Я не вернусь.

Гарри уселся на край кровати Драко. Тот даже не шевельнулся – пришлось тряхнуть за плечо: – Вставай. Драко приоткрыл один глаз, чуть повернулся, но садиться не собирался, только натянул одеяло выше, пряча лицо. Он перехватил его поудобнее и просто придержал, не давая завалиться обратно на подушку. Получилось плохо – Малфой оказался тяжёлым, сонным и явно не желал сотрудничать, обмякая в руках, как мешок с картошкой. Через минуту его голова склонилась Гарри на плечо, и он засопел ровно, глубоко, с лёгким рычанием, как котёнок под лапой мамы кошки. Тёплое дыхание касалось шеи, светлые волосы щекотали щёку. Даже во сне выглядел напряжённым – брови сдвинуты, губы сжаты, будто он спорил с кем-то во сне, но сейчас, привалившись к Поттеру, он казался почти беззащитным подростком, а не наследником древнего рода. Рон, сидевший напротив, зевнул раз, другой, третий. Его точно так же с усилием подняли с постели и ввели в соседнюю комнату, все мыслительные процессы обходили его стороной. – Рональд, прекрати! Девушка уже успела привести шевелюру в порядок: волосы стянуты в тугой узел на затылке, рубашка застёгнута на все пуговицы и, конечно, на этот раз правильно. Только глаза выдавали усталость: красноватые белки, тени под нижними веками. Гермиона сидела на единственном уцелевшем стуле, сжимая пергамент, переданный той же совой чуть раньше. Сова на спинке неодобрительно ухнула, будто говорила: «Молодые люди, прекратите бардак», а может просто возмущалась тем, что ей не дали лакомство. За окном светало, дурмстрангское утро вползало в комнату серым, холодным светом, который не грел, а только подчёркивал тени. – Нам нужно решить, что писать Макгонагалл, – заговорила Гермиона тихо, но с той настойчивостью, которая не терпела возражений. – Она не отстанет, пока не получит внятного ответа. – Что мы ей скажем? – он перехватил Драко, чувствуя, как тот медленно сползает, и придержал его за плечо. – Правду? Что здесь кто-то убивает студентов, а подозрения падают на Малфоя? – Не всю правду, – она покачала головой, и узел на затылке качнулся. – Мы и сами её не знаем. Только то, что видели. – А видели мы, – Рон загнул палец, явно наслаждаясь моментом. – трупы, – Загнул ещё один. – Малфоя рядом с трупами, – Третий палец. – И какого-то придурка, который его задирает. Негусто. – Рональд, не упрощай. Гарри открыл рот, но не успел ответить – спящий заворочался. Повернул голову, что-то невнятно бормоча и его рука, расслабленная сном, вдруг поднялась и легла Гарри на щёку. Ладонь была тёплой, чуть влажной. – Нет, Ирис, – выдохнул блондин куда-то в чужую грудь, и голос был глухим, но отчётливым. – Не надо. Я не буду стоять в этой позе несколько часов. – Он нажал ладонью, отталкивая слишком настойчиво. – Убери от меня руки. – Малфой, – тихо позвал Гарри. Тот только нахмурился сильнее. – Он говорит во сне, – очевидно заметила Гермиона. Поттер попытался удержать Драко, прижать к себе, чтобы тот перестал елозить. Но Малфой, даже во сне, оказался упрям как сотня троллей. Он не унимался, наоборот, раззадорился: теперь обе его руки заметались в воздухе, обмахивая пространство вокруг, успевая задеть и оттолкнуть лицо Гарри раз, другой, третий. – Да стой ты, – шикнул Гарри, пытаясь перехватить его запястья. Драко не слушался. Бормотал что-то о том, что ему надоело, что Ирис не понимает слова «нет», что он не манекен. И вдруг его пальцы нащупали лицо Поттера: брови, переносицу, дужку очков и скользнули дальше, к губам. Гарри не успел