Тьма в тебе и во мне: финал

Армина вырвало на доски причала. Он едва успел вцепиться в трап, чтобы не упасть лицом в воду. Горло обожгло, глаза заслезились, в ушах стоял рёв мотора. Несколько секунд он не понимал, где находится. Под ладонью — мокрое дерево. В носу — гарь, солёная вода, кровь и топливо. Рядом кто-то кричал, механики тянули самолёт к воде, Жан ругался так громко, что перекрывал половину порта. Потом Армин понял, что всё ещё держит письмо. Письмо Юкиты. Бумага была смята в кулаке. Он разжал пальцы не сразу. Казалось, если отпустит лист, окончательно признает, что её руки рядом больше нет. — Где она? — спросила Микаса. Армин поднял голову. Микаса стояла у края причала. Шарф в саже, волосы прилипли к щеке, клинки всё ещё в руках. Она смотрела туда, где несколько секунд назад стояла Юкита. На досках не осталось ни крови, ни следов сапог. Только белый песок тонкой полосой забился в щели между досками. Микаса сделала шаг. Жан схватил её за плечо. — Стой. Она даже не посмотрела на него. — Отпусти. — Нет. — Жан. — Нет, — повторил он уже жёстче. — Если отпущу, ты прыгнешь туда же. А там уже ничего нет. Микаса дёрнулась. Жан удержал. Конни подскочил с другой стороны и схватил её за руку, хотя по лицу было видно: он сам сейчас готов рвануть к этому белому пятну и начать копать доски голыми руками. — Она сама пошла, — сказал Конни. Голос у него сорвался. — Сама, Микаса. Чёртова идиотка. Как все мы. Микаса замерла. Армин поднялся, держась за трап. — Она осталась в Координате, — сказал он. Слова вышли плохо. Сухо. Почти чужим голосом. Микаса медленно повернулась. — Нет. — Она закрывает петлю, — продолжил Армин. — Она сказала… она сказала передать письмо Леви. Если не вернётся. Микаса посмотрела на письмо в его руке. И вот теперь боль дошла. Не криком. Не слезами. Просто лицо у неё стало пустым, а пальцы на рукоятях клинков побелели. Габи стояла у трапа с ящиком бинтов. Фалко держал её за локоть. Она смотрела на белый песок на досках и молчала так долго, что Конни сам повернулся к ней. — Что? — Она вернётся? — спросила Габи. Никто не ответил. Габи сжала ящик сильнее. — Понятно. — Ничего тебе не понятно, — сказал Конни глухо. — Да, — ответила она. — Не понятно. И впервые не стала спорить. Ханджи подбежала к ним от самолёта. Лицо в саже, очки треснуты, рукав порван. Она увидела письмо в руке Армина, белый песок на досках, Микасу, которую держали Жан и Конни, и всё поняла без объяснений. На секунду она просто остановилась. Только на секунду. Потом ударила ладонью по борту самолёта. — Раненых на борт! Быстро! Жан, Конни — держите причал! Микаса… Микаса не двигалась. Ханджи подошла к ней и резко опустила её руку с клинком. — Смотри на меня. Микаса молчала. — На меня, я сказала. Микаса подняла глаза. — Она там. — Да. — Я должна… — Ты должна жить, — перебила Ханджи. — Сейчас. Не красиво страдать, не бросаться следом, не умирать рядом. Жить. Потому что она пошла туда не для того, чтобы ты сейчас сорвалась с причала. Микаса смотрела на неё, не моргая. — Поняла? — спросила Ханджи. Пауза затянулась. Потом Микаса кивнула. — Поняла. — Тогда двигайся. И в этот момент все услышали, что Гул остановился. Не сразу поняли. Просто стало не хватать звука, к которому они уже успели привыкнуть. Земля перестала дрожать. Вдалеке один из колоссальных титанов поставил ногу на землю и больше не поднял вторую. За ним замер другой. Потом ещё один. Пар вокруг них поднимался густыми белыми клубами, кожа трескалась, осыпалась, но они не шли дальше. Фалко первым прошептал: — Они остановились. Пик поднялась на