Тьма в тебе и во мне: финал

Колоссальный титан сделал первый шаг, и дом у стены сложился внутрь так буднично, будто его строили не люди, а кто-то заранее приготовил декорацию для конца света. Крыша провалилась, окна выплюнули пыль и щепки, а изнутри вырвался крик — короткий, оборванный, без всякого красивого эха. Он просто был, а потом его не стало. Я успела увидеть, как на соседней улице женщина прижала к груди ребёнка и застыла, глядя на тень, накрывшую квартал. Её пришлось толкнуть плечом, чтобы она снова вспомнила, что ноги у неё всё ещё существуют. — К северному проходу! — Ханджи тащила за ворот солдата, который, кажется, пытался вернуться за вещами. Очки у неё были треснуты, волосы выбились из хвоста, плащ порван, но голос резал улицу лучше любого клинка. — Живыми! Быстро! Кто остановится — я лично доволоку, но уже без уважения к позвоночнику! — Там дети! — крикнул Жан с крыши, спрыгивая к заваленному переулку. — Так забери их, а не докладывай мне о красоте момента! — рявкнула я. — Я уже забираю! — Тогда докладывай тише! Конни вынырнул из дыма с девочкой под мышкой. Именно под мышкой, как мешок картошки, только мешок визжал, лягался и пытался укусить его за рукав. Конни перескочил через обломок стены, поскользнулся на пыли, чудом не упал и прижал девчонку крепче. — Она кусается! — сообщил он так, будто это была стратегически важная информация. — Значит, живая! Тащи! — Я не мешок! — завопила девочка. — Сейчас все мешки! — огрызнулся Конни. — Потом будешь личностью! Габи бежала следом, сажа полосами легла на лицо, волосы выбились из повязки, глаза были огромные, злые и слишком взрослые для ребёнка, которому ещё недавно объясняли мир через слово «демоны». Винтовки у неё не было, и это уже можно было считать маленьким чудом. Она держала за руку мальчишку, который хромал и всё время оглядывался назад. Фалко, задыхаясь, тянул старуху, которая упиралась каблуками в каменную крошку и требовала вернуться за козой. — Госпожа, — почти умолял он, — ваша коза убежала быстрее нас! — Она старая! — Она умнее! — Фалко! — Габи резко дёрнула мальчика к себе. — Слева! Огромный кусок кладки сорвался со стены и полетел вниз. На мгновение все увидели его одновременно: серый камень, пыльный край, крошево, которое отваливалось в воздухе, и людей прямо под ним. Микаса среагировала первой. Тросы свистнули, она ушла вверх, крутанулась вокруг балки и ударила клинком по выступу так точно, будто резала не камень, а ткань. Обломок раскололся в воздухе, большая часть ушла в сторону, остальное рассыпалось по мостовой дождём пыли и мелких осколков. — Спасибо, — выдохнул Фалко. Микаса даже не посмотрела на него. — Бегите. Вот и вся Микаса. Ни речи, ни мягкости, ни попытки быть хорошей для тех, кого ещё вчера считали врагами. Просто «бегите», потому что сейчас это самое честное, что один человек может сказать другому. Армин стоял на поваленной балке у входа в переулок, в одной руке карта, в другой сигнальная труба. Он выглядел так, будто его одновременно пытались разорвать на части три разных войны: та, что шла на улице; та, что уже началась в голове; и та, где Эрен, его лучший друг, вёл колоссальных титанов к остальному миру. Но голос у него держался. — Северный проход забит! — крикнул один из разведчиков, выныривая из дыма. — Повозка застряла у арки, люди давят друг друга! — Через двор пекарни! — одновременно сказали мы с Жаном. Он посмотрел на меня с соседней крыши и криво усмехнулся. — Саша бы гордилась. — Саша бы сперва проверила, осталось ли там что пожрать. — Тоже правда. Мы двинули толпу к пекарне. Проход был узкий, стены ободраны, под ногами валялись разбитые доски и мешки с мукой, которые кто-то в панике разорвал. В воздухе всё ещё держался запах хлеба, тёплый и почти домашний, но поверх него лежали дым, кровь и горячий камень. Это было так отвратительно символично, что хотелось выругаться. Я и выругалась. Никто не обиделся. У всех были дела поважнее. Я схватила за ворот мальчишку лет шести, который застыл прямо посреди прохода и смотрел на колоссального титана с открытым ртом. — Ноги есть? Он всхлипнул и кивнул. — Тогда используй. Потом поплачешь профессионально. — Я хочу к маме! Я развернула его к потоку людей и подтолкнула в спину. — Все хотят к маме. Даже взрослые идиоты с клинками. Беги. Он побежал. Умный. Редкий вид. Земля снова дрогнула, и на этот раз дрожь пошла не только по улице. Она поднялась внутри, по костям, как чужой холодный палец. Колоссальные шли медленно, но каждый их шаг ломал воздух, дома, уверенность и остатки здравого смысла. Они не нападали на нас лично. Не выбирали жертв. Не ненавидели. Они просто шли. И именно это было хуже всего. — Юкита! — Армин соскочил с балки и подбежал ко мне, едва не поскользнувшись на рассыпанной муке. — Эрен передаёт сообщение. — Сейчас? Серьёзно? У него там Гул, титаны, конец света, и он решил устроить рассылку? — Всем подданным Имир. Шум боя начал проваливаться вниз, как камень в воду. Крики растянулись, пыль зависла в воздухе, а жар от колоссальных словно отступил на шаг, чтобы дать место чему-то более древнему и мерзкому. Микаса