ничего сделать как Драко засунул пальцы ему в рот. Гарри дёрнулся, издав горлом нечленораздельный звук – что-то среднее между мычанием и всхлипом. Рон перестал зевать и вытаращил глаза так, что они грозились выпасть. А Драко, всё ещё не открывая глаз, поморщился, пошевелил пальцами внутри и вдруг произнёс чётко, осознанно, будто действительно видел перед собой девушку: – Фу, Ирис, я залез рукой в твою палитру. Она отвратительна. Поменяй краски, они скользкие. Виновник моргнул. Раз. Два. Просыпаясь. Посмотрел на свою руку, на лицо Гарри, снова на руку. Пальцы всё ещё находились во рту Поттера, и по мере осознания происходящего его лицо менялось: сонное недоумение сменилось лёгкой тревогой, тревога – ужасом, ужас – омерзением. Гарри отодвинулся. Пальцы выскользнули и за ними потянулась тонкая, почти невесомая ниточка слюны. Гарри видел это как в замедленной съёмке, как из тех маггловских фильмов, что они иногда смотрели у Дурслей, когда дядя Вернон засыпал перед телевизором, а тётя Петунья, под тушей сына на коленках, вязала. Драко уставился на свою руку. На ниточку, которая всё ещё соединяла его пальцы с губами Гарри. На то, как она истончается, рвётся, падает на воротник Поттера. Лицо скривилось брезгливо, по-настоящему. Он осмотрел руку со всех сторон, поворачивая её, будто надеялся, что это страшный сон и сейчас он проснётся в холодном поту. Скривился ещё сильнее и прислонил пальцы к рубашке Гарри. – Эй! Драко вытер руку о ткань, тщательно, как счищал нечто несмываемо-грязное. Потом, для верности, провёл пальцами по волосам Поттера, добивая остатки. – Да что ты… Блондин уже вскочил с кровати и метнулся к раковине в углу – небольшой нише, где из стены торчала медная труба с краном. Гермиона прикрыла рот ладонью, возможно, чтобы не рассмеяться, ну или чтобы не закричать. Рон замер с открытым ртом, явно не зная, что сказать. – Ирис, – зашипела Гермиона, оказавшись рядом с Гарри быстрее, чем он успел моргнуть, и в этом шипении слышалось что-то почти торжествующее. – Краски, Гарри. Она художница. Пишет портрет. Драко говорит во сне про позы, про краски, про то, что не хочет стоять часами. А что, если… Она сделала паузу, переводя дыхание. Гарри будто ощущал, как в её голове щёлкают шестерёнки, выстраивая логические цепочки – одну за другой, быстрее, чем снитч выписывает кренделя над полем для квиддича. – Картина, Гарри. Понимаешь? В голове Поттера вспыхнуло воспоминание: Ирис, ночь у источников, её глаза, разглядывающие Драко как диковинный экспонат в музее. Как она склоняла голову то на один бок, то на другой, изучая его лицо, плечи, руки, как спрашивала о чём-то на своём художественном языке – о свете, о тенях, о том, как падает складка на рубашке. Тогда это показалось просто странностью девушки. Гарри посмотрел на неё и кивнул. Одно движение, почти незаметное. Лицо напротив озарилось улыбкой – такой яркой, такой искренней, что на секунду он увидел в ней ту девочку с первого курса, которая знала ответы на все вопросы и поднимала руку раньше, чем профессор успевал договорить. Но улыбка погасла так же быстро, как зажглась, потому что Драко выключил воду. Звякнул кран, и последние капли упали в раковину с тоскливым звуком. Гермиона отскочила, будто ничего не было. Села на стул, сложив руки на коленях, приняла самое невинное выражение лица, такое невинное, что оно само по себе было подозрительным. Вода стекала с пальцев блондина, капая на каменный пол. Посмотрел на троицу так, будто пытался понять, что произошло за