одну секунду. Леви в лесу. Леви в крови. Леви, который обещал вернуться живым. — Юкита, — сказала Микаса. Я открыла глаза. Она смотрела на меня без жалости. Только прямо и больно. — Мы удержим. Я кивнула один раз. — Тогда удерживаем. С центральной улицы снова донёсся рёв Эрена. Райнер отвечал ему ударом. Марлийские дирижабли всё ещё шли над городом. Пик отступала, но не уходила. Порко где-то рвал улицу. Зик выжил. Леви тоже. Пока. Я подняла клинки. — Жан, Конни! Габи и Фалко — в северный пункт под охрану. Микаса — со мной. Армин, держи связь с медиками и резервом. Ханджи, удержи штаб, иначе я вернусь и лично тебя убью. Ханджи усмехнулась. Бледно, устало, но уже почти по-настоящему. — Вот теперь узнаю. — Не радуйся. Я злая. — Злость сейчас полезнее отчаяния. Я выстрелила тросом и взлетела над улицей. Внизу бежали люди, горели дома, солдаты тащили раненых, а где-то в северном пункте Леви был жив. Я сжимала фигурку Эрвина так сильно, что трещина на деревянном шлеме царапала кожу. Этого хватило, чтобы не упасть. Пока.