ящик, чтобы видеть дальше. Райнер, весь в крови и копоти, стоял у ангара и смотрел на берег. Марлийцы, йегеристы, разведчики — все перестали стрелять почти одновременно. Не по приказу. Просто рука сама опустилась, когда стало ясно: конец света вдруг остановился. Армин сжал письмо. — Юкита. Микаса снова посмотрела на белый песок. Ханджи резко вдохнула и развернулась к людям на причале. — Оружие вниз! Все! Быстро! Один марлийский солдат не послушал. Молодой, грязный, с красными глазами, он вскинул винтовку на ближайшего разведчика, который помогал поднять раненого. Райнер оказался рядом первым. Он не превращался. Просто перехватил ствол и направил его в доски. — Хватит. Солдат задохнулся от злости. — Они враги! — Сегодня все враги, — сказал Райнер. — Поэтому опусти оружие и не делай день ещё хуже. — Ты предал Марлию. Райнер посмотрел на остановившихся титанов. — Марлия ещё существует только потому, что одна из них сейчас исчезла. Солдат побледнел. Винтовка опустилась. Ханджи не дала паузе развалиться. — Отлично! Всем, кто хочет продолжить стрельбу, подойти ко мне, получить бумагу и письменно объяснить, зачем именно он решил быть последним идиотом дня! Пик устало посмотрела на неё. — У вас есть бумага? — Найду. — Почему я верю? — Потому что ты умная женщина. Пик хмыкнула и кивнула своим. Марлийцы начали складывать оружие у ящиков. Наши сделали то же самое, но медленнее. Никто никому не доверял. Все смотрели на руки друг друга, на ножи, на ремни, на лица. Но выстрелов больше не было. Йегерист с простреленным плечом вдруг рассмеялся. — Эрен победил, — сказал он. — Он всё равно победил. Жан подошёл к нему и присел рядом. — Нет. — Гул остановился из-за него. — Гул остановился, потому что Юкита ушла туда, куда ты бы не сунулся даже за свою великую свободу. Парень хотел ответить, но вместо этого только стиснул зубы. Жан поднялся. — Перевяжите его. Потом разберёмся, насколько он идиот. — Я слышу! — крикнул йегерист. — Отлично. Значит, жить будешь. Ханджи подошла к Армину. — Самолёт остаётся на воде. Не взлетаем, пока не поймём, что с Гулом. Но от причала отходим. Если кто-то передумает быть человеком, нам нужна дистанция. Армин кивнул. — Северная бухта? — Да. Раненых туда. Остальных — под охрану. Оружие отдельно. Пленных не вязать без причины, но глаз не спускать. — А Юкита? — спросила Микаса. Ханджи повернулась к ней. — Мы не знаем, как её вернуть. Микаса шагнула ближе. — Но будем искать. — Будем, — сказала Ханджи. Не мягко. Не красиво. Как приказ. Леви понял всё раньше, чем Армин успел открыть рот. Он лежал под навесом у ангара. Док Тальбо снова менял повязку, ругался на кровь, на грязь, на отсутствие нормального света и на пациентов, которые «по какой-то нелепой причине считают себя бессмертными». Леви почти не реагировал. Один глаз был закрыт повязкой, второй смотрел на вход. Когда Армин вошёл, Леви сразу увидел письмо. — Где она? — спросил он. Голос был тихий. Почти без воздуха. Но Док замолчал. Армин остановился в двух шагах. — Леви… — Где? Ханджи вошла за Армином. Микаса осталась у входа. Жан встал чуть дальше, будто хотел уйти, но не смог. Армин медленно протянул письмо. — Она просила передать. Если не вернётся. Леви не взял лист сразу. Смотрел на него так, будто тот мог укусить. Потом поднял руку. Пальцы слушались плохо. Бумага зашуршала, когда он прижал её к груди. — Вышли, — сказал он. Док нахмурился. — Нет. Я должен закончить перевязку. Леви повернул к нему голову. — Вышли. — Ты едва жив. — Значит, вернёшься, если начну умирать. Док посмотрел на Ханджи. — Две минуты, — сказал