те секунды, пока он отмывал руки от чужой слюны, в которую сам и залез. – Садись, – Гарри похлопал по кровати рядом с собой. – Нам нужно поговорить. – Я ничего не понимаю, – Рон наконец прикрыл рот и помотал головой, наверное действительно отгонял мыслительные процессы. – Совсем ничего. – Потом объясню, – отрезала Гермиона, не глядя на него. – Драко, слушай сюда. Ирис. Где и когда она тебя рисует? – Не понимаю, о чём ты. – Голос его звучал ровно, даже скучающе, но Гарри заметил, как дрогнул уголок губ. – Грейнджер, если тебе больше нечем заняться, кроме как выдумывать глупости… Не дав договорить он наклонился ближе, сделал вид, что разглядывает что-то за спиной слизеринца, может трещину на стене, старую, как сам замок, и заговорил тихо, только для двоих: – Она вчера искала тебя. Сказала что-то про твою голую задницу. И про то, что ты до сих пор не привык. Драко замер. Мышцы под рубашкой стали каменными – Гарри видел, как напряглись плечи, как свело спину. По спине, от самого копчика до линии роста волос, пробежала дрожь мелкая, едва заметная. Гарри видел это, ведь сидел слишком близко. – Не понимаю, о чём вы говорите. – Драко медленно поднял руку, принялся придирчиво разглядывать ногти, даже не подняв глаз. Гарри улыбнулся куда-то в стену, но сведя улыбку перевёл взгляд на Гермиону. Он был уверен, что между ними проходит невербальный диалог, что они слышат мысли друг друга. – Рональд, – сказала она голосом, в котором нежность мешалась с деловитостью, – а ты не мог бы попросить Карла устроить мне встречу с Ирис? А то я её почти никогда не вижу за едой, а нужно кое-что обсудить. По-девичьи. – Да, – тот понял к чему клонит подруга и подхватил мысль. – Я бы тоже хотел с ней поговорить. Спросить кое о чём. О том, что она говорила вчера вечером, интересно ведь. – Вы… – Драко дёрнулся, будто его ударили током. Пальцы, разглядывавшие ногти, сжались в кулак. – Вы не посмеете. Гермиона подняла бровь, будто в недоумении: – Не посмеем что? Поговорить с девушкой? Рон, ты слышишь? Малфой запрещает нам общаться с местными. – Я не запрещаю, просто… – Он осекся, сжал челюсть так, что желваки заходили. Рон переводил взгляд с одного на другого, явно не успевая за ходом мыслей, но чувствуя: происходит что-то важное. – Просто что? – мягко спросил Гарри. – Просто она рисует тебя голым, и ты не хочешь, чтобы мы об этом знали? – Она… – выдохнул Драко. – Это не то, что вы думаете. Он вскочил так резко, что Гарри едва успел отпрянуть, иначе получил бы локтем в челюсть. Глаза горели не тем ледяным огнём, которым он обычно прожигал собеседников, а загнанным, испуганным: – Я Поттеру сам покажу, а вам знать не обязательно! Уходите. Я хочу спать. Гермиона посмотрела на Гарри, тот кивнул, чуть заметно, одними глазами. Она поднялась вальяжно, будто у неё было всё время мира, разгладила несуществующие складки на одежде, подхватила Рона под руку и потянула к двери: – Идём, пусть отдыхают. Рон открыл рот, явно собирался возразить, но она уже тащила его к выходу, ловко обходя разбросанные вещи. На пороге Гермиона обернулась, улыбаясь слишком радостно для человека, который последнюю неделю жил в кошмаре из убийств и подозрений. Дверь закрылась. Гарри услышал, как хлопнула соседняя дверь. Щёлкнул замок. – Ну? – собственный голос прозвучал ровно, но внутри дрожало где-то в груди, под рёбрами. – Рассказывай. Подробно. Драко медленно повернулся. Румянец заливал не только скулы – он поднимался выше, касался висков, спускался к переносице, к мочкам