Cold Open 2.0

Истм, близ Коринфа, 67 г. н.э. Кроули обмакнул кисть в краску и прищурился, глядя в скорбные дыры глаз. Потом критически оценил опущенные уголки губ, обведенные черным. Чего-то не хватало. Вид у маски был не столько грозный, сколько печальный. Кроули огляделся, ища вдохновения. Как отразить свою же ярость на нарисованном лице? Вот оно – отразить! Кроули нагнулся над медным тазом, в котором полоскал от краски кисти и руки, и подумал о Пожаре. О прекрасных дворцах, из окон которых вырывались языки пламени и клубы дыма. О падающих колоннах, корчащихся в огне виноградных листьях. О маленьком уличном певце, затоптанном в давке на площади. Мутная вода отразила его лицо, еще более унылое, чем у маски. «Толку от тебя!» – проворчал Кроули. Тогда он подумал о Нероне. Представил его там, на башне, поющего песнь о гибели Трои. Не важно, кто бросил факел, и даже кто отдал приказ – не важно. Виновен был он. Бездарный рыжебородый кифаред. Кроули бросил взгляд на поверхность воды. Его брови были сдвинуты, и меж них и над ними залегло по грозной черной складке. Он был страшен как древнее божество мести, рожденное из хаоса. Кроули поднес кисть к маске и провел три щедрые черты над глазами и меж них. После – надел ее на себя. В скорбных дырах глаз блеснули два жутких желтых огня. Это было хорошо.

***

Азирафель прибыл на Истмийские игры, не столько затем, чтобы насладиться искусством артистов и атлетов, сколько для того, чтобы убедиться, что римский император исполнит свой главный номер, как и задумывал. Несомненно, освобождение провинции Ахайи было шагом, который ему не простят сенаторы, и это непременно приблизит Рим к неминуемому падению. Но Греция заслуживала этого. Родина искусств и наук, она была достойна лучшей судьбы, чем задыхаться от налогов, идущих на новые дворцы и пиры Нерона. Азирафелю почти жаль было этого незадачливого трагика, подписывающего себе смертный приговор из любви к любви зрителей.

***

Нерон стоял в скене, и через специальную щелку для наблюдения бросал короткие, почти стыдливые взгляды на театрон. Мимо него прошел один из судей, и лицо императора привычно расплылось в подобострастной улыбке. Руки снова потели, и он куда-то подевал свои духи. Он как раз оглянулся проверить, нет ли вокруг кого, чтобы незаметно вытереть ладони о золотую тогу, когда увидел одного из актеров. – Доброго дня, господин, – кивнул актер, не снимая ужасной уродливой маски с желтыми глазами и нахмуренными бровями. – О, это вы?.. – Прошу вас, без церемоний, – натянуто улыбнулся Нерон. – Здесь я такой же смиренный служитель муз, как и вы. – Я и не думал предполагать иное, – собеседник равнодушно махнул рукой. Тут же, видимо, выкатившись из длинного темного рукава его костюма, у него в руке появилось яблоко. – Не хотите ли перекусить? До нашего выхода еще долго. – Нет, спасибо, я не ем яблок. Вредно для голоса… Подождите… «до нашего выхода»? – Да, насколько я знаю, мы заняты в одной пьесе. Я играю Аполлона. – Аполлона, вы?! – Нерон даже расхохотался. – Что же вас так удивило? – Но ваша маска?.. – Новое прочтение, – актер пожал плечами. – Я вижу это так: Орест настолько обезумел от чувства вины и угрызений совести, что ищет себе оправдание в самых немыслимых местах и вещах, и потому жуткое божество, которое позволяет ему творить его злодеяния, представляется ему прекрасным богом света. – Какая нелепость, – Нерон нахмурился, не понимая, шутит ли незнакомец или говорит всерьез. Ему не хотелось стать предметом насмешки, но и обидеть соперника он не мог. – Посмотрим. Видите ли, господин, судьи настаивают, чтобы мы играли пьесу вместе. – Судьи? Судей Нерон боялся оскорбить еще больше, чем конкурентов. Он не мог проиграть, он просто не мог… – Что ж, воля ваша. Плох тот актер, который не мечтает переписать свой текст, верно? – Смотря, как он его переписывает, – проворчал новоявленный Аполлон и, с аппетитом надкусив яблоко, удалился раньше, чем Нерон успел придумать, что ответить на такую дерзость.

