Тьма в тебе и во мне: финал

До порта мы добрались не строем, а длинной, разбитой, грязной вереницей людей, которых мир ещё не успел добить окончательно. Повозки скрипели на разбитой дороге, колёса проваливались в выбоины, лошади шарахались от далёкого гула колоссальных титанов, а раненые на настилах пытались не стонать слишком громко, будто вежливость могла хоть как-то улучшить ситуацию. Впереди шли разведчики, проверяя боковые улицы и крыши, за ними двигались повозки с теми, кто уже не мог идти сам, дальше — гражданские, дети, несколько стариков, двое марлийских пленных и всё, что осталось от наших отрядов. Смешно, конечно. Ещё вчера половина этих людей с удовольствием перерезала бы друг другу глотки под правильным флагом, а теперь все одинаково кашляли пылью и оглядывались на пар, поднимающийся за стенами. Леви везли во второй повозке. Док Тальбо устроил его так, будто перевозил не человека, а сосуд с очень злой, очень ценной кислотой, которая в любой момент могла треснуть и испортить всем жизнь. Под голову ему подложили свернутый плащ, грудь перетянули слишком туго, бинты на лице уже снова начали проступать красным. Один глаз был закрыт повязкой, второй оставался приоткрытым ровно настолько, чтобы весь обоз понимал: даже в состоянии почти разобранного трупа Леви Аккерман всё ещё недоволен качеством происходящего. Я шла рядом, держась рукой за борт повозки. Не потому что слабая. Разумеется. Просто земля под ногами иногда решила изображать палубу в шторм, а падать лицом в грязь рядом с раненым мужем было бы слишком драматично даже для меня. Пальцы сами то и дело тянулись проверить его дыхание, поправить край одеяла, коснуться руки, убедиться, что он не исчезает прямо на глазах, но Док каждый раз бросал на меня такой взгляд, будто заранее готовился ампутировать мне дурную привычку. — Перестань, — прохрипел Леви, не открывая глаз полностью. Я наклонилась ближе, чтобы услышать. — Что именно? Существовать? Не сегодня, извини. — Смотреть. — У тебя лицо как у человека, которого пережевал титан и выплюнул по этическим соображениям. Позволь мне немного насладиться ужасом. — Врёшь. — Естественно. Он едва заметно сжал пальцы на краю одеяла. Движение вышло слабым, почти случайным, но я заметила. Сейчас я замечала всё: как вздрагивает его грудь на вдохе, как Док каждый раз косится на свежую кровь под бинтами, как Ханджи, проходя мимо, делает вид, что смотрит на дорогу, а сама проверяет, жив ли он. Мы все проверяли. Просто я делала это слишком очевидно, потому что сдержанность, видимо, осталась где-то между Координатой, рушащимися стенами и моим последним нормальным нервом. — Юкита, — сказал Док, даже не оборачиваясь. — Если ты сейчас снова начнёшь трогать пациента руками, я привяжу тебя к другой повозке. — Я просто рядом. — Ты рядом так, будто собираешься лечить его силой брака. — А если поможет? — Тогда я уйду из медицины и открою церковь. Леви почти усмехнулся. Почти, потому что нормальная усмешка, кажется, требовала мышц, которые сейчас были заняты выживанием. — Не смеши его, — сказала я. — Он у меня раненый. — Он у тебя заноза, а не раненый. Занозы живучие. — Начинаю тебя любить. — Не надо. У меня и так день плохой. Позади кто-то начал плакать. Не взрослый — ребёнок, надрывно, устало, уже без надежды, что плач что-то изменит. Габи шла рядом с группой детей и делала вид, что ей плевать, хотя третий раз за последние пять минут проверила, не отстала ли девочка, которую Конни недавно нёс под мышкой. Девочка держалась за рукав Спрингера и больше не кусалась, но смотрела на всех так, будто временно отложила планы мести. — Она опять кусается? — крикнул Жан с крыши, где проверял дорогу к порту. Конни посмотрел вниз на девочку, та молча показала ему зубы. — Нет. Она эволюционировала. Теперь молча угрожает. — Это взросление, — сказала я. — Ненавижу взросление, — буркнул Конни. — Все ненавидят. Особенно взрослые. Габи фыркнула, слишком тихо, чтобы это считалось участием в разговоре, но достаточно громко, чтобы я заметила. — Что? — спросила я. Она отвела взгляд. — Ничего. — У тебя очень громкое ничего. — Я просто думаю, что вы все ужасно странные. — Мы идём спасать мир от нашего друга, который стал костяным апокалипсисом. Странность уже давно не диагноз, а форма выживания. Фалко, шедший рядом с ней, тихо сказал: — Она переживает. — Фалко! — Что? Это правда. — Я не переживаю. — Ты уже третий раз проверила, не отстала ли та девочка. Габи резко отвернулась. Конни посмотрел на неё, потом на девочку, потом снова на Габи, и я почти услышала, как в его голове со скрипом двигается мебель. Ему всё ещё было больно из-за Саши. Боль не исчезает только потому, что убийца вдруг начала тащить детей из-под обломков. Но боль, как оказалось, могла на секунду отступить, если перед тобой не враг с винтовкой, а напуганная девочка, которая слишком рано выучила неправильные слова. — Если хочешь, можешь не делать лицо, будто спасение детей портит тебе репутацию, — сказал Конни. Габи вскинулась. — Я не… — Я не сказал, что это плохо. Она замолчала. Потом, после нескольких шагов, буркнула: — Она маленькая. Она бы не успела. Конни кивнул. — Маленькие часто не успевают, если взрослые заняты тем, что ненавидят друг друга. Габи ничего не ответила, и это, пожалуй, было самым взрослым её ответом за всё время. Порт появился из дыма ближе к вечеру, хотя вечер теперь