ушей. В тусклом утреннем свете он казался больным, таким ярким был этот жар на коже. Молчал, но шагнул к кровати, отодвинул рукой ноги Гарри – грубовато, без церемоний и присел на корточки перед чемоданом. Тёмно-зелёная кожа, серебряные застёжки, герб Малфоев на боку: вычурный, с деревем и девизом, выгравированным тонкими буквами. Слишком красивый для суровых стен Дурмстранга. Его рука зависла в воздухе над замком, над серебряной защёлкой. Потом, решившись, щёлкнула, откинула крышку. Драко порылся внутри, перебирая вещи. Гарри увидел край родной школьной мантии, угол книги, что-то шерстяное, и достал один пергамент, размером с книжную страницу. Посмотрел на него, перевернул и протянул обратной стороной. Гарри взял и чуть не поперхнулся воздухом, вставшим в глотке. На него смотрел Драко. Глаза, скулы, губы – не просто лицо, а характер, настроение, момент. Линия плеча, изгиб шеи, тень от ключицы, которая ложилась точно так же, как сейчас, при этом свете. Карандаш, уголь, что-то ещё. Гарри не разбирался в художествах, но изображение было живым: дышало, смотрело, хмурилось. Второй лист – Драко сидит. Спиной к зрителю, но с поворотом головы через плечо, так что виден профиль – острый нос, сжатые губы. Свет падает сбоку, выхватывая линию позвоночника, тени на лопатках, край подбородка. Рисунок был почти чёрно-белым – только серая бумага и чёрный карандаш, но Гарри казалось, что он видит цвет. Третий – Драко стоит. Рука поднята, будто поправляет волосы – жест, который Гарри видел сотни раз. Мышцы плеча напряжены, таз чуть развёрнут, колено согнуто. Поза, в которой невозможно стоять долго, неудобная, неестественная. На рисунке она выглядела красивой. Гарри заметил, как побелели пальцы Малфоя, сжимающие край какого-то полотна –, самого большого листа, который он ещё не отдал. – Дай сюда. Драко сунул лист грубо, почти зло, так, что угол ударил по пальцам. И тут же, схватив первые три, принялся убирать обратно в чемодан, засовывая между рубашками, под свитер, куда подальше. Гарри перевёл взгляд на полотно. Сначала ничего не понял – только хаос линий, тени, перекрестья штрихов. Бумага была покрыта беспорядочными мазками, которые на первый взгляд не складывались ни во что. Он вертел лист так и эдак, приближал, отдалял. – Ближе к глазам не надо, – раздался голос Драко из-за чемодана. – Отодвинь. Гарри отодвинул – вытянул руку насколько смог, держа лист на расстоянии. Мазки поплыли, перестроились, собрались в тени, проступили очертания: Драко стоял в полный рост. Совершенно обнажённый. Рука протянута вперёд, на раскрытой ладони лежал фрукт – яблоко или груша, не разобрать, было смазано или специально сделано так. Свет падал сверху, высвечивая рёбра, ключицы, острые тазовые кости. Ни намёка на пошлость, только искусство, только линия и тень. – Это… – он просто не мог отвести взгляд. Голос сел, превратился в хрип. – Она тебя так нарисовала? – Да. – Крышка чемодана захлопнулась с глухим стуком, защёлки встали на свои места. Гарри снова посмотрел на картину. Теперь, когда он знал, на что смотреть, детали проступали одна за другой. Тонкие, почти невесомые штрихи там, где Ирис передавала текстуру кожи – на плечах, на животе, на бёдрах. Глубокие, жирные тени под рёбрами, в ложбинке между ключиц. Родинка на левом боку – он никогда её не замечал. И родинка, и линия позвоночника, и то, как свет падает на копчик – всё было на месте. Голова шла кругом. Слишком много за одно утро: сова, стол, пальцы во рту, картины, обнажённый Драко с