замерла рядом, пальцы сами собой сжались на рукоятях. Ханджи подняла голову, и по её лицу стало ясно: она уже поняла, что сейчас нас снова выдернут туда, где нет нормальной физики, нормальной логики и, главное, нормального выхода. — Нет, — сказала я. — Только не опять. Белый свет ударил по глазам, и мир выключился. На этот раз меня не бросило лицом в песок, и за это, наверное, следовало сказать спасибо кому-нибудь из древних сил, если бы я не была уверена, что все древние силы — редкостные сволочи. Я оказалась на коленях, ладони ушли в белый песок, холодный и сухой, как кость. Рядом тяжело рухнул Жан, выругался, поднял голову и осёкся, увидев бесконечное белое пространство. — Мы умерли? — спросил он. — Нет, — ответила я, вставая. — Хуже. Мы опять в семейной голове Йегеров. Конни появился следом и всё ещё держал за ворот ту самую девочку. Девочка перестала визжать, потому что даже детям иногда становится ясно: если мир вокруг внезапно стал белым, бесконечным и безумным, лучше временно пересмотреть приоритеты. — Где мы? — прошептала она. Конни посмотрел на меня. — Она спрашивает. — Скажи, что экскурсия. — Экскурсия куда? — В травму. — Не хочу! — девочка вцепилась в его рукав. — Никто не хочет, мелкая, — вздохнул Конни и впервые за всё время не попытался пошутить дальше. Габи и Фалко стояли чуть поодаль. Габи сразу шагнула перед ним, будто собиралась защищать его от белого песка, дерева, вечности и плохих решений Эрена Йегера. Бессмысленно, но похвально. Фалко хотел что-то сказать, но вместо этого просто положил руку ей на плечо. Она не сбросила. Микаса уже смотрела вперёд. Армин стоял рядом с ней, бледный, с застывшим лицом человека, который пытается понять правила места, где правил, скорее всего, никогда не было. Ханджи поправила треснутые очки и уставилась на песок так жадно, что я почти услышала, как у неё в голове страдает учёный, которому нельзя взять образец. — Это сообщение Эрена? — спросила она. — Если он сейчас начнёт с «дорогие подданные Имир», я его точно убью, — сказала я. Песок перед нами дрогнул, и из белизны проступило дерево. Огромное, невозможное, с корнями, уходящими туда, где не должно было быть земли, и ветвями, теряющимися в небе без солнца. У корней стоял Эрен. Не титан, не чудовище из костей, а человек — босой, в простой рубашке, с длинными волосами и лицом, которое уже устало даже от попыток выглядеть живым. Рядом с ним стояла Юмир. На её плечах был плащ Ханджи — слишком большой, закопчённый, рваный, нелепый и оттого почти настоящий. Девочка держала ткань двумя руками, будто боялась, что, если отпустит, её снова заставят стать чем-то вроде инструмента, дороги или молчаливой руки, лепящей тела из песка. Зика не было. И это, признаться, улучшало пейзаж. — Эрен! — Микаса сделала шаг вперёд. Он поднял руку. Не угрожающе. Просто остановил. — Сначала смотрите. — Нет, — сказала я. Все повернулись ко мне. Эрен тоже. — Что — нет? — Я устала от ваших «сначала смотри», «потом поймёшь», «это судьба», «иначе нельзя». Говори прямо. Что ты хочешь показать? Эрен посмотрел на Армина, потом на Микасу, потом на меня. В его взгляде не было ни злости, ни просьбы. Только тяжёлое, почти мёртвое упрямство. — Всё. Без лжи. — Замечательно. Люблю короткие программы. У нас снаружи дома падают, если ты забыл. — Там время почти не движется. — Удобно. Можно устраивать психологическую пытку без потери расписания. Ханджи тихо сказала: — Юкита… — Что? Я вежливо. Эрен почти улыбнулся. Почти. И именно это «почти» было хуже, чем если бы он просто стоял камнем. Юмир опустила ладонь в песок, и белое пространство разошлось вокруг нас не резким обрывом, а медленным, липким изменением. Сначала появился запах: тёплый хлеб, конский пот, пыль, дым из печных труб. Потом под ногами белый песок стал камнем мостовой. Потом вокруг выросли дома Шиганшины — старые, целые, ещё не знающие, что им осталось жить считанные часы. По улице бежал маленький Эрен. Грязный, лохматый, злой настолько, что даже его детские кулаки казались оружием. За ним шла Микаса — тоже ребёнок, с красным шарфом на шее и слишком тихими глазами. Армин прижимал к груди книгу, будто это была не бумага, а доказательство, что мир где-то шире, чем стены. — Я всё равно выйду за стены! — орал маленький Эрен так громко, что прохожие оборачивались. — Не хочу жить как скот! — Опять этот Йегер орёт, — буркнул мужчина с корзиной. — Да пусть орёт, — ответил другой. — Стены крепкие. Я медленно повернула голову к взрослому Эрену. — Вот уж фраза века. Он не ответил. Смотрел на маленького себя так, будто видел не ребёнка, а начало приговора. Маленький Армин раскрыл книгу и показал картинку моря. Маленький Эрен вдруг замолчал. Вся злость с лица не ушла, но под ней проступило другое — голод. Не к еде. К миру. Он смотрел на картинку так, будто ему только что показали щель в клетке. Взрослый Армин рядом со мной не двигался. Я видела, как у него напряглись пальцы, как он вдохнул и не сразу выдохнул. Микаса смотрела на детскую версию себя, на шарф, на мальчика рядом, и её лицо стало таким закрытым, что я не стала трогать её даже словом. — Ты тогда