был понятием условным. Небо за колоссальными титанами стало серо-красным, солнце висело где-то за паром, и казалось, будто мир накрыли мокрой горячей тканью. У причалов было немногим лучше, чем в городе. Ангары уцелели только с той стороны, куда ещё не успела добраться война, возле воды лежали ящики, бочки с топливом и груды инструмента, а рабочие Хидзуру бегали между ними, пытаясь одновременно спасать технику, людей и собственный рассудок. В воздухе пахло морской солью, горячим железом, маслом и паникой. Паника, кстати, пахнет почти одинаково у всех народов. Очень объединяющая вещь. Самолёт стоял в ангаре наполовину выкатанный, с открытым двигателем и снятой частью обшивки. Он выглядел так, будто развалится, если на него посмотреть грубо. Один механик ругался с другим из-за крепления, третий орал, что двигатель не готов, четвёртый требовал ещё людей у направляющих. Киёми Адзумбито стояла рядом с Ханджи, безупречная даже среди дыма, крови и очевидного конца цивилизации. Это раздражало. Очень. Некоторые люди просто не имеют права выглядеть собранно, когда все остальные напоминают пережёванную тряпку. — Мне уже нравится, — сказала я, глядя на самолёт. — Он выглядит так, будто развалится от грубого слова. — Тогда не разговаривай с ним, — прохрипел Леви из повозки. Я резко повернулась. — Тебе нельзя разговаривать. — Самолёту тоже. Док хлопнул ладонью по борту повозки. — Клянусь всеми болезнями человечества, если вы двое не заткнётесь, я дам вам обоим снотворное. И мне плевать, что один из вас капитан, а вторая — якорь, дверь, ошибка или как вы там сегодня себя называете. — Сегодня я просто усталая женщина с клинками. — Отлично. Усталые женщины с клинками тоже могут молчать. Ханджи уже налетела на механиков. Она говорила быстро, резко, с тем самым выражением лица, при котором нормальные люди начинают работать лучше просто из инстинкта самосохранения. — Сколько нужно времени? — спросила она. Механик вытер лицо рукавом и посмотрел на горизонт, где пар от колоссальных титанов становился плотнее. — Больше, чем у нас есть. — Не люблю такие ответы. — Я тоже не люблю умирать под ногами гигантов, но мы все чем-то жертвуем. Ханджи почти улыбнулась. — Хорошо. Значит, работаем быстрее. Жан спрыгнул с крыши ангара и приземлился рядом, тяжело дыша. На щеке у него была свежая царапина, рукав порван, но держался он прямо. — Плохие новости. — Удиви, — сказала я. — За нами идут йегеристы. Человек двадцать, может больше. И часть марлийцев, которые решили, что пока мы спасаем их задницы, самое время вспомнить, что мы враги. — Прекрасно. Я уже скучала по идиотам. Армин подошёл к нам с картой в руках. Он был бледный, грязный, но взгляд у него снова стал цепким. Я знала этот взгляд. Так Армин переставал быть человеком, который боится, и становился человеком, который ищет, как из страха построить план. — Нам нужно удержать порт до запуска самолёта. Райнер и Пик должны быть где-то рядом. Если они согласятся помочь, шансы вырастут. Конни поднял брови. — У нас есть чудесный план «попросить бывших врагов не убивать нас, пока мы не дадим им шанс убить нашего друга»? — В общих чертах, да, — ответил Армин. Жан поморщился. — Звучит почти как все наши планы. Габи резко повернулась к Армину. — Райнер поможет. Микаса посмотрела на неё. — Ты уверена? Габи сжала кулаки. — Нет. Но если он увидит, что Гул уже идёт к Марлии, он не будет стоять. — Хорошо, — сказала я. — У нас есть вера ребёнка, который вчера стрелял в нас, и самолёт, похожий на дохлую чайку. Мир почти спасён. Фалко вдруг сделал шаг вперёд. — Я могу поговорить с Райнером. — Нет, — сразу сказала Габи. — Да. — Ты не пойдёшь один! — Я не один. Ты же пойдёшь со мной. Габи открыла рот, закрыла, потом посмотрела на меня так, будто я лично испортила ей жизнь. — Что? — спросила я. — Он логичен. Это неприятно, но бывает. Ханджи подбежала к нам, на ходу затягивая ремень УПМ. — Значит так. Механикам нужно время. Армин — переговоры с Райнером и Пик, если появятся. Микаса — охрана самолёта. Жан, Конни — западный причал. Юкита… — Нет, — сказал Леви с повозки. Все повернулись. Он даже не поднялся. Лежал, бледный, в бинтах, с кровью на ткани, но умудрялся звучать так, будто это он здесь командует, а все остальные просто ещё не поняли. — Она не идёт на передний край. Я медленно повернулась к нему. — Ты сейчас серьёзно? — Да. — Ты лежишь. — Вижу. — Тебя зашивали, как порванный мешок. — Тоже вижу. — И ты всё равно пытаешься командовать? — Получается. Док поднял палец. — К сожалению, да. Я подошла к повозке и наклонилась ближе, чтобы не орать на весь порт, хотя желание было вполне здоровое. — Леви, если порт падёт, самолёт не взлетит. Если самолёт не взлетит, Эрен дойдёт до Марлии. Если Эрен дойдёт до Марлии… — Я знаю. — Тогда не говори мне стоять рядом и красиво держать твою руку. Его взгляд стал тяжёлым. — Я не просил красиво. — Не начинай. — Юкита. — Нет. Ты жив. Эрвин жив. Пока это так, я буду делать то, что должна. — А если не вернёшься? Вот он. Удар. Тихий, точный, ниже рёбер. Я хотела съязвить. Очень. Что-нибудь мерзкое, колкое, спасительное. Но слова застряли. Потому что в кармане лежала тёплая треснувшая фигурка сына, в голове всё ещё звучал голос Юмир, а где-то внутри уже шевелилось знание: это не просто бой за порт. Это узел. Один из тех, что показывал Эрен. И, возможно, именно здесь придётся