он. — Потом я вернусь. И мне плевать, что вы там не дочитали, не допроклинали или не доругались с бумагой. — Я выберу третье, — прохрипел Леви. — Я уже понял, что у вас вся семья ненормальная. Док вышел. Ханджи задержалась у входа, но Леви не посмотрел на неё. Она закрыла полог. Леви остался один. Он развернул письмо одной рукой. Получалось плохо. Бумага мялась, край зацепился за бинт, пальцы соскальзывали. Он выругался сквозь зубы, но не позвал никого. Открыл сам. Почерк Юкиты был неровный, быстрый, с нажимом на некоторых словах. Она всегда писала так, будто рука не успевала за раздражением. «Леви. Если ты читаешь это, значит, я снова сделала что-то невероятно умное, что тебе, конечно, не понравится. Можешь злиться. Даже нужно. Я бы на твоём месте разбила что-нибудь. Только не себя. Ты и так сейчас слишком дорогой в ремонте. Я не ушла потому, что устала. Не ушла потому, что выбрала смерть. Я выбрала шанс. Для Эрвина. Для тебя. Для всех этих идиотов, которых мы почему-то называем своими. Ты однажды сказал, что жить сложнее, чем умереть. Ненавижу, но ты был прав. Поэтому живи. Не красиво. Не героически. Не как легенда. Просто живи. Вставай, ругай врачей, чисти полы, воспитывай нашего сына и не превращай моё отсутствие в место, куда можно лечь рядом. Скажи Эрвину, что я его люблю. Нормально люблю: до злости, до страха, до желания вернуться из любой белой задницы мира. Скажи, что мама старалась. Скажи, что если он начнёт копировать твоё лицо, я найду способ вернуться и исправить воспитание. И ещё. Я не прощаюсь. Ненавижу прощания. Они слишком самоуверенные. Юкита». Леви дочитал. Потом начал заново. На втором разе рука с письмом дрогнула. На третьем он сжал край листа так сильно, что бумага хрустнула. Он не заплакал. Не ударил стену. Не позвал её. Он просто лежал, держал письмо и пытался вдохнуть так, чтобы грудь не разорвало от боли. Не получилось. Когда Док вернулся, Леви всё ещё смотрел в лист. — Достаточно, — сказал врач. — Теперь я… — Гул остановился? — спросил Леви. Док помолчал. — Да. — Титаны? — Стоят. Некоторые рассыпаются. Никто не понимает почему. — Она сделала. Док не ответил. Ханджи вошла следом. Лицо у неё было жёсткое, но глаза красные. — Леви… — Эрвин где? — В укрытии. Жив. Я уже отправила людей за ним. — Ко мне. — Тебе нужен покой. — Мне нужен сын. Ханджи хотела возразить. Потом посмотрела на письмо в его руке и кивнула. — Привезём. Леви закрыл глаз. — Круг разорван? Армин стоял у входа. — Думаю, да. — Думаешь? — Я не знаю точно. — Хорошо. Армин удивился. — Хорошо? — Значит, не врёшь. Он опустил глаза. — Я найду способ связаться с Координатой. Или хотя бы понять, что она сделала. — Найдёшь. Это не звучало как поддержка. Это звучало как приказ. Армин кивнул. — Найду. К северной бухте уходили всем, что ещё могло двигаться. Раненых грузили в повозки и на лодки. Самолёт держали у воды, двигатель не глушили, но взлетать сразу не стали. Механики ходили вокруг него кругами, как вокруг больного зверя, и спорили, кто виноват, что половина креплений держится на честном слове и чужой истерике. Ханджи приказала сложить оружие отдельно. Марлийцев и йегеристов развели по разным сторонам бухты. Связать хотели всех, но она быстро пресекла этот творческий порыв. — Без причины никого не вязать, — сказала она. Офицер гарнизона возмутился: — Они нападали на нас. — Мы тоже много на кого нападали. Если сейчас начнём считать, тут некому будет разносить воду. — Но порядок… Ханджи взяла у него список задержанных, посмотрела на первую строку и порвала лист пополам. Офицер открыл