был счастлив, — сказала она наконец. Эрен смотрел на книгу в руках маленького Армина. — Тогда мир ещё был за стеной. — А потом? — спросил Жан. Эрен повернул голову. — Потом стена упала. Мир вокруг не исчез мгновенно. Он треснул. По мирной улице прошёл жар, запах хлеба сменился каменной пылью и кровью, небо потемнело, а над стеной поднялось лицо Колоссального Титана. Люди сначала не побежали. Это было самым мерзким. Они просто замерли, потому что мозг не сразу принимает конец света, особенно если ещё минуту назад ты покупал хлеб и ругался на соседей. Потом удар выбил ворота. Камень полетел вниз, дома начали рушиться, и Шиганшина превратилась из города в открытую рану. Маленький Эрен бежал по улице, спотыкаясь, Микаса держалась рядом, Армин отставал на пару шагов. Они были детьми. Не символами, не будущими героями, не ключами к судьбе мира. Просто детьми, которым на голову рухнула история. Дом Йегеров оказался раздавлен балкой. Карла лежала под обломками, лицо в пыли, кровь у виска, но она всё равно улыбалась. Вот это было хуже всего. Улыбка матери, которая уже понимает, что умирает, но пытается сделать смерть менее страшной для ребёнка. — Эрен, — сказала она мягко. — Микаса. Бегите. — Я вытащу тебя! — маленький Эрен рванулся к ней, но балка не сдвинулась. — Конечно, вытащишь, — прошептала она. Ложь. Самая добрая. Самая мерзкая. Ханнес схватил детей и потащил назад. Эрен бился, орал, царапал его руки, пытался вырваться. Микаса не кричала. Она смотрела, и я видела, как что-то внутри маленькой девочки закрывается на замок. Не ломается. Именно закрывается. Чтобы выжить. Титан наклонился. Габи зажала рот ладонью. Не из страха. Страх у неё был другой, привычный, армейский. А сейчас она смотрела на мальчика, которому в Марлии дали бы удобное имя — демон, островной дьявол, враг. Очень удобно ненавидеть, пока не видишь, как он орёт над матерью. Хруст прозвучал не громко. Но его услышали все. Маленький Эрен закричал так, что взрослая Микаса рядом со мной пошатнулась. Армин успел подхватить её за локоть. Она не оттолкнула. — Это не оправдание, — сказала Габи. Голос у неё был глухой. Эрен посмотрел на неё. — Нет. — Тогда зачем? — Чтобы ты видела лицо. Габи опустила глаза. Фалко тихо взял её за руку, и она снова не вырвала пальцы. Улица начала рассыпаться в песок, но на этот раз переход не был рваным. Крик маленького Эрена ещё тянулся за нами, когда под ногами уже проступили деревянные доски, сырой запах подвала и дрожащее пламя свечи. Мы оказались в комнате Гриши Йегера. На столе лежали записи, фотографии, листы, в которых мир за стенами впервые стал не мечтой, а приговором. Подросток Эрен держал страницу так крепко, что бумага мялась. Армин читал быстрее всех, губы двигались без звука, глаза бегали по строчкам. Он не плакал и не кричал — просто впитывал информацию, и каждая строка делала его старше. Микаса смотрела не на записи. На Эрена. Как всегда. Не потому, что правда была ей безразлична, а потому что мир мог расширяться сколько угодно — она всё равно сначала проверяла, не треснул ли он внутри. — Здесь, — тихо сказал взрослый Армин. Жан повернулся к нему. — Что? Армин подошёл к столу, хотя его рука прошла сквозь край бумаги. — Здесь мы получили не свободу. Мы получили мир. Огромный, чужой, вооружённый. И поняли, что стены были не только клеткой. Они были щитом, который вот-вот сломают. — А Эрен получил врагов, — сказала я. Эрен стоял у двери, плечом почти касаясь косяка. — Я получил правду. Ханджи подошла ближе к столу и посмотрела на записи так, будто могла бы сжечь их взглядом. — Ты получил часть правды. И сделал из неё нож. Эрен не ответил. Свеча на столе дрогнула, пламя вытянулось, и сырой запах подвала сменился солью. Вода проступила под ногами. Сначала тонкой плёнкой, потом настоящей волной, которая прошла через наши сапоги, не намочив их. Стены исчезли, и перед нами открылось море. Ветер ударил в лицо солью. Разведкорпус стоял на берегу — мокрый, грязный, ошарашенный. У людей был вид тех, кто всю жизнь мечтал увидеть чудо, а когда увидел, понял: за ним стоит ещё больше войны. Юный Армин улыбался. Он всё ещё пытался. Микаса смотрела на воду тихо, почти осторожно. А Эрен стоял чуть в стороне, с поднятой к горизонту рукой. — Если мы убьём всех врагов там, — сказал он, — мы станем свободными? Волна накатила на берег и отступила, оставив на песке пену. Жан рядом со мной тихо выругался. — Вот тогда надо было дать ему по голове. — Очередь длинная, — сказала я. Взрослый Армин подошёл к Эрену. — Я думал, ты спрашиваешь, потому что не знаешь ответа. Эрен не смотрел на него. Только на море. — Я не знал. — А сейчас? — Сейчас знаю, что вопрос был неправильный. — Тогда почему идёшь по неправильному ответу? Эрен молчал. Это молчание было не пустым — в нём уже стояли колоссальные титаны, города за морем и все те люди, которых он решил положить на весы. Вода у наших ног потемнела и ушла в песок. Море исчезло, оставив после себя соль на губах и мерзкое чувство, что мы только что стояли в моменте, где ещё можно было свернуть, но никто не знал куда. Следующая сцена пришла жаром свечей, запахом