фруктом. Но один вопрос бился настойчивее остальных, сверлил где-то в затылке, не давая покоя: – А тела? – спросил он прямо. Глядя в глаза. Без намёков, без подтекста. – Это твоих рук дело, Малфой? Скажи честно. Подбородок вздёрнулся слишком высоко – тот самый жест, когда Малфой смотрит на всех сверху вниз, даже если стоит ниже. Но сейчас под подбородком, на бледной коже шеи, всё ещё играл неровный, пятнистый румянец, это смягчало жест, делало его почти жалким, будто маленький мальчик пытается повторить за своим деловитым отцом. – Я же сказал, Поттер, это не я. – Хочешь сказать, ты случайно оказывался рядом с каждым телом? И тебя замечали совершенно случайно? Каждый раз? – внутри поднималось разочарование или отчаяние. Он сам не смог бы разобрать. Тот поднял светлую бровь, высоко и насмешливо: – Хочешь сказать, в Дурмстранге, где все ходят в одинаковых одеждах и выглядят сзади одинаково, нет ни одного другого блондина? – Он шагнул ближе, глаза сузились до щёлок. – Да запросто! Я уже показал тебе, где проводил вечера и ночи. И что я там делал. Большего не знаю, Поттер. Хочешь верить – верь. Хочешь нет. Твоё дело. Гарри посидел ещё минуту, глядя на его напряжённые плечи, на то, как вздымается и опадает рубашка на груди в такт дыханию. Потом встал и вышел. Коридор встретил утреннним холодом и тишиной, Гарри сделал полшага до соседней двери, постучал нетерпеливо костяшками, в такт пульсу и вошёл без ответа. Гермиона расхаживала по комнате. Взад-вперёд, как маятник. При каждом резком повороте её шевелюра взметалась, будто жила собственной жизнью, отделяясь от хозяйки. Рон сидел на кровати, прислонившись виском к стене. Глаза закрыты, рот приоткрыт, из уголка губ медленно надувался прозрачный пузырь и лопался, снова надуваясь в такт дыханию. Гарри сел на единственный жёсткий, неудобный, с расшатанной ножкой стул. Рассказал почти всё: про картины, но не про то, что на них, просто что они есть, что Ирис действительно пишет Драко, что этим он и занимался по вечерам и ночам, про других блондинов. Слова вылетали быстро, сбивчиво, как заклинания в бою. Гермиона слушала. Кивала. Ходила. Останавливалась. Снова ходила. Глаза её сузились, вероятно, она думала, собирала пазл. – Это многое объясняет, – сказала она наконец, останавливаясь у кровати. – Его поведение, исчезновения. То, что он оказывался рядом с телами… если он шёл от неё или к ней, это просто совпадение. Нехорошее, но совпадение. Значит, убийца кто-то другой. Кто-то, кто знает расписание Ирис или следит за Малфоем. – Не знаю. – Гарри грустно кивнул, сжав пальцы в замок. – Я напишу Макгонагалл. – Она уже тянулась к длинному, почти чистому, лежащему на постели пергаменту. – Объясню ситуацию, скажу что у Драко есть алиби и он не мог быть убийцей. Гарри смотрел на неё, на сосредоточенное лицо, на летающее перо, выводящее первые строчки, перевёл взгляд на Рона. Пузырь лопнул со звоном как капелька падающая на лист, парень дёрнулся, облизнулся и засопел дальше, даже не проснувшись. Гарри уже открыл рот, чтобы сказать что-то будничное про Хогвартс, но звук ударил в уши: грохот, глухой, тяжёлый, как если бы шкаф уронили на каменный пол. Звук был из соседней комнаты. Он подскочил. Не помня, как открыл дверь, как влетел в коридор, как распахнул свою комнату с такой силой, что ручка врезалась в стену, оставив дрожащий скрип дерева на петлях. Картина заставила сердце провалиться в желудок. Тот самый парень. Светловолосый, с цепким взглядом. Сидел верхом на Драко, придавив его