***

Опустившись на скамью неподалеку от судий, Азирафель сразу же почувствовал в окрестностях сильное инфернальное присутствие. Он не знал, стоит ли удивляться, что Кроули явился сюда, на состязания, учрежденные его врагом ради собственной славы. И каковы были планы демона, он тоже не знал. Азирафель помнил, что пожар в Риме стал ударом для Кроули, так что тот даже бежал в Грецию и не желал возвращаться на пепелище. Поэтому Азирафель не счел нужным давить на больную мозоль и извещать Кроули о своих видах на реформу Нерона по освобождению Ахайи. Как оказалось, очень зря. Азирафель уже собирался встать и поискать демона, но тут два актера вышли на сцену, и по золотым одеждам и рыжей бороде, пробивавшейся из-под маски, он догадался, что одним из них и был император Рима. А выходить из зала во время его игры не разрешалась никому и никогда. Азирафелю ничего не оставалось, кроме как надеяться, что все обойдется. Нерон вышел на авансцену и начал с жаром читать монолог Ореста, переписанный им самим. – Бегу, бегу, беглец, гонимый древним страхом, Куда? Не знаю, ведь мой грех со мной повсюду. И мне вовеки от него не скрыться Ни в мрачных стенах скал, ни в серебристых рощах. Да, пусть и совершил я праведное мщенье, По зову чести и приказу Аполлона, Тень матери, жестокой Клитемнестры, С тех пор во сне ко мне приходит каждой ночью. Что делать, Аполлон, приди, мой провожатый? Не ты ли обещал от мук меня избавить? Прогнать жестоких мстительниц эринний И перед миром и собою оправдать? Азирафель был знаком с современным театром и знал, что обычно римляне не представляли греческие трагедии полностью и упразднили даже традиционные прежде диалоги и споры, ограничившись одними монологами героев. Так что он с радостью осознавал, что скоро это действо закончится. Не то чтобы Нерон был таким уж плохим актером, скорее даже наоборот: он говорил страстно и взволнованно, но довольно естественно, чему, может быть, способствовали и истинное волнение артиста, которое он так и не научился подавлять, и мягкий, не слишком громкий голос. Однако, чем дольше он пребывал на сцене, тем больше росла опасность какой-нибудь неприятной неожиданности. Каждый миг могло случиться что-нибудь непоправимое, и Азирафель не мог дождаться окончания монолога. И тут вопреки принятому порядку представления, актер, который должен был, очевидно, выступать следом, вышел к зрителю на последних словах Нерона-Ореста и обратился к нему с ответом: Ты звал меня, Орест, мой доблестный воитель? Не бойся: я с тобой. Ты ничего такого Не совершил, что не было б угодно Богам. Достойный ты наследник царя-отца… Нерон, должно быть, испытал облегчение оттого, что его соперник вел роль так, как это полагалось в знакомой ему греческой традиции. Поэтому вступил в традиционный для этого жанра спор. Орест: Но матери – убийца… Аполлон: …Нет – палач, приведший Во исполненье приговор, что вынес Ей высший суд за убиенье мужа. Сын должен быть отцу, не матери верней. Ведь ты убил ее не из-за жажды власти. И не по малодушью, чтобы защититься От происков ее, как тот бастард убогий, Ее ж обманом получивший трон. Азирафель напрягся. Это было уже не по тексту. Судя по всему, Нерон тоже понял это, потому что его голос был чуть выше, когда он произносил следующие слова. Орест: Кровь матери на мне, и тень ее являлась С тех пор ко мне ночь каждую во мраке… Аполлон: Но ведь на ней нет мокрых одеяний? И не проломлен череп у виска? Убил ее мечом ты быстро, милосердно, В глаза ей злые глядя смело, как мужчина. Ты не приказывал обрушить крышу дома Над нею, ядов подлых не искал. Не строил корабля, который так был сделан, Чтобы лишь только волны подхватили Его, пойти ко дну был должен безвозвратно, Похоронив мать у