каменного зала и слишком тяжёлой тишиной. Хистория сидела на троне — маленькая для него, прямая, упрямая, с лицом человека, которого уже слишком часто называли символом, чтобы спрашивать, хочет ли она им быть. Эрен подошёл к ней, моложе, ещё не окончательно закрытый, и коснулся губами её руки. Сначала ничего не произошло. Потом его ударило. Пальцы судорожно сжали руку Хистории, глаза расширились, дыхание сорвалось. Он увидел не будущее целиком — обрывки. Но иногда обрывков достаточно, чтобы человек перестал жить и начал исполнять собственный приговор. Мы увидели вместе с ним. Не списком. Не картинками. А так, будто нас протащили через чужие раны. Сначала был Либерио. Ночь, огонь, дирижабль, запах пороха и крови. Саша падала не красиво. Просто осела на пол, будто кто-то выдернул из неё нитку. Конни сначала не понял. Он наклонился к ней с лицом человека, который всё ещё ждёт глупой шутки. Жан понял раньше всех — по крови, по тишине, по тому, как Саша вдруг стала слишком лёгкой для мира. И в его глазах что-то треснуло так тихо, что это было слышно только тем, кто потом будет жить рядом с этой трещиной. Следом вспыхнул лес. Не весь — только удар: Леви в крови, пар, разорванная земля, куски дерева, тишина после взрыва. Я сделала шаг вперёд раньше, чем поняла, что это память, а не настоящее. Микаса удержала меня за запястье. Потом укрытие. Эрвин сидел на полу среди других детей и держал деревянную фигурку так крепко, что пальцы побелели. Он не плакал. Просто смотрел на дверь. Как будто знал: если будет смотреть достаточно долго, кто-нибудь из нас обязательно вернётся. Видение оборвалось в тронном зале. Молодой Эрен отпустил руку Хистории. Лицо у него уже было другим. Не полностью. Но первый камень уже упал. — Ты видел это тогда, — сказал Армин. Эрен кивнул. — Не всё. Обрывки. — И никому не сказал? — Если бы сказал, вы попытались бы остановить. — Да! — Армин шагнул к нему. — Конечно, мы попытались бы остановить! — И всё стало бы хуже. Я рассмеялась. Не потому что было смешно. Потому что иначе ударила бы его, а у нас и так уже очередь из желающих. — Вот она, любимая фраза всех людей, решивших в одиночку испортить мир: «я не сказал, потому что вы бы вмешались». Да, Эрен. Мы бы вмешались. Это называется дружба. Очень неудобная штука, понимаю. Он посмотрел на меня слишком спокойно. — Ты тоже видела. — Обрывки. — И молчала. Попал. Тихо. Неприятно. Я шагнула к нему. — Я молчала, потому что боялась, что схожу с ума. Потому что у меня ребёнок, муж, война, белая девочка из вечности и ощущение, что меня кто-то протащил через чужую судьбу. Но когда поняла, что происходит, я не пошла топтать континент. — Пока. Воздух застыл. Микаса резко подняла голову. Армин побледнел. — Что значит «пока»? — спросил Жан. Эрен посмотрел на Юмир. Девочка стояла в стороне, сжимая плащ Ханджи. Она не двигалась, но пространство вокруг неё потемнело, и следующая сцена ударила уже по мне. Марлия горела. Но не от Эрена. От меня. Я была титаном. Огромной, горячей, не такой, как Колоссальный. Быстрее. Злее. Кожа трескалась от жара, пар шёл клубами, и каждый мой шаг ломал улицу. Я смотрела своими глазами и не своими. Видела людей, которые бежали по мостовой, опрокидывали телеги, падали, пытались поднять детей. Слышала чей-то крик: «Мама!» — и продолжала идти. Не могла остановиться? Не хотела? Вот это было самым страшным. Я не знала. В витрине разбитой лавки мелькнуло отражение. Титаническое лицо, чужое, искажённое жаром. И всё равно моё. — Нет, — прошептала я. Микаса схватила меня за руку. Сильно. Больно. Настояще. — Это не ты. — А если… — Нет. Одно слово. Жёсткое, как клинок. Эрен смотрел на меня. — Это один из путей. — Мерзкое у тебя воображение, Йегер. — Не воображение. — Тогда плохой выбор развлечений. Армин не отрывал взгляда от горящей улицы. — Почему она? Эрен ответил не сразу. — Потому что якорь может удержать. А может потянуть вниз. — Красиво сказал, — я повернулась к нему. — Почти хочется разбить тебе нос. — Ты сильнее, чем думаешь. — Если это комплимент перед тем, как показать мне ещё один вариант моего морального разложения, засунь его куда-нибудь поглубже. Габи вдруг сказала: — Это как у нас. Мы все посмотрели на неё. Она стояла рядом с Фалко, побледневшая, но уже не отводила глаза от огня. — Нам показывали вас такими. Горящими. Огромными. Убивающими. Только без лиц. Чтобы проще было ненавидеть. Я посмотрела на неё. — И? Она сглотнула. — А теперь я вижу лицо. Фалко коснулся её плеча. Конни смотрел на Габи странно — не мягко, ещё нет, но уже не как на пулю, убившую Сашу. Это тоже было событие. Маленькое. На фоне конца света почти смешное. Но иногда мир держится именно на таких мелких, неудобных вещах. Огонь Марлии погас, но не сразу. Сначала он стал ниже, потом превратился в серый дым, потом дым обернулся грязью под ногами. Мы стояли уже в лагере беженцев. Здесь пахло дешёвой похлёбкой, мокрой тканью, потом и жизнью, которой давно некуда возвращаться. Эрен сидел у стены без формы, без имени, с отросшими волосами и лицом человека, который впервые увидел врага близко и обнаружил: у врага есть