платить. — Тогда ты будешь жить, — сказала я. Леви смотрел прямо. — Плохой ответ. — Другого нет. Он попытался приподняться, но Док сразу прижал его плечо. — Лежать. Леви даже не посмотрел на него. — Подойди. Я подошла ближе. Он с трудом поднял руку и поймал мои пальцы. Слабее, чем обычно, но всё ещё так, что спорить было трудно даже чисто физически. — Не делай глупостей. Я наклонилась к нему. — Мы оба знаем: поздно. — Юкита. — Я постараюсь вернуться. — Ненавижу это слово. Я улыбнулась криво. — Семейное. Он закрыл глаз на секунду, будто собирал себя по кускам. — Если умрёшь, я… — Воскрешу и убью заново, знаю. Мы уже обсуждали брачный договор. — Я серьёзно. — Я тоже. Он отпустил мои пальцы не сразу. Я почти чувствовала, как ему хочется удержать. Не приказом. Не силой. Просто удержать. И он всё равно отпустил. Вот это и было хуже всего. Доверие иногда больнее запрета. Первый выстрел ударил по дальнему ангару, когда механики выкатывали самолёт на направляющие. Дерево разлетелось, один рабочий упал, другой закричал, держась за плечо. С западной стороны причала показались солдаты — часть в нашей форме, часть в марлийской. Странный, уродливый союз тех, кто ещё утром с удовольствием убивал бы друг друга, а теперь одинаково не хотел, чтобы мы улетели. — Йегеристы! — крикнул Жан. — Да что б вас всех! — Ханджи схватила винтовку у ближайшего солдата и выстрелила почти не целясь. Один из нападавших рухнул за ящики. — Работать! Самолёт не трогать! Микаса сорвалась первой. Её трос ушёл в мачту, тело пролетело над причалом, клинки вспыхнули в красном свете пожара. Она не убивала без необходимости — била по оружию, по ногам, по ремням, сбивала людей с траектории, как будто даже сейчас пыталась оставить миру шанс не стать хуже. Я пошла следом, но ниже. На земле было больше грязи, дыма и тех, кто считал, что раненая женщина — удобная цель. Первый йегерист выскочил из-за ящиков с ножом. Слишком молодой, слишком испуганный, слишком уверенный, что его страх делает его правым. — За свободу Йегера! — выкрикнул он. Я ударила его рукоятью клинка в горло, выбила нож и коленом отправила в мокрые доски причала. — Передай свободе, что она сегодня занята. Второй попытался выстрелить в механика. Габи схватила с земли обломок доски и со всей силы ударила его по руке. Выстрел ушёл в небо. Солдат развернулся к ней, и в эту секунду Конни сбил его с ног. — Ты опять лезешь! — рявкнул он. — Он целился в механика! — Тогда бей сильнее! — Я била! — Плохо! — Покажешь потом! — Если выживем! — Сделка! Фалко тем временем помогал раненому рабочему отползти за бочки. Марлийский мальчик, островной солдат, японские механики, йегеристы, Гул на горизонте — если бы кто-то попросил описать нашу эпоху одним образом, я бы ткнула пальцем в эту кашу и сказала: «Вот. Человечество. Не трогайте, оно и так в шоке». С восточной стороны раздался рёв. Райнер появился из дыма в человеческом облике, пошатываясь, с кровью на лице и с таким выражением, будто его уже трижды убили, но он по привычке продолжил идти. За ним — Пик, тоже человек, бледная, с винтовкой за плечом. Марлийские солдаты на причале замерли. Наши тоже. Габи бросилась вперёд. — Райнер! Он едва успел поймать её, когда она влетела в него всем телом. На секунду он просто стоял, держа её за плечи, и выглядел не воином Марлии, не Бронированным титаном, не врагом. Просто человеком, которого ребёнок нашёл посреди ада. — Габи? — голос у него сорвался. — Фалко? — Живы, — сказал Фалко, подбегая. — Пока. — Великолепно, — сказала я, приземляясь рядом. — Семейное воссоединение состоялось. Теперь либо помогаете нам поднять самолёт, либо все вместе умираем в очень символичном месте у моря. Райнер поднял на меня взгляд. — Юкита. — Не начинай. У меня сегодня лимит на драматичные взгляды. Пик посмотрела на механиков, на самолёт, потом на горизонт, где пар от колоссальных титанов становился плотнее. — Вы правда думаете догнать Эрена? Армин подошёл к ней, держа руки открыто, чтобы никто из марлийцев не решил проверить, как быстро Колоссальный мальчик превращается в проблему. — Думаем, что другого шанса нет. Пик устало усмехнулась. — Звучит как план Разведкорпуса. — Спасибо, — сказала Ханджи, появляясь рядом с винтовкой и сажей на лице. — Или оскорбление. Сейчас некогда уточнять. Райнер посмотрел на Армина. — Если я помогу вам, вы остановите его? Армин не стал врать. — Попробуем. — Слабое обещание. — Зато честное, — сказала Микаса. Райнер посмотрел на неё. Что-то прошло между ними — старая боль, старые смерти, Трост, стены, предательства, слишком много всего для одного взгляда. Потом он кивнул. — Хорошо. — Отлично, — сказала я. — Ещё немного, и мы соберём самый уродливый союз в истории. Саша бы попросила накрыть стол. Жан, стоящий на ящиках с окровавленной рукой, глухо сказал: — Не начинай про стол. — Не начинаю. Мы удерживали порт почти час. По ощущениям — лет десять. Йегеристы лезли волнами: неумело, зло, отчаянно. Некоторые кричали имя Эрена, некоторые молчали и стреляли, некоторые плакали, когда понимали, что их «свобода» почему-то тоже умеет истекать кровью. Марлийцы, примкнувшие к ним, пытались поджечь бочки с топливом. Пик сорвала одну попытку, превратившись на несколько секунд и просто смяв нападавших в сторону, как кошка, которой надоели тараканы. Райнер закрыл собой ангар, когда по нему ударила самодельная взрывчатка. Его отбросило, но