прибрежных скал. И когда стало ясно, что умеет плавать Она не хуже Посейдоновой сирены, В отчаянии не подсылал центуриона, Разрезать ей живот, тот, что тебя зачал. В зале послышались перешептывания, смех и даже редкие аплодисменты. Азирафель оцепенел. Это была катастрофа. Кем бы ни был этот Аполлон, он неприкрыто глумился над Нероном, перечисляя все слухи, которые ходили об убийстве Агриппины. Он должен был ненавидеть императора и не бояться его, он… Азирафель знал, кто он. Прищурившись, он попытался разглядеть его получше. Да, так и было: длинные не по римской моде темно-рыжие волосы, желтые глаза, поблескивавшие в проемах маски, и главное – эти движения: одновременно грациозные, нарочито расслабленные, и нервные. Будто у птицы, что красуется своим опереньем и всегда готова юркнуть в траву при приближении хищника. Кроули. Рука Нерона, державшая меч, дрожала. Его грудь тяжело и быстро поднималась и опускалась. Он знал, что, если сейчас сорвется и уйдет со сцены, он проиграет соревнование, а если останется, позволит всему амфитеатру насмехаться над собой вместе с дерзким Аполлоном. В конце концов, преданность театру пересилила в Нероне и страх, и гнев, и чувство собственного достоинства. Он продолжил спор с Аполлоном. Орест: Когда всё это так и, как ты утверждаешь, Я прав и перед совестью, и пред богами, То почему за мною неустанно Повсюду следует эринний рой? Богини древние взывают к самой крови, Поднявшей меч, чтобы разбить фиалу С такой же точно кровью, и вина вандала Теперь туманит и тревожит разум мой. Аполлон: Забудь, отринь свои никчемные терзанья, И прогони докучливых эринний. Ведь ты принес отечеству лишь славу И гордость, а не слезы и позор. Ты в смерти страшной невиновных неповинен. Не жег ты города, что звал когда-то домом, Не сочинял о Трое песнопений Таких убогих, что не каждый хор В истории готов дослушать будет Бездарные все эти завывания – Не то что согласится их исполнить Или потомкам передать хоть пару строк. Ты не бросал свой долг царя перед народом, Чтобы скакать, точно ученая мартышка И ждать, пока запуганные судьи Тебе надели из петрушки бы венок. Повисла пауза. Аполлон договорил, а Орест, лишившись дара речи, смотрел на него бессмысленными дырами в маске. Азирафель знал, что сейчас будет скандал. Некоторые из зрителей посмелее уже топали и аплодировали во время последнего диалога, и он знал, что бури не миновать. А если император потерпит фиаско у зрителей, то уж наверняка и у судей тоже, и тогда можно не ждать не то что освобождения Ахайи, но и вообще ничего хорошего ни для кого. Как Кроули мог так поступить? Может быть, он и не знал, что Азирафель лично заинтересован в реформе Нерона, но все равно так открыто строить дьявольские козни, мешающие освобождению целой провинции… Он должен был хотя бы намекнуть Азирафелю об этом! Разумеется, они не друзья и даже не коллеги, но они всегда старались не играть так грязно друг против друга. Может быть, у Кроули был прямой приказ Ада избегать Азирафеля? Теперь, когда Азирафель задумался об этом, он понял, что это вполне вероятно: он отчетливо ощущал, что в амфитеатре присутствовало больше одного демона: аура Кроули никогда не источала зла такой концентрации. Поэтому как только судьи поспешно объявили перерыв для подведения итогов, Азирафель потихоньку встал и стал пробираться в ту сторону, где он чувствовал другого демона. Он нашел его в скене, в комнатке, где переодевался артист-император. Азирафель бесшумно остановился у приоткрытой двери и заглянул в щелку. Незнакомый демон, завернутый в плащ из дорогой ткани, склонялся к самому уху Нерона. – Он опозорил тебя. Судьи ни за что не присудят тебе победу. Ты будешь посмешищем для всех грядущих поколений, если