руки, дети, голод и грязные ногти. Мальчик протянул ему кусок хлеба. Рамзи. Я не знала его, но имя вспыхнуло в голове, как чужая заноза. — Ты голодный? — спросил мальчик. Эрен взял хлеб. Руки у него дрожали. Не сильно, но я заметила. Мальчик сел рядом и начал быстро говорить на языке, которого я не понимала. Показывал на свою сумку, на улицу, на небо. Улыбался. Наверное, рассказывал что-то обычное. Глупое. Живое. Эрен смотрел на него, а потом согнулся. Хлеб выпал в грязь. Он закрыл лицо руками и заплакал не красиво и не сдержанно, а так, как плачут люди, которые уже знают: они станут причиной смерти того, кто сейчас делится с ними едой. Фалко отвернулся. Габи закрыла глаза. Жан тихо сказал: — Вот этого я не понимаю. — Что именно? — спросила Ханджи. — Как можно плакать о человеке и всё равно потом убить его. Эрен ответил сам: — Можно. Ханджи подошла к нему и ударила. Ладонью. Резко. Так, что даже я на секунду забыла съязвить. — Нет, — сказала она. — Не смей превращать сочувствие в аргумент для убийства. Эрен медленно повернул лицо обратно. На щеке проступало красное пятно. — Я знал, что вы так скажете. — А я знала, что ты однажды скажешь что-нибудь настолько тупое, что мне придётся бить тебя даже в пространстве вне времени, — сказала Ханджи. — Поздравляю. Момент настал. Жан тихо сказал: — Командор, вы сейчас ударили конец света. — Пусть жалуется по форме. Я почти улыбнулась. Почти. Эрен посмотрел на Ханджи. — Вы всё ещё хотите спасти меня? Она опустила руку. — Нет. Микаса вздрогнула. Армин резко посмотрел на неё, но Ханджи не отвела глаз от Эрена. — Я хочу остановить тебя. Если после этого останется что спасать — будем смотреть. Эрен кивнул. — Честно. — Учись. Следующая сцена не разорвала пространство, а заставила его двигаться под ногами, как палубу во время шторма. Лагерь беженцев вытянулся в широкую улицу незнакомого города за морем. Чистые фасады, вывески, трамвайные рельсы, люди в одежде, которая ещё утром, наверное, казалась им важной. Теперь они выбегали из домов, потому что земля уже дрожала, а на горизонте поднимался пар. Солдаты пытались установить пушку посреди улицы. Один мальчишка в форме уронил снаряд на мостовую, руки у него так тряслись, что офицер ударил его по затылку и сам помог поднять. Пушка выстрелила, когда тень колоссального титана уже накрыла дом напротив. Снаряд ударил в грудь и исчез в паре, как плевок в пожар. Женщина с ребёнком бежала через улицу, споткнулась, упала, но сразу вернулась за мальчиком. Конечно вернулась. Матери редко умеют считать шансы, если ребёнок лежит на земле. Ступня колоссального поднялась над ними. Микаса рванулась с места, не думая. Просто тело пошло раньше головы. Она пролетела сквозь женщину, сквозь ребёнка, сквозь саму память и рухнула на песок, когда сцена оборвалась. — Нет, — прошептала она. Армин опустился рядом с ней. Фалко закрыл лицо ладонями. Габи стояла как каменная. Конни уже не шутил. Жан смотрел на свои руки. — Это будет сейчас? — спросил он. Эрен молчал. — Отвечай, — сказал Жан. — Да. Жан ударил его кулаком. Не аккуратно, не символически, а по-настоящему. Эрен отшатнулся. Микаса вскинула голову, но не остановила. Армин тоже. Жан схватил Эрена за рубашку. — Это люди. — Я знаю. — Нет, ты не знаешь! — заорал Жан. — Если бы знал, не стоял бы тут с лицом покойника и не показывал нам это как учебную карту! Эрен позволил ему держать себя. — Я знаю. — Тогда почему?! — Потому что если я не сделаю этого, Парадиз уничтожат. — А если сделаешь, уничтожишь всех остальных! — Да. Вот это «да» было хуже всего. Простое, тихое, без оправдания. Я подошла и оттащила Жана назад. — Хватит. — Да он… — Я знаю. — Нет, Юкита, ты не… — Я знаю, — повторила я. — И если ты сейчас продолжишь, то просто сломаешь себе руку об упрямство Йегера. Сохрани для живых. Жан выдохнул так рвано, будто у него из груди вытащили кусок воздуха. Отступил. Эрен поправил рубашку. — Вы должны знать цену. — Мы знаем цену, — сказал Армин. — Проблема в том, что ты назначил её за всех. Эрен посмотрел на него. — Тогда назначь другую. Армин замер не от растерянности. От того, что услышал задачу. Я видела, как его взгляд стал быстрее, как он перестал смотреть на ужасы и начал искать структуру. Вот так Армин выживал: там, где другие видели только кровь, он искал схему, по которой ещё можно кого-то вытащить. — Покажи следующий узел, — сказал он. Эрен молчал. — Не боль. Не смерть. Узел, где мы можем тебя догнать. Юмир коснулась песка. И мы оказались в порту. Ночь была чёрной, но пламя делало её рваной и красной. Горели ангары, топливо текло по камням радужными пятнами, море отражало огонь так, будто тоже хотело загореться. Люди бежали к самолёту. Не просто бежали — тащили ящики, катили бочки, спорили, ругались, падали. Кто-то кричал, что двигатель не готов. Кто-то отвечал, что если его не поднять сейчас, готовить уже будет некого. Ханджи стояла у края пирса. Вид у неё был такой, какой бывает у человека, который увидел задачу и уже понял, сколько минут может купить своей смертью. Не больше. Не меньше. Просто посчитал. — Нет, — сказала я сразу. Она посмотрела на