самолёт уцелел. Ханджи бегала между механиками и линией обороны, одновременно командуя, ругаясь, считая минуты и споря с мотором, будто тот мог пристыдиться и заработать быстрее. — Ещё сколько?! — заорала она механику. — Десять минут! — У вас уже десять минут были десять минут назад! — Двигатель не знает, что вы командор! — Передайте ему, что если он сейчас не заведётся, я лично разберу его на органы и соберу обратно из ненависти! Механик побледнел. — Я попробую быстрее. — Вот теперь конструктивно! Леви перевезли ближе к самолёту, под навес у ангара. Док ругался, потому что тряска ухудшила кровотечение, и каждый его злой выкрик впивался в меня сильнее, чем осколки. Я видела Леви краем глаза, и каждый раз, когда поворачивалась в его сторону, мир сужался до одного движения — поднимается ли грудь. Поднималась. Приказ. Точка. А потом пространство дрогнуло не от взрыва и не от шагов колоссальных. Оно дрогнуло изнутри. Фигурка Эрвина в моём кармане стала горячей, не просто тёплой, как раньше, а почти обжигающей. Я зашипела, вытащила её наружу и увидела, как трещина на деревянном шлеме засветилась белым — тонко, как щель под дверью. — Юкита? — Армин заметил первым. Вокруг шумел бой. Механики кричали. Жан стрелял с крыши ангара. Конни тянул раненого к укрытию. Микаса сбивала очередного нападавшего с трапа. А я стояла посреди этого ада с детской фигуркой в ладони и понимала, что Координата зовёт не всех. Только меня. Ханджи подбежала, тяжело дыша. — Что происходит? Я посмотрела на белый свет в трещине. — Кажется, счёт пришёл. — Нет. — Ты даже не знаешь, о чём я. — Когда ты говоришь таким голосом, мне уже достаточно. Армин подошёл ближе. Он увидел фигурку, потом моё лицо, потом горизонт, где Гул полз к миру. И понял. Ненавижу, когда он понимает слишком быстро. — Это узел, — сказал он. — Да. — Тот, где ты… — Не договаривай. Микаса приземлилась рядом, клинки в руках, волосы прилипли к лицу от пота и сажи. — Что случилось? Я хотела ответить нормально, спокойно, с сарказмом, желательно так, чтобы никто не понял, что внутри у меня уже всё провалилось. Но в этот момент белый свет из фигурки ударил вверх. Порт не исчез полностью: я всё ещё слышала выстрелы, крики и гул двигателя, который наконец попытался ожить. Но поверх всего легла белизна — тонкая, как плёнка. Как рука, протянутая из другого мира. Юмир стояла между ящиками с топливом. Маленькая, босая, в плаще Ханджи. И никто, кроме меня, её не видел. — Охренеть, — сказала я тихо. — Ты хотя бы могла выбрать момент, когда в меня не стреляют. — Что? — спросила Микаса. Я подняла руку. — Она здесь. Армин побледнел. Ханджи резко повернулась туда, куда я смотрела, и на секунду её лицо стало почти детским от отчаянного желания увидеть. — Юмир? — Для вас, видимо, невидимая. Очень удобно. Теперь я официально разговариваю с воздухом. — Что она хочет? — спросил Армин. Я посмотрела на Юмир. — Хороший вопрос. Желательно ответить словами, а не очередной древней шарадой, потому что у нас порт горит. Юмир подняла руку и указала на самолёт. Потом на горизонт. Потом на меня. — Нет, — сказала я сразу. Даже не поняв до конца. Просто потому что в нашем мире, если древняя девочка молча указывает на тебя после самолёта и конца света, ничего хорошего не будет. Юмир подошла ближе. Песок проступал под её босыми ногами прямо поверх досок причала. Каждым шагом она будто приносила Координату сюда, в реальность, и доски под ней покрывались тонким белым налётом. «Если вы улетите так, круг повторится», — сказала она, и голос прозвучал только внутри моей головы. Я сглотнула. — Какой именно круг? У нас их коллекция. «Эрен умрёт. Мир остановится. Ненависть останется. Потом снова война. Снова кровь. Снова дети». — Добро пожаловать в человечество. «Можно иначе». Я медленно закрыла пальцы вокруг фигурки Эрвина. — Цену называй сразу. Юмир не отвела взгляда. «Якорь должен остаться в Координате. Не навсегда как цепь. Как дверь, которую закрывают изнутри». Вот теперь стало тихо внутри. Не вокруг — там всё ещё стреляли, кричали, тащили самолёт и ругались. Но внутри будто кто-то выдернул звук из мира. Я слышала только собственное дыхание, гул крови и то, как Микаса рядом уже меняется лицом, хотя ещё не знает слов. — Если я останусь, Гул остановится? — спросила я. Юмир молчала. — Не делай так. Я спросила прямо. «Гул можно остановить. Петлю можно разорвать. Но выбор должен быть не смертью. Не жертвой ради боли. Выбором ради жизни». — Звучит красиво. Очень подозрительно. «Ты можешь уйти. Жить». Я рассмеялась тихо, почти нормально. — Все мне сегодня это предлагают. Ты, Эрен, мой организм. Очень мило, но неубедительно. Армин шагнул ко мне. — Что она говорит? Я наконец повернулась к нему и увидела не Колоссального титана, не стратега, не человека, который держит в голове порт, самолёт и конец мира. Увидела мальчика, который когда-то держал книгу про море и верил, что за стенами есть что-то прекрасное. Вот же дрянь. Почему самые важные разговоры всегда приходится вести с людьми, которым потом будет больно? Я достала из внутреннего кармана сложенный лист. Письмо было мятым, края пропитались потом и дымом, но печать держалась. Я носила его с собой всё это время. Сначала как глупую предосторожность, потом как привычку, потом как знание, от которого хотелось избавиться, но руки не поднимались. — Армин. Он посмотрел на