рот. — Командор! — Порядок — это когда раненому сначала накладывают повязку, а потом выясняют, какая у него идеология. Жан, проходивший мимо с ящиком патронов, остановился. — Хорошая формулировка. — Пользуйся. — Уже. Офицер покраснел. — Вы не имеете права… — Я сегодня видела, как древняя девочка в моём плаще остановила конец света руками Юкиты Аккерман. Поверьте, спор о полномочиях выглядит жалко. Райнер стоял рядом и молча держал две винтовки, которые забрал у марлийцев. Офицер посмотрел на него, на Ханджи, на Жана и передумал продолжать. Редкий случай, когда человек оценил обстановку правильно. Разоружение шло медленно и мерзко. Один марлиец отказался отдавать винтовку разведчику и потребовал «своего командира». Пик подошла сама, вытащила оружие из его рук и спокойно сказала: — Если хочешь сохранить остатки достоинства, молчи. Он замолчал. Двое йегеристов попытались спрятать пистолет под ящиками с бинтами. Их сдала девочка-кусачка. Она ткнула пальцем и сказала: — У того дурака железка. Конни повернулся. — У какого? — У тупого. — Уточнение отличное, но их тут много. Она ткнула точнее. Конни подошёл, ударил одного рукоятью по затылку, второго сбил с ног и вытащил пистолет. — Ты официально полезная, — сказал он девочке. — Я знаю. — Не зазнавайся. — Поздно. — Ужасный ребёнок. — Сам такой. Жан, не оборачиваясь, бросил: — Поздравляю, Спрингер. Она твоя. Конни посмотрел на девочку. — Нет. Девочка посмотрела на него. — Сам виноват. — Я тебя не выбирал. — А я тебя тоже. — Отлично. Идеальная семья. Габи, которая как раз проходила мимо с ведром воды, вдруг тихо фыркнула. Конни услышал, но не стал комментировать. Просто взял у неё ведро. — Куда несёшь? — В перевязочную. — Туда второе нужно. — Я знаю. — Тогда не стой. — Я и не стою. — Споришь стоя. — А ты мешаешь. — Иди уже. Она пошла. В перевязочной пахло спиртом, грязной водой и кровью. Столы сделали из дверей, снятых с петель. Док Тальбо командовал там так, будто в прошлой жизни был диктатором бинтов. Габи принесла ведро, поставила у стены и сразу потянулась за пустым. — Эй. Голос был хриплый. На соседнем столе лежал гарнизонный солдат с перебинтованной головой. Один глаз заплыл, губа разбита. Он смотрел на Габи так, будто только что узнал её. — Это ты? Габи остановилась. Фалко шагнул к ней. — Не надо. Солдат приподнялся на локте. — Та девчонка с дирижабля. Из-за тебя Саша… В перевязочной стало тихо. Габи не убежала. Не начала оправдываться. Не сказала про Марлию, приказы, воспитание, демонов. Просто стояла, маленькая, грязная, с красными пальцами от холодной воды. — Да, — сказала она. Солдат сжал кулак. Конни стоял у стола с бинтами. Медленно повернулся. В лице у него не было прощения. И не должно было быть. Он подошёл, поднял ведро, которое Габи поставила у стены, и перенёс к Доку. — Вода нужна, — сказал он. Солдат резко посмотрел на него. — Конни… — Я помню, кто убил Сашу, — сказал Конни. — И помню, что сейчас она принесла воду человеку, который истекает кровью. Если хочешь ударить — подожди, пока тебе зашьют голову. А то умрёшь глупо, и мне придётся злиться ещё на это. Габи опустила глаза. — Я могу уйти. Конни не посмотрел на неё. — Можешь. А можешь принести ещё воды. Пауза. Габи взяла пустое ведро. — Принесу. — Не расплескай. — Сам не расплескай. — Я вообще-то раненых спасаю. — А я воду. — Вот и молчи. — Сам молчи. Док поднял голову. — Если вы закончили семейную сцену, мне нужна горячая вода, а не ваши характеры. Конни и Габи одновременно сказали: — Сейчас. И оба замолчали, потому что это прозвучало слишком одинаково. Ночью Ханджи собрала