к полу, колено впивалось в грудь. Гарри видел, как продавилась рубашка, как одна рука сжимала горло, пальцы вцепились в кадык, остриё палочки упиралось прямо в шею, в ямочку под подбородком. Драко задирал голову, открывал рот в попытке вдохнуть – беззвучно, как рыба на берегу. Он вцепился в парня, рванул, не думая о силе, о последствиях, только о том, чтобы убрать это тело с задыхающегося. Дёрнул, отбрасывая чужую тушу в сторону – она ударилась о кровать. – Пошёл ты! Гарри уже заламывал ему руки за спину, выкручивая так, что плечо норовило вылететь из сустава. Парень взвыл, но не успокоился: дёргался, вырывался, пытался брыкаться, задел Гарри по голени. Палочка вылетела из пальцев незнакомца, звякнула о камень, откатилась под кровать. Сова наблюдавшая за этим представлением вспорхнула крыльями, будто хотела похлопать в ладоши. – Petrificus Totalus! – голос подруги прозвучал резко, властно. Парень замер. Руки прижались к туловищу, ноги свело, он рухнул на пол деревянным истуканом, только глаза бешено вращались, полные ненависти. – Отпустите! – заорал он, насколько позволяли скованные челюсти. – Отпустите, вы, гриффиндорское отродье! Он убил моего друга! Он! Малфой сидел, прижавшись спиной к стене. На коже проступали синяки от пальцев, пять багровых пятен, которые уже начинали темнеть по краям. Дышал часто, мелко, видимо, не мог надышаться, грудная клетка ходила ходуном. Глаза всё ещё расширены, зрачки заполнили радужку, но в них уже появлялось что-то осмысленное – возвращение из темноты. – Мой друг, – парень не унимался. Слюни летели мелкими брызгами, на лбу вздулась вена. – Он просто проходил мимо! А этот… этот Пожиратель убил его! Вы все его покрываете! Трусливый Пожиратель, недоносок Малфой! Пожиратели не могут жить! Они должны гнить в Азкабане! А этот… этот тут разгуливает, строит из себя невинного… – Малфой, – тихо позвал Гарри, не оборачиваясь на проклятия. – Я в порядке, просто… дай минуту. В комнату уже входили. Крупные фигуры в красном, знакомые лица: суровые, обветренные северяне. Карл впереди – бородатый, спокойный, но глаза у него были холодными, как лёд, несмотря на их темный цвет. – Что здесь? – спросил он, глядя на скованного парня на полу. – Напал на Малфоя. Чуть не задушил. – Понял. – Карл посмотрел на шею Драко и его лицо стало ещё суровее. – Забираем. Северяне подхватили парня за плечи, за ноги, а он всё ещё что-то кричал про Пожирателей и убийц. Голос его затихал в коридоре, превращался в эхо, в ничто, дверь захлопнулась под собственным весом. Но не успели они перевести дыхание, как рог прозвучал. Гермиона вышла из комнаты, бросив на ходу: – Мы подождём вас. Шеренга строилась медленно. Люди жались друг к другу, перешёптывались, косились на британцев – инцидент уже облетел всю школу, обрастая слухами и домыслами. С неба падали снежинки. Крупные, пушистые, неторопливые. Кружились в медленном танце, оседая на плечи, на волосы, на ресницы. Гарри проводил одну взглядом – она опустилась на рукав его красного пальто и замерла, переливаясь синевой в утреннем свете и прежде чем исчезнуть, оставила крошечную каплю. Вышел Горнов. Гарри поймал себя на том, что внутри что-то дрогнуло. Всё-таки он скучал по этому: по железной уверенности этого человека; по грубому голосу, который не терпел возражений; по тому, что даже в этом кошмаре Горнов оставался скалой, о которую разбивались все сомнения. – Сегодня нашли ещё одно тело. – Поттеру показалось, что он говорил о погоде, а не о теле его же студента. – Я