не разберешься с ним, как император, а не как актер. – Но, если я убью его, то покажу, что не уважаю Игры. Я все равно не стану победителем. Может быть, уже никогда, – нерешительно возразил Нерон. – А разве он проявил уважение, превратив в насмешку высокую трагедию? Он унизил искусство, оскорбил самого Аполлона, и я уже не говорю о том, что он выступил против тебя и перешел дорогу нам. – Вам? Кто вы такие? – Это не имеет значения. У нас общий враг. Нам нужно, чтобы все шло так, как хочешь ты. Чтобы ты стал абсолютным победителем и остался лучшим другом Греции. Если ты понимаешь, о чем я. – Греция не виновата, что в ее стаде завелась одна паршивая овца… – задумчиво произнес Нерон. – Ты прав и мудр, император, – кивнул демон и достал что-то из широкого рукава. – Возьми этот кинжал. Действуй неожиданно, ибо твой противник ловок и быстр. Но яд на лезвии быстрее его. И будь спокоен: твой враг задержится в Преисподней и больше не потревожит тебя… Азирафель отшатнулся от двери и на нетвердых ногах поспешил к галерее судей. Кроули действовал не по указке Ада: это была личная месть Нерону… А его начальство, как обычно, не удосужилось сообщить ему о планах других отделов. Азирафеля совершенно не удивляло, что Небеса и Преисподняя преследовали одну и ту же цель. Должно быть, последствия как обычно принесут столько же хаоса, сколько и добра. Не удивляло его и то, что один только Кроули действовал поперек и Раю, и Аду, и земным царям, совершенно не подозревая об этом. Его надо было вытаскивать. Тот демон недвусмысленно намекнул, что в Аду Кроули ждут еще худшие неприятности, чем здесь…

***

Кроули с довольным видом вышел на ступени орхестры. Там уже стояло несколько греческих актеров, которых выступать пригласили явно только для вида. Никто всерьез не думал, что у Нерона могут быть конкуренты. Но после такого феерического провала Ореста вряд ли кто-то решится отдать ему победу. Когда Кроули появился перед зрительным залом, раздались аплодисменты, однако не такие бурные, как непосредственно после его выступления. Он перевел взгляд на собрание судей и нахмурился: они все сидели молча и неподвижно. Неужели они струсили? Но он был готов поклясться, что видел улыбки на лицах суровых афинских устроителей. И тут зал, наконец, разразился овациями. Кроули ухмыльнулся, но вовремя спрятал улыбку, осознав, что на орхестру вышел его ненавистный соперник. В отличие от Кроули Нерон на этот раз был без маски, и на его лице застыла улыбка, бывшая одновременно и самодовольной, и заискивающей. Он встал совсем близко к Кроули, и тот услышал почти неразличимые за шумом театрона слова: – Ты пожалеешь о том, что сделал, мерзавец. Молись, чтобы судьи выбрали достойного победителя – тогда твой конец будет отсрочен до полуночи… У Кроули слегка зачесался левый бок, и, скосив глаза, он увидел почти полностью обмотанную тканью сталь. – Если ты убьешь меня, то не станешь победителем, – прошипел Кроули в ответ. – Верно. Но им не станет больше никто. Эти игры признают недействительными, и этот театр навсегда сравняют с землей. Ты можешь признать поражение, и тогда всем будет лучше. Греция получит независимость Ахайи, а я – заслуженную победу. – Ты не заслуживаешь даже подметать пол в орхестре, трусливый поджигатель! Кончик кинжала дернулся в дрожащей от ярости руке Нерона и проткнул кожу Кроули. Тот скрипнул зубами и отошел на шаг в сторону. – Простите, цезарь, от вас луком разит. Нерон не успел отреагировать, когда зрители вдруг затихли, и на орхестру вышли трое главных судей, один из которых держал зеленый венок, а двое других – кованый сундук. – Достопочтенные сограждане и гости Игр! На меня возложена честь объявить победителя сегодняшнего этапа агона – состязания