людей в рыбацком складе у бухты. Вместо стола — две бочки и доска. На доске карты, списки раненых, списки пленных, обрывки сообщений, которые успели собрать разведчики. Армин сидел у края и чертил дерево Координаты. Рука дрожала, линия получалась кривой, он зачеркивал и начинал снова. — Хватит, — сказала Микаса. Он не поднял головы. — Нужно точнее. — Ты чертишь уже час. — Значит, всё ещё неточно. Ханджи подошла, забрала у него карандаш и положила на стол. — Точнее будет после сна. — Я не хочу спать. — Я не спрашивала, чего ты хочешь. Армин поднял глаза. — Если я забуду детали… — Ты не забудешь, — сказала она. — К сожалению. Офицер гарнизона, тот самый любитель порядка, кашлянул. — Нам нужно официальное сообщение для населения. Люди спрашивают, кто остановил Гул. Если написать, что Юкита Аккерман принесла себя в жертву… Ханджи даже не дала ему закончить. Она взяла лист из его рук, прочитала первую строку и порвала. — Ещё раз напишешь «жертва» — будешь переписывать списки уборных до конца жизни. Офицер побледнел. — Но людям нужен символ. — Людям нужна вода, еда и правда. — Правда слишком сложная. Армин поднялся. — Тогда объясним сложно. Все повернулись к нему. Он был бледный, с тёмными кругами под глазами, но говорил ровно. — Юкита не уходила умирать ради красивой истории. Она дала нам время. Если мы превратим её в икону, все опять начнут прятаться за чужим именем. Эрен уже показал, чем это заканчивается. Жан сидел на ящике у стены, перевязанная рука на колене. — Предлагаю сразу запретить фразы «во имя Юкиты» и «Юкита бы хотела». Конни поднял руку. — Поддерживаю. Она бы первая за это ударила. Микаса тихо сказала: — Сильно. — Очень, — подтвердил Жан. Пик стояла у двери, сложив руки на груди. — Марлия не поверит, что сила титанов исчезает. — Парадиз тоже не поверит, что Марлия не нападёт сразу, — ответил Райнер. — Значит, у нас общая проблема, — сказала Ханджи. Жан поморщился. — Ненавижу общие проблемы с бывшими врагами. — Привыкай, — сказала Пик. — Уже ненавижу. Армин передвинул на карте две метки — Парадиз и берег Марлии. Между ними положил обломок металлической пряжки, чтобы бумага не сворачивалась. — Начинаем с обмена ранеными и пленными. Потом сообщение на материк: Гул остановлен. Колоссальные не двигаются. Сила титанов нестабильна или исчезает. Нам нужна связь. — Они могут ответить атакой, — сказал офицер. — Могут, — ответила Ханджи. — Поэтому мы не начинаем первыми. В комнате стало тихо. Конни почесал затылок. — Странный план. — Новый, — сказал Армин. Жан усмехнулся. — Ещё хуже. — Зато не старый. Ханджи взяла карандаш и крупно написала вверху чистого листа: «Юкита Аккерман. Факты. Без легенд». Потом положила лист перед Армином. — Начнёшь завтра. Сегодня спать. — Ханджи… — Это приказ. Микаса подошла к Армину и молча забрала у него карту. — Предательница, — сказал он устало. — Да. — Даже не отрицаешь. — Нет. Жан поднялся. — Всё, командир. Спать. Пока тебя не унесли силой. Армин посмотрел на него. — Ты не унесёшь. — Я позову Микасу. — Понял. Эрвина привезли на третий день утром. Не торжественно. Без охраны, фанфар и прочей ерунды, которую взрослые почему-то любят приклеивать к бедам. Простая повозка, два офицера, мешок детских вещей и сам Эрвин — в куртке не по размеру, с растрёпанными волосами и деревянной фигуркой Леви в руках. Он выглядел очень серьёзно. Слишком серьёзно для ребёнка. Микаса встретила его у входа в лечебный корпус. Она присела перед ним на корточки, но не обняла первой. Просто протянула руку. — Эрвин. — Папа жив? — спросил он сразу. — Жив. — Плохо? Микаса чуть