письмо. — Нет. — Я ещё ничего не сказала. — И не надо. — Армин. — Нет, Юкита. Голос у него сорвался. Он редко так говорил. Почти никогда. Поэтому стало ещё хуже. Я вложила письмо ему в руку. — Если я не вернусь, передай это Леви. И Эрвину, когда он вырастет настолько, чтобы понять, что его мать была не только идиоткой с клинками. Микаса схватила меня за запястье. — Нет. Коротко. Жёстко. В её стиле. Я посмотрела на её пальцы, белые от напряжения. — Микаса. — Нет. — Очень содержательно, но… — Нет. Ханджи стояла рядом, бледная, с лицом человека, который уже видел в Координате собственную смерть и теперь понимал, что кто-то пытается влезть между ней и её расчётом. — Что ты собираешься сделать? — спросила она. — Закрыть дверь. — Какую дверь? — Ту, которую все Йегеры открывали ногами, кровью и семейными проблемами. — Юкита. — Ханджи, не начинай голосом командора. Я всё равно не послушаюсь. — Тогда послушайся как друг. Вот это было грязно. Очень. Я почувствовала, как Микаса ещё сильнее сжала моё запястье. — Ты не останешься там одна, — сказала она. — Если пойдёшь за мной, Эрен победит. — Ты не знаешь. — Знаю. И вот это было самым страшным. Я действительно знала. Не как видение, не как чужую фразу, не как белую метафизическую дрянь. Просто знала телом: если они все войдут туда сейчас, самолёт не взлетит, порт падёт, Леви останется здесь, Ханджи пойдёт умирать у ангара, а Эрен уйдёт дальше. Если войду я одна — у них будет время. Не гарантия. Время. Иногда это всё, что мир может позволить себе выдать вместо чуда. — Леви знает? — спросил Армин. Я усмехнулась. — Леви бы меня связал. — Правильно сделал бы, — сказала Ханджи. — Возможно. — Не возможно. Точно. Сзади ударил взрыв. Один из ящиков с топливом загорелся. Пик в форме титана рванулась туда, сбивая нападавших, Райнер закрыл механиков от очередного залпа. Самолётный двигатель наконец взревел — хрипло, надсадно, но живо. Механик заорал: — Он готов! Поднимать на воду! Быстро! Все вокруг пришло в движение. Люди бросились к направляющим, кто-то тянул канаты, кто-то гасил пламя, кто-то продолжал стрелять. Мир требовал решений, как всегда, не давая времени нормально сломаться. — Иди, — сказала я Армину. Он смотрел на письмо в руке. — Юкита… — Ты командир. Командуй. — Ты не имеешь права перекладывать это на меня. — А ты не имеешь права сейчас тратить время на то, чтобы быть хорошим другом. Ненавижу, но факт. Жан подбежал, весь в крови и саже. — Что за сбор у могилы? Самолёт готов! Он увидел письмо в руке Армина. Лицо изменилось. — Нет. — Боже, вы все сегодня очень однообразны. — Что значит нет? — Конни появился рядом. — Почему все говорят нет? Я тоже говорю нет, на всякий случай. Габи посмотрела на нас, потом туда, где, наверное, ничего не видела, но чувствовала достаточно. — Она уходит? Никто не ответил. Фалко опустил глаза. — Зачем? Я посмотрела на них. На детей врага. На наших. На людей, которые за последние сутки успели убивать, спасать, орать, плакать, ненавидеть и всё равно тащить друг друга за руки. — Чтобы у вас всех был шанс вырасти во что-то менее идиотское, чем мы. Конни выдохнул. — Плохая причина. — Лучшая из доступных. Микаса не отпускала моё запястье. — Леви. Одно имя. Она ударила им точнее любого клинка. Я закрыла глаза. Леви лежал под навесом. Живой. Раненый. Злой. Слишком сильный, чтобы просить, слишком честный, чтобы простить легко. Эрвин был где-то далеко, в укрытии, с фигуркой отца в руках. Мой сын, который верил, что мама вернётся. Я не хотела быть героем. Герои в моём опыте умирали красиво только в чужих пересказах. В реальности они хрипели, пачкали кровью пол, оставляли детей, письма и людей, которые потом годами пытались понять, почему именно они остались. — Я знаю, — сказала я. Микаса дрогнула. — Тогда не делай этого. — Если бы он был здесь и понял всё, что поняла я… — горло стало узким, но я протолкнула слова. — Он бы сам сказал мне идти. А потом всю жизнь ненавидел бы меня за то, что я послушалась. — Ты не вернёшься? — спросил Армин. Я посмотрела на Юмир. Та молчала. Вот ведь маленькая честная дрянь. — Не знаю. — Это плохой ответ, — сказал Жан. — У меня сегодня весь ассортимент такой. Ханджи подошла ближе и вдруг обняла меня. Крепко, без предупреждения, почти сбив дыхание. Она пахла дымом, железом, потом и тем отчаянным упрямством, из которого, видимо, делают командоров Разведкорпуса. — Я тебя ненавижу, — сказала она мне в плечо. — Взаимно. — Это была моя очередь умирать у самолёта. — Прости. Я влезла без записи. Она отстранилась. Очки съехали, в глазах стояли слёзы, но она не дала им упасть. — Если ты не вернёшься, я найду способ зайти в эту вашу белую задницу и устрою тебе разнос. — Вот теперь у меня есть мотивация. Микаса всё ещё держала мою руку. Я накрыла её пальцы своей ладонью. — Ты должна остановить Эрена. — Мы должны. — Тогда останови за двоих, если я задержусь. Она смотрела на меня так, будто я просила её отрезать себе руку и назвать это тактикой. — Я не умею прощаться, — сказала она. — И не надо. Прощания переоценены. Армин сжал письмо у груди. — Что сказать Леви? Я попыталась улыбнуться. Не получилось нормально. — Что я не сдалась. — Он это знает. — Тогда скажи, что я всё равно вернусь как тишина. Армин побледнел сильнее. — Юкита… — И что он должен жить. Не красиво. Не героически. Просто жить. С Эрвином. Фигурка в моей ладони стала почти обжигающей. Белый