трагических актеров. И должен сказать, определить победителя было просто. Он не только сумел тронуть зрителей своим мастерством, но и показал великую храбрость и находчивость… Кроули улыбнулся. Последний аккорд его мести уже набирал силу. Он буквально слышал, как катилась капелька пота по красному лбу Нерона. – …Ему пришлось не только услаждать наш слух прекрасными стихами поэтов, но и сочинять текст на месте, словно серебряным мечом поэзии отбивая колкие стрелы бездарной самодеятельности, которой забрасывал его соперник. Кроули прищурился: он, скорее сказал бы, что он и был нападающим, если только… – Поэтому я горд и счастлив объявить сегодняшним победителем Императора Нерона Клавдия Цезаря Августа Германского! И возложить ему на голову этот венец. Да будет ваше искусство также свежо и благоуханно, как и его листья! – Какого?.. – пробормотал Кроули, но его слово потонуло в грохоте топота и аплодисментов. Нерон, спрятав нож обратно в рукав и широко раскинув руки, будто готовился обнять весь театрон, раскланялся и пошел вперед через орхестру. В этот же момент Кроули почувствовал, что его тога пытается от него удрать. Он, в общем-то, ее не винил: ему самому хотелось провалиться сквозь землю. Однако остаться без нее на орхестре перед целым театроном зрителей, – большинство из которых, как он теперь понимал, наверняка, были Нероновыми наемными клакерами, – было бы еще большим позором. Поэтому он опустил глаза на край своевольной одежды. И увидел пальцы. Ему потребовалось мгновение, чтобы осознать, что кто-то тянет его за край тоги, стоя под лестницей орхестры. Кроули пожал плечами и, соскочив со ступеньки, нырнул под лестницу. Тот, кто был там, настойчиво потащил его за собой куда-то за проскений. – Эй, погоди, а как же награждение? – попробовал окликнуть его Кроули. Чтобы было удобнее смотреть, куда ступать, он, наконец-то стащил с себя маску и отбросил в сторону. – Тебя награждать не будут, или ты не понял еще? – сердито ответил его проводник и обернулся. – Азирафель? – Кроули удивился. Он как-то даже и не подумал, что ангел может быть здесь, хотя, с другой стороны, где ему еще быть в такой момент? – Ты здесь… по делу? – Нет, черт подери, за автографом пришел! Разумеется, я по делу. – Ты злишься что ли? – Кроули постепенно осознавал происшедшее. – А-а, ты видел представление! – он усмехнулся и вгляделся в лицо Азирафеля, ища на нем признаки веселья. – Погоди, тебе не понравилось? Азирафель уставился на него во все глаза и даже его рот приоткрылся от удивления. – «Не понравилось»? Кроули! Ты только что чуть не сорвал важнейшее событие! Нерон хочет даровать целой греческой провинции свободу от налогов, а ты чуть было не настроил его против всех греков. – Оу… – Кроули почесал в затылке. – Так вот, чего эти сморчки афинские на меня взъелись. – Да. Разумеется, мне пришлось их немного натолкнуть на эту мысль. – Что?! Так это ты украл мою победу?! – настала очередь Кроули уронить челюсть. Такого предательства он не ожидал от ангела даже в работе. – «Украл»?! Да я тебя спас, глупый ты старый змей! – Это от Нерона-то, пфф! Да что он мог-то? Разве что поцарапать меня. В доказательство Кроули отогнул край тоги, где его кожу чуть проткнул кончик ножа Нерона. К его удивлению, царапина была вовсе не такой уж пустяковой. Небольшая ранка расползалась вширь, кожа вокруг распухала и багровела на глазах. – Оу, – снова сказал Кроули и тронул ранку пальцем. – Оу!!! Зараза… – Тшш, не трогай, – Азирафель схватил руку Кроули, которая уже снова потянулась поковы… исследовать странную царапину. – Всегда говорил, что зло склонно к саморазрушению. – Эй! – А уж глупость – тем более. Прежде чем Кроули успел окончательно возмутиться, Азирафель