сцену слишком внимательно. — Не смотри так, — сказала я. — Как? — Как будто уже прикидываешь, сколько выиграешь времени. Она не ответила. Значит, именно это и делала. Армин подошёл к самолёту, провёл пальцами по крылу, хотя рука прошла сквозь металл. — Порт, — сказал он. Жан повернулся к нему. — Что? — Это не просто видение. Это маршрут. Порт. Самолёт. Топливо. Механики. Значит, у нас будет шанс догнать Эрена только отсюда. — И цена? — спросил Конни. Армин посмотрел на Ханджи. Ханджи отвернулась. — Цена будет потом, — сказала она. — Нет, — отрезала я. — Цены у нас всегда приходят заранее. Просто мы делаем вид, что не видим счёт. Эрен стоял у горящего ангара. — Это одна из точек. — Одна из? — Ханджи повернулась резко. — Значит, можно изменить. — Можно попытаться. — Уже лучше, — сказала я. — Наконец-то не «слишком поздно». Прямо растёшь как человек. Медленно, отвратительно, но растёшь. Эрен посмотрел на меня. — Не оставайся там раньше времени. — Где — там? Он не ответил. Юмир оказалась рядом. Не появилась — просто вдруг стояла передо мной, маленькая, босая, с плащом Ханджи на плечах. Она коснулась треснувшей фигурки Эрвина в моей ладони, и дерево стало тёплым. В голове вспыхнул не общий образ. Мой. Северный медицинский пункт. Запах крови и спирта. Леви на носилках, лицо разрезано, грудь едва поднимается. Док склонился над ним, ругается так зло, будто руганью можно удержать человека на этой стороне. Я стою у двери и не могу войти. Потом порт. Потом дерево Координаты. Я одна. Песок под ногами чёрный от крови. — Убери, — сказала я. Юмир убрала руку. Сцена порта дрогнула. Ханджи заметила моё лицо. — Что ты видела? — Медпункт. — Леви? Я сглотнула. — Жив. — Хорошо. — Не спрашивай, насколько. Она кивнула и не спросила. Иногда Ханджи умела быть милосердной. Редко, но умела. Микаса подошла к Эрену. Пламя порта отражалось в её глазах, и от этого шарф казался темнее. — Ты показал всем боль. Потери. Маршрут. Но не показал одно. Эрен посмотрел на неё. — Что? — Где ты просишь помощи. Он молчал. Микаса сделала ещё шаг. — Покажи. — Микаса… — Покажи. Голос не дрогнул. Даже я замолчала. Эрен смотрел на неё долго, а потом порт погас. Пламя втянулось в землю, запах моря исчез, и мы оказались у обычного дерева. Почти обычного. Маленький Эрен сидел под ним и плакал зло, сжав кулаки, как ребёнок, который не хочет, чтобы его видели слабым, но уже не может остановиться. Маленькая Микаса стояла рядом. Армин чуть дальше держал книгу. — Я убью их всех, — сказал маленький Эрен. — Кого? — спросил маленький Армин. — Всех, кто забирает свободу. Маленькая Микаса молчала. Потом сняла шарф, поправила и снова прижала к себе, будто это был не шарф, а обещание держаться. Взрослый Эрен стоял рядом с нами и смотрел на ребёнка. — Вот, — сказала Микаса. Он не ответил. — Здесь ты ещё не хотел убить мир, — сказала она. — Ты хотел, чтобы тебя никто не загонял в клетку. — Мир оказался клеткой. — Нет. Ты сделал из него клетку. Лицо Эрена дрогнуло сильнее, чем раньше. Армин подошёл к нему. — Эрен, ты не один тогда был. И сейчас не один. — Я знаю. — Тогда зачем всё время уходишь один? Эрен усмехнулся. Больно. — Потому что вы идёте следом. — Идиот, — сказала я. Он повернулся. — Что? — Ты уходишь один, потому что знаешь: мы пойдём следом. Ты не жертвуешь собой. Ты тащишь нас за собой и надеешься, что в какой-то момент мы окажемся сильнее тебя. Эрен молчал. — Это, знаешь ли, очень по-йегеровски. Сначала создать катастрофу, потом доверить друзьям её чинить. Жан кивнул. — Ненавижу, что звучит точно. Конни поднял руку. — Я тоже. — Никто не спрашивал, но спасибо, — сказала я. Эрен посмотрел на нас всех: на Армина, Микасу, Ханджи, Жана, Конни, Габи, Фалко, на меня. И впервые за всё время я увидела не спокойствие, не упрямство и не мёртвую решимость. Усталость. Такую старую, будто она жила в нём дольше, чем он сам. — Я не могу остановиться. — Врёшь, — сказала Микаса. Он закрыл глаза. — Да. Тихо. Без защиты. Армин выдохнул. — Тогда мы остановим. — Да. — И ты будешь сопротивляться? Эрен открыл глаза. — Да. Фалко вдруг спросил: — Почему? Все повернулись к нему. Он сам, кажется, пожалел, что заговорил, но не отступил. — Если хочешь, чтобы тебя остановили, зачем сопротивляться? Эрен смотрел на мальчика долго. — Потому что если вы не сможете остановить меня, значит, другого пути нет. — Это тупо, — сказала Габи. Фалко резко повернулся: — Габи! — Что? Это тупо! Он решил устроить проверку миру с миллионами смертей! Даже у нас в Марлии пропаганда была логичнее! Конни посмотрел на неё. — Я начинаю тебя уважать. Это пугает. — Не надо. — Согласен. Эрен почти улыбнулся. А потом белое пространство дрогнуло, и сквозь него прорвался настоящий звук: грохот, крики, жар, Гул. Время снаружи всё-таки умело царапаться даже через вечность. Ханджи резко подняла голову. — Нас выбрасывает. Юмир подошла ко мне. Босыми ногами по песку. Маленькая, уставшая, слишком настоящая. Она посмотрела не на Эрена, а на нас. — Держите друг друга, — сказала она вслух. Увереннее, чем раньше. — Стараемся, — ответила я. — Получается через задницу, но стараемся. Юмир почти