Я не вернусь.

Драко Малфой плясал. Другого слова Гарри подобрать не смог бы. Тот метался по комнате, выписывая ногами такие кренделя, что позавидовал бы любой профессиональный танцор. Руки он зачем-то заломил за спину, и эта поза придавала его движениям сюрреалистичный, почти театральный вид. Лицо у него было красное, взмыленное, отросшие волосы разлохматились и прилипли к лицу, глаза горели бешенством, а губы кривились в гримасе, не сулящей ничего хорошего. На нём были только брюки – расстёгнутые, сползающие, надетые в спешке. – ...сдохни ты! Сдохни, отцепись, тварь мохнатая, я тебя в порошок сотру, я из твоей шкуры... Дальше шли эпитеты, которые Гарри даже в мыслях не повторял и явно не ожидал снова услышать такое от Слизеринского Принца. Причина бешенства обнаружилась на спине Драко. Там, вцепившись маленькими лапками прямо в голую кожу, висел детёныш кайпора. Маленький, меньше котёнка, лохматый до невозможности, с огромными жёлтыми глазищами, в которых читалось чистое детское счастье. В лапках он сжимал что-то блестящее и явно не собирался отпускать добычу. При каждом прыжке Драко детёныш радостно взвизгивал и сильнее вцеплялся в кожу, оставляя на ней красные полоски. Детёныш был счастлив, ведь он катался на живом, мечущемся Драко Люциусе Малфое, как на аттракционе. – Сидеть смирно! – он пытался дотянуться до спины, но в заломленном положении руки доставали только до лопаток, а кайпора сидел ниже. – Я сказал смирно! Кайпора не слушал. Он запищал от восторга и дёрнул лапкой, таща в пасть какую-то вещь. – Он мне штаны рвёт! – взвыл Драко, замечая Гарри в дверях. – Ты чего стоишь?! Сними его с меня, Поттер, быстро! Гарри моргнул. Ему очень, очень захотелось рассмеяться. В голос. До слёз. Упасть на пол и кататься, глядя, как гордость Слизерина, аристократ, чистюля и сноб, прыгает по комнате с детёнышем лесного духа на спине, в расстёгнутых штанах и дикими глазами. Он сдержался, почти. – Сними эту тварь с меня! Гарри шагнул в комнату, обходя Драко по дуге, чтобы не попасть под раздачу. Детёныш проводил его настороженным взглядом, сильнее вцепился в спину и что-то возмущённо запищал – явно воспринял чужака как конкурента за право кататься на Драко. – Он не хочет слезать, – констатировал Гарри, останавливаясь в шаге. – Я чувствую! – парень дёрнулся, и кайпора качнулся на его спине, как наездник на родео. – Сделай что-нибудь! Отвлеки его! Дай ему что-нибудь! У тебя есть еда? – Откуда у меня еда? – Ну найди! – Драко уже не орал, он скулил. – Поттер, я тебя умоляю, сними его, я всё прощу, я даже забуду, что ты Поттер, только убери его! Гарри задумался и сразу же всплыла одна мысль. – А что у него в лапках? – Пряжка от моих брюк! Он её оторвал и теперь... Он мне брюки испортил, эти штаны итальянские, я их... – Дай ему что-нибудь другое, – перебил Гарри. – Блестящее. Они кажется любят блестящее. – Что я ему дам?! У меня нет блестящего, кроме… – он осёкся, помолчал и медленно, с выражением глубочайшей внутренней борьбы, произнёс. – У меня есть запонки серебряные. Но я их не отдам, они фамильные, Поттер! – Ты хочешь до завтрака прыгать с кайпора на спине? – Гарри уже наблюдал только за духом, не обращая внимания на ворчавшего. Драко издал звук, средний между рычанием и всхлипом, и кивнул на тумбочку у кровати. Гарри открыл мешочек, доставая запонку – красивую, тяжёлую, с выгравированным змеем и протянул её детёнышу: маленькие жёлтые глаза уставились на запонку. Лапка с пряжкой разжалась – пряжка упала на пол со звоном. Две крошечные лапки потянулись к сокровищу, обхватили