вызвал Министерство. Сегодня они будут здесь разбираться с каждым, – Пауза. – Свободны. – Уизли. Грейнджер. Поттер. Малфой. Вы первые. Через пятнадцать минут. В моём кабинете. – Рон уже сделал шаг в сторону, но замер услышав себя в списке на повинность. Пятнадцати минут хватило ровно на то, чтобы добраться до места и ни на что больше. Гарри не успел ни успокоиться, ни собраться с мыслями. Они шли по коридорам молча, как на казнь. Дверь открылась, пропуская их внутрь. В кабинете кроме Горнова стояли несколько человек в строгих чёрных мантиях, гладких, без единой складки – министерские. С теми самыми лицами, которые бывают только у инспекторов, привыкших задавать вопросы и получать ответы. Гарри узнал не всех, но одного точно: судья, тот самый, что вёл слушания по делу Малфоев после войны. Пожилой волшебник с острыми скулами и седыми висками. Сидел за столом, смотрел поверх очков, стёкла блеснули в свете свечей. Рыжий врезался Гарри в спину, скорее всего просто не заметил, что тот остановился на пороге. Дверь за ними закрылась с глухим стуком – их крышка гроба. – Разделитесь, – сказал один из министерских, не тратя времени на приветствия. – Будем опрашивать по одному. Их вывели в коридор. Гарри оказался у стены напротив двери, через которую то и дело заходили и выходили люди в чёрном. Гермиона стояла рядом, кусая губу. Рон переминался с ноги на ногу. Драко – чуть поодаль, прислонившись к стене, глядя в потолок. – Поттер, – позвали из-за двери. Он шагнул внутрь. В кабинете стало ещё теснее – воздух выкачали не менее. Министерские расселись вокруг стола: трое с одной стороны, двое с другой, Горнов стоял у окна и смотрел куда-то вдаль. На него смотрели пять пар глаз – изучающе, оценивающе. – Садитесь, мистер Поттер, – сказал тот, какой-то полный мужчина с жидкими усами. – Мы зададим несколько вопросов. Спрашивали конкретно, чётко, без воды. Гарри отвечал: про убийства, про то, что видел, про парня, который напал на Драко утром. Про то, что Драко всегда был рядом с ним или с Ирис – по вечерам, по ночам, в то время, когда происходили убийства. Про картины не сказал – только что у того есть алиби, и алиби это подтверждено человеком, который не имеет причин его покрывать. Министерские записывали. Кивали. Переглядывались между собой быстрыми, многозначительными взглядами. А потом пожилой волшебник из слушаний отложил перо, сдвинул очки на кончик носа и посмотрел на Гарри поверх стёкол: – Мистер Поттер, можете ли вы объяснить, почему ваш выбор пал на мистера Драко Люциуса Малфоя? Внутри него всё вдруг оборвалось, наверное он наступил на невидимую ступеньку лестницы, которой не было и в помине. – Когда у вас была возможность выбрать партнёра для путешествия по школам, – продолжил волшебник, наклоняясь вперёд. – Вы выбрали именно его. Почему? Гарри заставил себя выдохнуть собрав лицо в серьёзное выражение, которое надевал на пресс-конференции после войны, когда журналисты спрашивали про Тёмного Лорда и про то, как он его победил – спокойное, уверенное, ничего не выдающее. – Я… – голос предательски дрогнул, он откашлялся, прикрыв рот кулаком. – В детстве у меня сложилось ошибочное мнение о Драко Малфое. Мы были врагами, но после войны я увидел в нём потенциал для развития магических способностей. И он, в конце концов, мой друг. Слова прозвучали фальшиво. Даже для него самого. Слишком гладко, слишком правильно, как выученный урок. Но министерские, кажется, ничего не заметили или сделали вид. Пожилой волшебник коротко кивнул