улыбнулась. Потом Координата рухнула. Меня выбросило обратно на улицу. Не мягко, не бережно — будто кто-то просто вспомнил, что у меня есть тело, и швырнул его туда, где оно должно страдать по расписанию. Я ударилась плечом, перекатилась по каменной крошке, вскочила и тут же чуть не упала, потому что рёбра, бедро, плечо и весь остальной организм решили устроить собрание протеста. — Юкита! — Жан подхватил меня за локоть. — Ты опять отключилась! — Не ори. Я была на важном совещании в белой заднице мира. — Полезно? — Спорно. Рядом очнулся Конни. Он лежал на спине, смотрел в небо, где вместо неба был дым, и выглядел так, будто его впервые в жизни перестали спасать шутки. — Я видел всё. — Поздравляю. Теперь у тебя психологических травм на уровень выше. — Мне не нравится повышение. Габи сидела на коленях, тяжело дыша. Фалко держал её за плечо. — Ты в порядке? — спросил он. — Нет. И ты тоже не в порядке. Так что не спрашивай тупое. — Это забота? — Это раздражение. — Понял. Микаса поднялась почти бесшумно. Армин лежал чуть дальше, хватаясь за голову, и Ханджи уже тянула его за ворот от падающего камня. — Арлерт, потом будешь смотреть в пустоту! Сейчас ноги! — Я встаю! — Медленно! — Я только что видел конец мира! — А я вижу его без галлюцинаций, и он идёт на нас! Быстрее! Колоссальные уже вышли из стены полностью. Кожа без кожи, пар, жар, огромные ступни, которые давили улицы не из ненависти, а просто потому, что люди строят дома там, где потом идут чудовища. Один из каменных блоков сорвался сверху и полетел прямо на улицу, где толпа застряла у перевёрнутой повозки. Микаса сорвалась первой. Я пошла за ней, зацепилась тросом за балку, срезала ремни, пока она одним ударом раскроила крепление повозки. Лошадь вырвалась, повозка сдвинулась, люди хлынули вперёд. Камень рухнул за их спинами так близко, что пыль ударила в затылок, а мальчик у самой стены упал и закрыл голову руками. Габи бросилась к нему раньше меня. — Вставай! — Больно! — Потом будет больно! Сейчас беги! Фалко подхватил мальчика с другой стороны. — Она права, только говорит ужасно! — Я слышу! — Отлично! Я приземлилась рядом. — Габи! Она обернулась, злая, испуганная, вся в пыли. — Что?! Я кивнула на ребёнка. — Хорошо. Она замерла на секунду, будто похвала была чем-то более опасным, чем пуля. Потом отвернулась. — Не начинайте. — Уже закончила. Конни пролетел мимо, отталкиваясь от стены. — Исторический момент! Габи получила похвалу и не выстрелила! — Спрингер! — Всё, ухожу! Ханджи вытащила из-под обломка женщину, перекинула её руку через плечо и буквально потащила к проходу. Солдат попытался помочь ей, но она толкнула его локтем в сторону группы детей. — Не меня спасай, идиот! Детей! Армин поднялся на остаток стены и выстрелил сигнальные ракеты одну за другой: синяя — сбор, красная — опасность у стены, жёлтая — эвакуация. Небо на секунду стало цветным и почти красивым, если забыть, что каждый цвет означал способ не умереть. — Все сюда! — крикнул Армин. — Отряды, держать коридор! Не вступать в бой с колоссальными! Только эвакуация! — А Эрен? — тихо спросила Микаса. Армин посмотрел на неё. — Потом. Она кивнула. Не согласилась. Просто приняла порядок боли. Сначала живые. Потом Эрен. Потом всё остальное, если останется мир. Когда последнюю группу протолкнули через северный проход, у меня звенело в ушах. Не от Координаты, а от криков, жара, собственного дыхания и знания, что где-то в медицинском пункте Леви всё ещё жив. Наверное. Нет. Жив. Приказ. Точка. Армин собрал нас у разбитой арки: Жан, Конни, Микаса, Ханджи, Габи, Фалко, несколько разведчиков и двое марлийских пленных, которые уже не выглядели как враги, а просто как люди, пережившие один и тот же плохой день. — Эрен показал не оправдание, — сказал Армин. — Маршрут. Жан вытер кровь с разбитой костяшки. — Уродливый маршрут. — Других у нас в коллекции мало, — сказала я. Ханджи стояла, опираясь рукой о стену. На лице сажа, очки треснуты, плащ без куска ткани, который теперь носила Юмир в Координате. Очень нормальный день. Командор подарила плащ древней прародительнице в песчаном измерении, а потом пошла вытаскивать людей из-под обломков. Разведкорпус, мать его. — Порт, — сказала Ханджи. Армин кивнул. — Если видение верное, нам нужен порт. Самолёт. Топливо. Механики. И все, кто сможет остановить Эрена. Микаса сжала рукоять клинка. — Райнер. Пик. Возможно, Габи и Фалко. Габи резко подняла голову. — Мы? — Ты хотела остановить Эрена, — сказала я. — Я хотела… — Ты хотела многое. Добро пожаловать во взрослую жизнь, тут всё время приходится выбирать, за что потом будет стыдно меньше. Фалко выпрямился. — Я пойду. — Конечно пойдёшь, — сказала Габи. — Ты не решаешь за меня. — А ты не решаешь за меня. Конни посмотрел на Жана. — Они напоминают нас? — Нет, — сказал Жан. — Мы были умнее. — Когда? — Не помню, но верю. Ханджи подняла руку, обрывая спор. — Весельё закончили. Сначала медицинский пункт. Леви и раненые. Забираем тех, кого можно перевезти, и уходим к порту. Сердце ударило больно. — Он… — Жив, — сказала Ханджи. — Пока я не видела труп, он жив. А если увижу, всё равно сначала