помедлила. — Да. Он кивнул, будто принял отчёт. — А мама? Микаса не ответила. Только снова протянула руку. — Пойдём к Леви. Эрвин посмотрел на её ладонь. Потом вложил свою. Не потому что испугался. Скорее потому что понял: взрослым сейчас тоже надо за что-то держаться. Леви лежал в маленькой комнате у окна. Это даже не палата — бывший склад, из которого вынесли ящики и поставили койку, тумбу и стул. Повязка закрывала часть лица, рука лежала поверх одеяла, пальцы почти не двигались. Док сидел рядом и записывал температуру. При виде Эрвина он вздохнул. — Пять минут. — Десять, — сказал Леви. — Пять. Леви открыл глаз. Док посмотрел на него, потом на ребёнка, потом закрыл журнал. — Семь. И не спорить, а то сделаю три. — Слабый торг, — прохрипел Леви. — Зато пациент пока живой. Эрвин подошёл к кровати. Он не заплакал. Не бросился к отцу. Сначала осмотрел бинты, кровь на краю повязки, руку, лицо. Потом достал из кармана деревянную фигурку Леви — маленькую, злую и очень похожую на оригинал в плохом настроении. — Ты обещал, — сказал Эрвин. — Вернулся. — Плохо вернулся. Док фыркнул в журнал. Леви медленно перевёл взгляд на сына. — Работаю над качеством. Эрвин кивнул. Потом оглянулся. — А мама? В комнате стало тихо. Микаса стояла у двери. Армин — за её спиной. Ханджи вошла как раз в этот момент и остановилась с папкой в руках. Леви закрыл глаз на секунду. Когда открыл, голос был ровным. — Мама задержалась. Эрвин нахмурился. — Где? Леви протянул здоровую руку. Мальчик подошёл ближе, и он коснулся его волос пальцами. — Там, где нужно закрыть очень плохую дверь. Эрвин подумал. — Она вернётся? Леви посмотрел на письмо, лежавшее на тумбе. — Она сказала, что вернётся. — Значит, вернётся, — сказал Эрвин. Просто. Без сомнений. Микаса отвернулась к окну. Армин опустил глаза. Ханджи поставила папку на стол слишком резко и сделала вид, что так и хотела. Леви смотрел на сына. — Да, — сказал он. — Значит, вернётся. Эрвин залез на стул рядом с кроватью. Док поднял палец. — Только сидеть. Не дёргать бинты. Не прыгать. Не задавать отцу вопросов, от которых у него снова откроется кровотечение. Эрвин посмотрел на него. — А какие вопросы такие? Док помолчал. — Все семейные. — Тогда поздно, — сказала Ханджи. — Я заметил. Эрвин положил фигурку Леви на тумбу рядом с письмом. Потом достал маленькую треснувшую фигурку Юкиты. Её нашли у причала, в щели между досками, уже без света, но целую. Только шлем был расколот тонкой линией. Леви посмотрел на неё. — Где взял? Микаса тихо сказала: — Нашли у причала. Я принесла. Эрвин подвинул фигурку ближе к отцу. — Она сломалась? Леви коснулся трещины пальцем. — Нет. — А что? Он долго смотрел на маленькое деревянное лицо. Потом сказал: — Держится. Эрвин кивнул. — Тогда и мы. Леви закрыл глаз. В комнате никто не ответил. Док отвернулся к столу с бинтами. Ханджи открыла папку, но не прочитала ни строки. Армин сел у стены и положил на колени карту Координаты. Микаса подошла к тумбе, потому что сквозняк из окна шевельнул письмо. Она взяла фигурку Юкиты и прижала ею край листа, чтобы бумага не упала. Эрвин положил ладонь на край кровати. Леви не мог нормально держать его руку, но чуть сдвинул пальцы и коснулся детской кожи. Потом посмотрел на дверь. Долго. Зло. Упрямо. Так, будто если смотреть достаточно долго, Юкита просто обязана войти, поморщиться на запах лекарств и сказать, что он опять устроил драму из ничего. Дверь не открылась. Леви всё равно не отвёл взгляда. — Ждём, — сказал он. Эрвин рядом кивнул. — Ждём. И все в комнате почему-то поверили этому больше, чем любой речи.