свет уже тянулся по руке вверх, как тонкие корни. Юмир протянула ладонь. — Пора, — сказала она. — Я ненавижу это слово. — Знаю. — Отлично. Даже древняя девочка меня изучила. Прекрасный финал. Сзади снова заорали механики. Самолёт двигали к воде. Ханджи резко развернулась, возвращаясь в командора. — Все к самолёту! Жан, Конни, прикрытие! Микаса, Армин — внутрь! Пик, Райнер — держать причал! Быстро, мать вашу, пока я не передумала и не начала спасать всех вручную! — Командор! — крикнул механик. — Нам нужно ещё две минуты! — У вас одна! — Но… — Тогда умрёте с невыполненным планом! Я шагнула к Юмир. Микаса всё-таки отпустила меня. Не потому что согласилась. Потому что поняла: если будет держать, я всё равно вырвусь. А она не хотела, чтобы последнее между нами было борьбой. Армин сделал шаг за мной. Я резко повернулась. — Нет. Он замер. — Юкита. — Ты нужен им. Не мне. — Ты не знаешь, что там. — Конечно не знаю. Это же я. Я всю жизнь лезу туда, где ничего не знаю, а потом делаю вид, что так и планировалось. Жан громко выругался. Конни сказал что-то совсем невнятное. Габи вдруг крикнула: — Юкита! Я обернулась. Она стояла у трапа рядом с Фалко, с лицом человека, который очень хочет сказать что-то правильное, но всю жизнь учился другим словам. — Я… — Она сжала кулаки. — Я больше не буду стрелять в тех, кто спасает детей. Конни посмотрел на неё. — Отличное начало. — Заткнись! Я рассмеялась. Получилось хрипло. — Договорились, Браун. Держись этого. Хотя бы сегодня. Фалко кивнул мне. — Мы поможем. — Знаю. — Правда? — Нет. Но звучит ободряюще. Юмир взяла меня за руку, и порт исчез. Координата встретила не тишиной. В этот раз она шумела, дрожала и будто дышала через силу. Белый песок под ногами пульсировал, словно где-то глубоко под ним били тысячи сердец. Дерево впереди было не спокойным и не величественным; оно трещало, изгибалось, выпуская из песка корни, а между ветвями двигался больной белый свет. По небу шли тени колоссальных титанов. Не настоящие, наверное. Или настоящие. В этом месте границы всегда вели себя как пьяные. Юмир отпустила мою руку и пошла к дереву. Я пошла за ней, хромая, держась за бок, с лицом человека, который очень давно хочет сесть, выпить воды и попросить мир заткнуться хотя бы на пять минут. — И что теперь? — спросила я. — Я становлюсь красивой легендой, ты раздаёшь всем свободу, Эрен получает по морде метафизикой? Юмир посмотрела через плечо. — Ты всё ещё боишься. — Разумеется. Я не идиотка. Точнее, идиотка, но не настолько. — Тогда почему пришла? — Потому что бояться и делать — разные вещи. Очень неприятное открытие, кстати. Никому не советую. У подножия дерева лежали нити. Сначала я не поняла, что это. Потом увидела: каждая тонкая светлая линия тянулась куда-то вверх, вниз, в стороны, уходила в песок, в небо, в корни. Некоторые светились ярко, некоторые почти погасли, некоторые были красными от крови. Юмир опустилась на колени и коснулась одной. Перед нами вспыхнул порт. Не как отдельный кадр, а как окно, в которое я могла смотреть и ничего не изменить. Самолёт уже был на воде. Ханджи у борта кричала механикам, Армин помогал тащить Леви внутрь, Микаса оглядывалась на причал, ища меня глазами. Жан стрелял, прикрывая трап. Конни тащил девочку-кусачку за шиворот, потому что та опять решила быть самостоятельной. Габи и Фалко держали ящик с бинтами вдвоём и ругались, кто несёт криво. Они двигались. Значит, время было. — Хорошо, — сказала я. — Теперь объясняй, что резать, что держать, кого бить. Юмир коснулась другой нити. Эрен возник впереди — огромный, костяной, идущий впереди Гула. Но внутри этой чудовищной формы, где-то далеко, стоял человеческий Эрен. Один. Не гордый, не спокойный. Одинокий до тошноты. — Он сам держит Гул, — сказала Юмир. — И сам не отпускает. — Да. — Отлично. То есть мой план «ударить» остаётся актуальным. Юмир посмотрела на меня почти с укором. — Не всё можно ударить. — Не с таким настроем. Она коснулась третьей нити, и передо мной появилась я сама. Не нынешняя — другая. Стоящая у дерева. Вокруг неё мелькали не обрывки, а целые возможные жизни, сменявшие друг друга так быстро, что от них тошнило. В одной Леви погибал в лесу, и я не успевала даже попрощаться. В другой он выживал, но Эрвин рос с пустым местом вместо матери. В третьей Ханджи горела у самолёта, выигрывая минуты. В четвёртой Армин не успевал поднять машину в воздух. В пятой Микаса убивала Эрена и больше никогда не смотрела на мир так же. В шестой я становилась титаном и топтала Марлию. В седьмой я исчезала в Координате. В восьмой возвращалась. В девятой снова стояла здесь, потому что круг не умел заканчиваться сам. Меня затошнило. — Мило. У тебя есть версия без демонстрации всех способов испортить мне психику? — Это петля. — Да, я уже поняла. Очень унылый дизайн. Юмир взяла светлую нить и протянула мне. Я взяла её, и она оказалась тёплой, слишком живой. Нить пульсировала в пальцах, и вместе с этим пульсом я почувствовала Леви. Не увидела — почувствовала. Его дыхание, слабое и упрямое. Его злость. Его боль. Его руку, которая ищет мою и не находит. Потом Эрвина — маленькие пальцы на деревянной фигурке, тёплая щека, сонное дыхание, упрямая складка между бровями. Я едва не отпустила нить. — Это нечестно, — сказала я. — Да. — Ты могла соврать. — Не хочу. Я рассмеялась. — Прекрасно. Древняя прародительница учится