её, прижав к мохнатой груди. Детёныш сполз со спины Драко. Медленно, важно, как король, покидающий трон, он прошествовал к окну, уселся на подоконнике, оглянулся на них с выражением глубочайшего превосходства и принялся грызть запонку, довольно жмурясь. Драко поднял голову. Лицо у было красное, мокрое от пота, волосы стояли дыбом, на спине алели свежие царапины: – Если ты кому-нибудь расскажешь, я тебя убью. Не заклинанием. Своими руками. Медленно. – Я понял. – Я ненавижу это место, – Малфой опустил взгляд, дёрнулся, торопливо натянул брюки и застегнул их дрожащими пальцами. – Я ненавижу жару, ненавижу влажность. Я ненавижу тварей, которые лезут в трусы и в рукава. – Добро пожаловать в Кастелобрушо, – улыбнулся Гарри. Сам не понял, чему улыбается, утро вдруг перестало быть отвратительным. С подоконника донёсся довольный писк – детёныш догрыз запонку и теперь вылизывал лапки, глядя на них с нескрываемым любопытством. Взгляд у него был прицельный как у коллекционеров, наметивших следующий экспонат. Детёныш подполз ближе, протянул лапку и указал на вторую запонку, которая всё ещё лежала в мешочке на тумбочке. – Нет, – Драко показал ему средний палец. – Пошёл вон. Кайпора наклонил голову, подумал, спрыгнул с подоконника и деловито направился к выходу из комнаты. Из соседней комнаты тут же донёсся вопль Рона: – Ах ты мелкий гад! Отвали от моих трусов! Хотя бы с меня их не снимай! Крик оборвался так же внезапно, как начался, видимо, Рон побежал в погоню ну или сдался. Судя по опыту последних часов с момента прибытия, скорее второе. – Поттер, у тебя есть рубашка? Мою сожрали. Она висела на гамаке, а теперь там только клочья. Гарри вздохнул и поплёлся в соседнюю комнату за рубашкой. В коридоре, прямо напротив входа, сидел детёныш держа в лапках красные трусы со львами. Мохнатая морда сияла счастьем. – Поздравляю, хорошая добыча, – кайпора довольно пискнул в ответ и принялся натягивать трусы на голову. Смотрелось это так, будто он готовится к маскараду. Директор Бенедита Дораду стояла в центральном зале – огромном, просторном, уходящем ввысь на добрых три этажа. Золотые колонны, покрытые тончайшей резьбой в виде листьев папоротника и цветов какао, поддерживали ажурный потолок из тёмного дерева, который, однако, не преграждал путь свету. Стены здесь были не сплошными – широкие проёмы, лишённые стёкол и рам, открывали взору бескрайнее зелёное море джунглей. В просветах между листвой угадывались горные пики, подёрнутые синей дымкой, в отличие от Дурмстранга здесь была откровенная равнина, уходящая за горизонт тягучей волной. Воздух в зале был густым, насыщенным запахами сырой земли, разогретой коры и сладковатого цветочного нектара. Где-то в вышине стрекотали цикады, и этот непрерывный звук просачивался сквозь открытые арки, становясь частью здешней симфонии. – Доброе утро, – кивнула она, когда четвёрка подошла. Женщина обмахивалась веером из пальмовых листьев: широким, пёстрым, с незамысловатым орнаментом. Движения её были плавными, неторопливыми, словно она плыла в полуденной истоме. – Сегодня у вас экскурсия по школе, ваш гид – старшекурсница Лина Сантос. Она покажет вам основные помещения, расскажет о расписании и правилах. Прошу любить и жаловать. Она махнула веером, и из-за колонны вышла девушка. При свете прямых лучей солнца, которые золотистыми столбами падали сверху, она выглядела ещё более местной, чем могло показаться издалека. Кожа цвета тёмной меди, гладкая и словно бы отполированная тропическим солнцем. Волосы – горький шоколад, сделаный прямиком отсюда, собранные