проверю. — Хорошая система. — Училась у тебя. Микаса подошла ближе. — Идём. — Ты со мной? — Да. — Эрен впереди. — Леви сейчас ближе. Вот за это я чуть не развалилась. Но нельзя. Слишком много глаз. Слишком много людей. Слишком мало времени. — Тогда идём. Медицинский пункт устроили в бывшем складе у северной дороги. Снаружи стояли две повозки, трое раненых лежали прямо на земле, один врач орал на солдат так уверенно, будто мог перекричать Гул и заставить колоссальных остановиться из медицинской солидарности. Внутри пахло кровью, спиртом, мокрой тканью и страхом, который уже никто не пытался прятать. Я вошла первой. Глупо. Надо было дать Ханджи, Микасе, кому угодно. Но ноги сами понесли. Леви лежал на столе у дальней стены. Сначала я увидела бинты. Слишком много бинтов. Потом кровь, проступившую через ткань. Потом руку. Пальцы. Живые. Почти неподвижные. Док Тальбо, весь в чужой крови, поднял голову. — Не подходить резко. Я остановилась посреди комнаты, как собака на поводке. — Он жив? — спросила я. Голос вышел чужой. Док посмотрел на меня так, будто очень хотел сказать что-нибудь мягкое, но знал, что я за это укушу. — Жив. Мир вернулся на место. Криво, но вернулся. — Насколько плохо? — Очень. Ханджи вошла за моей спиной и резко вдохнула. Микаса остановилась у двери. Жан снял плащ и молча накрыл дрожащего раненого солдата у стены. Конни перестал шутить. Леви открыл один глаз. Едва. Но открыл. — Шумно, — прохрипел он. Я зажала рот рукой, потому что иначе звук вышел бы совсем не героический. Док сразу рявкнул: — Не разговаривать! Леви попытался повернуть голову. — Юкита? — Здесь. Я подошла медленно, почти послушно, и села рядом на ящик, потому что ноги внезапно стали чужими. — Ты выглядишь отвратительно, — сказала я. Голос дрожал, но слова были правильные. Леви почти шевельнул губами. — Взаимно. Вот. Живой. Мой мрачный, невыносимый, разбитый, живой ублюдок. — Ты обещал вернуться живым. — Вернулся. — Я просила без героических ран. Он закрыл глаз. — Не рассчитал. Док снова рявкнул: — Я сказал — не разговаривать! — Слышал, — прохрипел Леви. — Тогда заткнитесь! Я медленно повернулась к Доку. — Я начинаю тебя уважать. — Потом уважайте. Сейчас держите его в сознании, но не доводите до попытки спорить. Хотя с ним это, видимо, невозможно, потому что он даже полумёртвый смотрит на меня так, будто я плохо вымыл пол. — Он всегда так смотрит. — Ужасный человек. — Мой. Леви чуть сжал пальцы. Я накрыла его руку своей очень осторожно, будто любое лишнее движение могло превратить его обратно в тот страшный образ из Координаты. Фигурка Эрвина лежала в моём кармане, треснувшая, тёплая, как маленькая заноза. — Эрвин в укрытии, — сказала я тихо. — Жив. Я проверяла. Леви едва заметно выдохнул. — Хорошо. — Гул начался. — Вижу. — Ты лежишь. — Тоже вижу. — Мы идём к порту. Его пальцы чуть сильнее сжали мою руку. — Иди. Ну конечно. Даже почти мёртвый, он умудряется командовать. — С тобой, — сказала я. Он открыл глаз. — Нет. — Да. — Юкита… — Даже не начинай. Тебя повезут. Если скажешь «оставьте меня», я лично придушу тебя подушкой и скажу Доку, что так и было. Док, не поднимая головы от бинтов, сказал: — Я не подтвержу. — Предатель. — Врач. Ханджи подошла ближе. Глаза у неё блестели, но голос был твёрдый. — Леви, мы забираем тебя к порту. Там самолёт. Если всё пойдёт плохо, ты будешь ругаться уже по дороге. Леви посмотрел на неё. — Ты выглядишь дерьмово. Ханджи коротко рассмеялась. Слишком резко. Почти сорвалась. — Спасибо. Я старалась. — Не умирай. Она замерла. Я тоже. После видения порта эти слова прозвучали как нож по стеклу. Ханджи поправила треснутые очки. — Очередь большая. Постою пока. Леви закрыл глаз. — Хорошо. Снаружи снова дрогнула земля. Колоссальные уходили дальше. От нас. К миру. Армин появился в дверях. — Повозка готова. Раненых грузим первыми. Я сжала руку Леви. — Слышал? Ты у нас груз первой важности. — Обидно. — Зато честно. Он уже почти проваливался в темноту, но пальцы всё ещё держали мои. Док махнул мне. — Отходите. Нужно перевязать перед перевозкой. Я не хотела отпускать. Очень. Хотелось взять его руку, сесть рядом и сказать миру: разбирайся сам, у меня тут муж почти умер. Но мир, как обычно, был невоспитанной сволочью и продолжал требовать действий. Леви едва шевельнул пальцами. — Иди. — Ненавижу, когда ты прав. — Знаю. Я отпустила его медленно, будто отрывала от себя кожу, и вышла наружу. Воздух ударил дымом и жаром. У повозки Жан уже помогал грузить раненых. Конни держал девочку-кусачку на руках, и она теперь молчала, уткнувшись ему в плечо. Габи спорила с Фалко, кто понесёт ящик с бинтами. Микаса стояла рядом со мной и смотрела не на дорогу, а на моё лицо. — Он жив, — сказала она. — Да. — Значит, идём. Я посмотрела на дорогу к порту, на дым, на уходящих колоссальных, на людей, которых ещё можно было вытащить, и на тех, кого мы уже не успели. Фигурка Эрвина тёплой тяжестью лежала в кармане. — Да, — сказала я. — Идём. Потому что Леви был жив. Эрвин был жив. Эрен ещё был впереди. А значит, у меня всё ещё были причины не развалиться. Очень неудобные. Очень тяжёлые. Но мои.