и уткнулся в свои записи. – Спасибо, мистер Поттер, можете идти. Следующей зашла Гермиона. Потом должен был быть Рон. Гарри стоял в коридоре и смотрел на дверь кабинета: тёмное дерево, медные ручки, табличка с именем. Гермиона вышла быстро – деловитая, собранная, с лёгким румянцем на щеках. Кивнула Гарри, мол, всё нормально и встала рядом, помогая подпирать стену. Рон задержался дольше – почти на десять минут. Когда вышел, лицо у него было красное, брови нахмурены так, будто его заставили решать сложнейшую арифметическую задачу или выслушивать лекцию профессора Снейпа о пользе чистокровных браков. – Спросили, почему я с Малфоем в одной команде, – буркнул он, подходя. Голос звучал обиженно. – Я сказал, что так сложилось. Они как-то странно переглянулись. Гермиона и Гарри переглянулись тоже, но промолчали. Дверь кабинета была закрыта уже двадцать минут. Может, полчаса. Гарри перестал засекать – время потеряло смысл, превратилось в липкую массу стряпни Дадли, когда он хотел порадовать мамочку на её день рождение. Он просто стоял и смотрел на тёмное дерево, за которым решалась чужая судьба. Когда дверь наконец открылась, все трое дёрнулись одновременно, каждый в своем темпе. Драко вышел медленно. Не сказал ни слова, просто прошёл мимо них, к лестнице, и начал спускаться не глядя под ноги, держась за стену. – Малфой, – Гарри догнал его в три шага, схватив за локоть. Парень не остановился, дёрнул рукой, пытаясь освободиться. – Малфой! – Гарри сжал сильнее, разворачивая его к себе. Драко поднял глаза, точь-в-точь как у человека, который перестал надеяться. – Что они тебе сказали? – То, что я и так знаю. Что на мне клеймо и моё слово ничего не стоит. Что если бы не вы трое: не твои показания, Поттер, не вопли Уизли, не логика Грейнджер, то меня бы уже посадили в Азкабан. – Он усмехнулся. – Сказали, что подозрения не сняты, а отложены. До выяснения. – Идём, – подруга тронула Гарри за локоть настойчиво. – Ему нужно побыть одному. Завтрак должен был быть по расписанию, по традиции, по всем законам Дурмстранга – шумный, с лязгом ложек и запахом каши. Но после утреннего объявления Горнова, после министерских допросов, после всего, что случилось, никто не вспоминал о еде и столы стояли пустыми. Гермиона склонилась над пергаментом – длинным, почти во всю поверхность дерева. Перо летало быстро, почти без остановок, она дописывала письмо Макгонагалл, не поднимая головы. Рядом, на столе, сидела сова, уставшая после долгого перелёта, она не улетела в совятню, а просто дремала, изредка вздрагивая во сне, перья топорщились и снова приглаживались. Из её маленького клюва вылетали крошечные пузырьки, они надувались, росли, лопались и снова появлялись. Гарри был уверен, что сова просто пародирует Уизли, который несколько часов назад сам пускал такие же пузырики, пока его друзья решали важные дела. Гарри сидел напротив, подперев голову рукой, и гладил сову по грудке мягкими, медленными движениями, от клюва к животу. Перья были мягкими, тёплыми, живыми. Птица не просыпалась, только довольно вздрагивала и сильнее нахохливалась, прижимаясь к пальцам. Рон спал, до этого, конечно, отнекивался и утверждал, что не хочет спать, но ранний подъем был против него. Он уронил голову на сложенные руки и дышал тяжело, с присвистом. Ему, в целом, было всё равно, где спать – лишь бы не допрашивали и не заставляли думать. Девушка дописывала последние строчки первого пергамента, когда напротив Гарри опустилась чья-то небольшая фигурка. Он поднял глаза.