честности в самый неудобный момент. Горжусь, конечно, но время ты выбрала отвратительное. Юмир наклонилась к корням. В центре, между светлыми нитями, лежала тёмная. Толстая, перекрученная, похожая не на нить, а на рубец. От неё тянуло холодом и чем-то ещё — не смертью, нет. Приказом. — Это что? — Приказ. — Чей? — Всех. Я поняла не сразу. Потом поняла. Все приказы. Все короли. Все отцы. Все войны. Все «ты должна». Все «ради народа». Все «иначе нельзя». Всё, что две тысячи лет заставляло девочку лепить тела из песка, а людей — идти умирать под чужими словами. — Если разорвать её? — спросила я. — Гул остановится. Сила титанов начнёт исчезать. Но петля потянет того, кто держит якорь. — Меня. — Да. — Куда? Юмир молчала. — Очень информативно. — Между тем, что было, и тем, что сможет быть. — Звучит как место без нормальной мебели. Она почти улыбнулась. — Ты можешь отказаться. Я посмотрела на тёмную нить. Потом на светлую, где билось дыхание Леви. Потом туда, где где-то далеко самолёт наконец уходил к воде. Ноги перестали держать, и я села прямо на корни дерева. Никакой красивой позы. Никакого героизма. Просто уставшая женщина, которой предложили закрыть собой дыру в истории. Очень бытовая ситуация, если подумать. Почти семейная. — У меня сын, — сказала я. — Я знаю. — Муж. — Знаю. — Я не хочу их оставлять. — Знаю. — Тогда почему я? Юмир села напротив. Плащ Ханджи лежал на её плечах тяжёлой тёмной тканью, и она больше не выглядела призраком. Она выглядела ребёнком, которому слишком долго не позволяли быть ребёнком. — Потому что ты хочешь жить, — сказала она. Я подняла глаза. — Странный критерий для жертвы. — Поэтому это не жертва. — А что? — Выбор. Я хотела разозлиться. Правда. Но сил на злость осталось мало, а самая неприятная правда в мире — та, которая не орёт, а просто садится напротив и ждёт, пока ты сам перестанешь врать. Я хотела жить. Не исчезнуть красиво. Не стать легендой. Не разорвать петлю и раствориться в белом свете под музыку, которую кто-нибудь потом сочинит для драматизма. Я хотела проснуться рядом с Леви, услышать, как Эрвин ругается словом, которое ему точно не следовало знать, поссориться с Ханджи из-за безумного плана, накричать на Армина за то, что он опять берёт слишком много на себя, увидеть, как Микаса однажды улыбается без боли. Хотела. И именно поэтому понимала цену. Не потому что мне было всё равно. А потому что было не всё равно. Я достала фигурку Эрвина. Трещина на шлеме всё ещё светилась. Провела пальцем по деревянному лицу — грубому, смешному, с огромным шлемом, который мой сын считал правильным изображением матери. — Слушай, мелкий, — сказала я тихо, чувствуя себя полной идиоткой. — Если я задержусь, это не потому что не хотела вернуться. Просто твоя мать опять влезла туда, где взрослые мужчины всё испортили. Ничего нового, в общем. Дерево в пальцах стало теплее. — А ты, Аккерман, — я сжала фигурку, будто Леви мог услышать через неё, — если начнёшь умирать из принципа, я найду способ вернуться и лично выбить из тебя эту дурь. Так что живи. Чисти полы. Ругай врачей. Воспитывай нашего сына так, чтобы он не вырос полной копией тебя, хотя, будем честны, битва уже почти проиграна. Голос сорвался. Я глубоко вдохнула и заставила себя договорить. — И не смей прощать меня слишком быстро. Я этого не заслужила. Юмир протянула руку. — Пора. — Да знаю я. Я поднялась. Тёмная нить лежала перед нами, пульсируя холодом. Я взяла её обеими руками. В первый момент ничего не произошло, и я почти успела подумать, что, может, древняя метафизика тоже иногда ломается от усталости. Потом боль ударила сразу во всё тело — не как рана, не как перелом, а как память всех ран, которые вообще были в этом мире. Через меня прошли голоса: короли, дети, солдаты, титаны, матери, убийцы, те, кто молил, и те, кто приказывал. Все тянули в разные стороны. — Дыши, — сказала Юмир. — Да что ты говоришь, — выдавила я. — А я планировала красиво задохнуться. Нить не рвалась. Она впивалась в ладони, резала кожу, проходила глубже, туда, где уже не было тела, только воля, злость и очень плохой характер. Я упёрлась ногами в песок. Белый свет вокруг стал красным от вспышек чужих жизней. Где-то далеко самолёт скользил по воде. Где-то Ханджи кричала. Где-то Армин звал меня. Где-то Микаса разворачивалась к пустому причалу. Где-то Леви открыл глаз. И понял. Я почувствовала это так ясно, что почти упала. — Нет, — прошептала я. — Не смей. Но Леви не слышал. Или слышал. От этого было хуже. Я потянула нить. Сначала она только натянулась. Потом корни дерева вздрогнули. Песок под ногами пошёл кругами. Юмир встала рядом и положила свои маленькие руки поверх моих. — Вместе, — сказала она. — Вот теперь у нас нормальный план. Мы потянули. Нить треснула, и мир закричал. На причале самолёт наконец ушёл на воду. Ханджи бежала рядом, помогая толкать крыло, когда белый свет ударил по порту. Не взрыв. Не молния. Просто вспышка, от которой все на секунду ослепли. Мотор взревел, вода под поплавками вспенилась, механик заорал, что нужно садиться немедленно. — Где Юкита?! — крикнула Микаса. Армин стоял у трапа, с письмом в руке. Лицо было белым. — Она… — Нет! — Микаса сорвалась к причалу, но Жан перехватил её за плечи. — Микаса! — Отпусти! — Самолёт уходит! — Я сказала отпусти! Она ударила его локтем, но Жан удержал. Конни помог, сам почти плача от злости. — Она сама