положил ладонь ему на бок, не переставая при этом говорить. – Этот кинжал ему дал кто-то из ваших. Ты что, не в курсе был, что Внизу тоже хотят освобождения Ахайи? Наверное, ждут не дождутся очередной смуты в Сенате. Наверху про их планы то ли не знают, то ли наоборот – работают сообща. Не знаю, что меня больше тревожит. Кроули в данный момент больше всего тревожила рука Азирафеля на его боку, будто бы между делом вливающая теплую заживляющую силу в его совершенно того не стоящую царапину. В боку, в животе и даже под ребрами у Кроули уже что-то приятно подрагивало и словно бы позвякивало от такого объема благодати, а Азирафель все не убирал и не убирал руку. Кроули знал, что, если сейчас обратит на это его внимание, то ему будет стыдно за то, что он не вывел ангела из рассеянности раньше. Но каждая секунда промедления делала момент расставания все невообразимей. – В общем, если бы я не оказался случайно в нужном месте в нужное время, Нерон уже отправил бы тебя на ковер к начальству. Азирафеля опустил взгляд на свою руку, и у Кроули запылали уши. Но ангел только спросил озабоченно: – Как думаешь, хватит? Не хочу, чтобы яд остался внутри и начал действовать где-нибудь посреди ночи. – Х-хватит, наверное, – выдавил Кроули. Азирафель кивнул и убрал руку. – Стало быть, я должен сказать тебе спасибо? – злиться на Азирафеля теперь было уж как-то совсем сложно, но то, что Кроули испытывал, вроде бы было не совсем благодарностью. – Не стоит, – отмахнулся ангел, и Кроули проводил его ладонь взглядом. – Я просто проследил, чтобы угодное Небесам дело было завершено. Расстроил твои козни. – Награду, поди, получишь? – Может быть, – Азирафель поднял брови и искоса посмотрел на него с чуточку самодовольным видом. – Тебе хоть представление понравилось? – О, да, очень…волнующе. – Даже та-ак? – В смысле, заставило поволноваться, – Азирафель закатил глаза. – Только это не петрушка, а сельдерей. – В смысле? – Венки победителей – из сельдерея. – А есть разница? – Естественно! – возмутился Азирафель. – Из-за твоего художественного безобразия какой-нибудь историк или сатирик в будущем станет утверждать, что пределом мечтаний Нерона было заслужить венок из петрушки. – Так ему и надо, – сказал Кроули серьезнее, чем требовал тон разговора, и пошел прочь, чтобы не встречаться при этом признании взглядом с Азирафелем. Азирафель догнал его через пару шагов. – Я сделал это не по приказу и не чтобы сорвать реформу, – признался Кроули, глядя под ноги. – Просто не было сил смотреть на его гнусное довольное лицо после того, что было… – Он ведь не виноват, скорее всего… – Все равно – это его город, его ответственность. Где он был, когда это случилось? Да пусть даже и не виноват. Пусть так. Но он не скорбит! Я хотел забрать у него хоть что-нибудь, что он ценит… – Я знаю, – с какой-то ноткой печали в голосе сказал Азирафель. – Понял, когда услышал его разговор с демоном. Ты не мог бы намеренно пойти против своих. – Точно, ты же говорил… – тут кое-что пришло Кроули в голову. – Погоди-ка! Если ты знал, что наши все равно сделают Нерона победителем и эта провинция будет освобождена?.. Ты ведь мог бы не договариваться с судьями! Кроули повернулся и попытался поймать взгляд Азирафеля. Тот нарочито смотрел прямо перед собой. И то ли так ложились на его лицо лучи заката, то ли что, но щеки ангела приобрели густой персиковый оттенок. – Еще чего, доверять такое ответственное дело демонам! – проворчал он, сдерживая ухмылку. – Что ж, в таком случае ты, наверное, не доверишь демону и выбор заведения, где мы могли бы поужинать? – Ни за что! – притворно ужаснулся Азирафель. – Но я доверил бы ему заплатить за ужин. – Справедливо. Только никакой петрушки! – Никакой петрушки.