пошла! — заорал он. — Сама! Чёртова идиотка, как все мы! Леви на носилках резко дёрнулся. Док выругался и попытался удержать его. — Лежать! — Где она? — голос Леви был почти беззвучным. Никто не ответил. Вот это было ответом. Леви попытался подняться. Бинты тут же пошли красным. — Я сказал — лежать! — Док навалился на него всем весом. Леви смотрел на Армина. Армин сделал шаг ближе и положил письмо ему на грудь. Пальцы дрожали. — Она просила передать, если не вернётся. Леви не взял письмо. Просто смотрел. Так тихо, что лучше бы он кричал. Ханджи стояла у борта, вцепившись в металл, и смотрела на причал, где белый свет поднимался вокруг одной человеческой фигуры. На секунду они все увидели её. Юкита стояла у края воды, одна, с треснувшей деревянной фигуркой в руке. Потом свет стал ярче. И её не стало. В Координате тёмная нить разорвалась не красиво и не резко. Она лопнула с таким звуком, будто где-то внутри мира сломалась старая кость. Я упала на колени, но Юмир удержала мои руки. Дерево над нами затряслось. По корням пошёл свет — не белый, не красный, а тёплый, почти солнечный. Он побежал по нитям, уходя туда, где люди ещё не знали, что именно сейчас у них забирают проклятие. Перед глазами возник Эрен. Он стоял в центре своего чудовища, один, и впервые за долгое время выглядел не мёртвым и не решительным, а испуганным. — Юкита, — сказал он. — Не начинай. Я сейчас очень злая. Он посмотрел на Юмир. — Ты сделала выбор. Юмир стояла рядом со мной. — Да. Эрен закрыл глаза. Колоссальные остановились. Не сразу. Сначала один шаг стал медленнее. Потом второй титан замер. Потом третий. Пар поднялся выше, закрыл небо, и поступь Гула начала рассыпаться, как плохой сон, который слишком долго принимали за судьбу. — Ты умрёшь? — спросил Эрен. Я рассмеялась, хотя во рту был вкус крови. — Вежливый вопрос после всего. — Юкита. — Не знаю. — Я не хотел… — Хотел. Не ври хотя бы здесь. Он замолчал. Я поднялась с трудом. Внутри будто что-то выжгли, но я всё ещё стояла. Плохо. Криво. Зло. В общем, как обычно. — Ты хотел, чтобы мы остановили тебя. Получил. Эрен посмотрел куда-то в сторону, туда, где, наверное, был Армин. Микаса. Все, кого он тащил за собой. — Они живы? — Пока да. — А ты? Я посмотрела на свои руки. Сквозь пальцы уже просвечивал песок. Вот она. Цена. Никакой музыки. Никакой красивой вспышки. Просто ты смотришь на собственную ладонь и понимаешь, что мир медленно вычитает тебя из себя. — Я задержусь, — сказала я. Эрен побледнел. — Нет. — Поздно. Он усмехнулся больно. — Это моё слово. — Было. Я конфисковала. Юмир подошла к Эрену. Он опустился перед ней на колени, и в этом движении не было власти. Только усталость. — Что теперь? — спросил он. Юмир посмотрела на меня. Я ответила вместо неё: — Теперь они будут жить с тем, что сделали. Все. Без титанов, без королей, без красивых оправданий. Просто люди. Ужасно, знаю. Эрен закрыл глаза. — Это хуже. — Возможно. Но честнее. Он открыл глаза. — Прости. Я молчала, потому что простить — это не фраза. Не жест. Не финальная точка в красивой сцене. Иногда это работа длиной в жизнь. А у меня, возможно, с жизнью сейчас были проблемы. — Не мне одной решать, — сказала я. — Но если тебе нужен мой ответ… я ещё злюсь. Он кивнул. — Это честно. — Учись. Юмир протянула руку к дереву. Ветви начали рассыпаться светом. Не исчезать — отпускать. Нити одна за другой гасли, но не умирали. Скорее становились обычными. Человеческими. Без чудовищ внутри. Я почувствовала, как мир снаружи выдыхает. Не весь. Не сразу. Но где-то дети перестали превращаться в оружие ещё до рождения. Уже неплохо. Тело стало легче. Слишком легче. — Юмир, — сказала я. — А теперь главный вопрос. Она посмотрела на меня. — Я смогу вернуться? Она молчала. Я закрыла глаза. — Ненавижу честное молчание. — Дверь закрывается, — сказала она. — Кто-то должен держать её изнутри, пока остальные выйдут. — И сколько держать? — Пока круг не станет прямой. — Опять поэзия. Я просила без этого. Юмир почти улыбнулась. — Я буду рядом. Я посмотрела на неё. Маленькая девочка в чужом рваном плаще. Прародительница. Рабыня. Богиня. Ребёнок, который наконец перестал лепить тела по чужому приказу. — Хорошо, — сказала я. — Но если тут есть возможность организовать чай, я требую чай. — Что такое чай? — О нет. У нас много работы. Свет вокруг стал сильнее. Эрен начал растворяться первым — не как смерть, а как возвращение туда, где его ещё должны были догнать. Где его ждали Армин, Микаса и все, кому он задолжал слишком много. — Юкита, — сказал он напоследок. — Что? — Спасибо. Я вздохнула. — Иди уже, пока я не передумала и не ударила тебя в последний раз. Он почти улыбнулся. Потом исчез. Я осталась у дерева с Юмир. Белый песок под ногами начал темнеть, но не от крови. От тени. От покоя. От того, что вечность впервые за две тысячи лет перестала работать без выходных. Я достала фигурку Эрвина. Трещина на шлеме погасла. Дерево стало обычным деревом — маленьким, тёплым, смешным. Я прижала его к груди. — Я вернусь, — сказала я в пустоту. Не уверенно. Не красиво. Упрямо. Потому что если уж я собиралась застрять между мирами, то хотя бы с плохим характером. Юмир села рядом. — К кому? Перед глазами вспыхнули Леви. Эрвин. Ханджи. Микаса. Армин. Жан, Конни, даже эта мелкая катастрофа Габи и слишком хороший для своего возраста Фалко. Я усмехнулась. — К своим. И белый свет закрылся.