****

Примечания Автора

Поскольку я посмотрела и прочитала какую-то чертову уйму статей и документалок про Нерона, на всякий случай упомяну о кое-каких использованных тут исторических фактах и слухах. Если вам и так было все известно и понятно, то это можно не читать. Но, если интересно, то вот. Нерон-актер Нерон любил играть "трагические роли, полные отчаяния, шокирующие роли – такие, как Навплий, несправедливо принесенный в жертву греками во время Троянской войны, кастрированный Аттис и даже виновный в кровосмешении Эдип, так же, как Орест, совершивший матереубийство, – роли, которых на первый взгляд Нерон должен был тактично избегать". (Майкл Грант. Нерон. Владыка Земного Ада.) Ореста он вообще играл много раз, что особенно интересно, учитывая, что все знали, что Нерон так же убил свою мать Агриппину (которая действительно сначала буквально посадила его на трон), предварительно совершив несколько неудачных покушений, обо всех из них Кроули упоминает в своем монологе. Здесь же упомяну интересную деталь о подготовке Нерона к выступлениям. "Нерон ревностно придерживался диеты. Он не ел яблок – знатоки считали их вредными для голосовых связок. <...> Все овощи из семейства луковых считались полезными для певцов, и по определенным дням Нерон не ел ничего, кроме лука, законсервированного в масле. После этого (судя по сообщению Светония, его тело издавало неприятный запах) император ароматизировал не только воду в ванне, но и брызгал духами руки и подошвы ног". (Майкл Грант. Нерон. Владыка Земного Ада.) Разумеется, я не могла пройти мимо такой детали как яблоки, когда рядом Кроули! :) Пожар в Риме Нерона обвиняют в пожаре Рима по многим причинам. Одна из самых интересных, по-моему: что он долго писал поэму о гибели Трои и, чтобы лучше вдохновиться, поджег город и, наблюдая за пожаром, тут же сочинял. Похоже, ему это не сильно помогло, потому что Ювенал, к примеру, поэму высмеял. Именно его замечаниями о Нероне я бессовестно воспользовалась, когда писала выступление Кроули: "Сын Агамемнона [*Орест, убивший мать] то же сделал, но повод другой был: Разница в том, что по воле богов за родителя мстил он. <...> Правда, Орест никогда не пел на сцене, «Троады» Не сочинял. За какое из дел, совершенных Нероном В годы его свирепств, кровавой его тирании, Больше должны были мстить Вергиний и с Виндексом Гальба? Что за деяния, что за художества в цезарском роде: Радость позора от скверного пенья на чуждых подмостках, Данная греками честь – заслужить венок из петрушки!" (Ювенал. Сатиры, 8, 210-220) И, как видите, петрушка Кроули действительно всплыла у сатирика через полвека, хотя на самом деле победителей и правда венчали сельдереем. :) Освобождение провинции Ахайи. 28 ноября 67 года Нерон вышел на середину стадиона Истмийских игр и объявил, что всей провинции Ахайе он дарует свободу, а своим судьям — значительные денежные награды. Своим актом Нерон нанес очередное оскорбление римскому сенату. Ахайя считалась сенатской провинцией, а не императорской. (С. Дуров. "Нерон или актер на сцене")