в тугой высокий хвост, настолько плотный, что не выбивалось ни единой прядки. Глаза такие тёмные, что зрачок сливался с радужкой. Одежду её составляла лёгкая накидка из тонкой почти просвечивающей ткани,цвета незрелого лайма, перехваченная на талии кожаным шнурком с бронзовыми подвесками. – Пошли, – она, не оглядываясь на новоприбывших, направилась к выходу, поступь была упругой, быстрой. – Обожаю тёплый приём, – процедил Драко сквозь зубы и шагнул следом. Сантос шагала по коридорам так, будто за ней гналась стая разъярённых эрклингов – присутствие четвёрки за её спиной было личным оскорблением. Коридоры Кастелобрушо не походили ни на каменные ущелья Хогвартса, ни на суровые переходы Дурмстранга и даже не на изящные, с ломаной в нескольких местах линией крыши и фигурным фасадом в стиле шатоэск, зданием Шармбатона . Стены здесь были сложены из необработанного известняка, который местами обвивали живые лианы, растения проникали прямо в кладку, свисали с потолка, образуя зелёные фестоны. Полы выложены терракотовой плиткой, от которой поднималось приятное тепло, видимо, магия или просто жаркое солнце прогревало камень насквозь. Вдоль стен там и тут попадались ниши с крошечными алтарями: фигурки ягуаров, пернатых змеев, глиняные чаши с дымящимися благовониями. Горьковатый, пряный дым щипал ноздри и оседал на языке привкусом корицы и перца. Гарри приходилось почти бежать, чтобы не отстать, а Рон, страдающий от духоты, уже через пять минут покрылся липким потом и тяжело дышал. Пот капал с висков, он размазывал соленые капли рукавом, но легче не становилось. Воздух стоял плотный, влажный и давил на грудь, словно мокрая простыня. – Держимся вместе, – тихо сказала Гермиона, когда Сантос вылетела в очередной коридор, даже не проверив, идут ли они. – Но, кажется, ей плевать. Впереди Драко, которому досталась участь идти сразу за Линой, демонстративно расправил плечи и поправил воротник рубашки Гарри, скорее всего услышав эти комментарии. – Это главный атриум, – слова падали через плечо. – Тут проходят общие сборы и праздники. Потолок, как видите, открытый. В сезон дождей мы натягиваем защитный полог, но кайпора всё равно умудряются просочиться и нагадить в суп. Она кивнула куда-то вверх, и Гарри задрал голову. Потолка действительно не было – только лёгкая сетка из растений, переплетённых так искусно, что они образовывали подобие решётки. На этой живой оплётке сидело с десяток мохнатых существ с длинными цепкими хвостами. Существа с интересом наблюдали за процессией, издавая тихое повизгивание и перешёптываясь на своём зверином языке. Глаза их светились в полумраке атриума, как десятки маленьких лампад – жёлтых, мердуа, померанцевых. Один из них, узнав Драко, радостно запищал и замахал лапкой. Драко сделал вид, что не заметил, но кончики ушей у него предательски порозовели. – Дальше у нас оранжереи, – Лина свернула в боковой коридор, даже не проверив, идут ли они. – Лучшие в Южной Америке. Если кто-то из вас интересуется Травологией, конечно. Хотя вы, европейцы, обычно предпочитаете теорию. Живые растения вас, кажется, пугают. Они уже понеслись в оранжерею, и это было не помещение. Это был кусок джунглей – настолько густой и буйный, что Гарри показалось, будто он снова оказался на улице, хотя школа в целом располагалась посреди них и не имела чётких границ. Воздух здесь был насыщеннее, приторнее – смесь прелых листьев, разлагающейся древесины и цветочного нектара ударяла в голову, заставляла слегка кружиться сознание. плющи толщиной в руку свешивались с потолка, переплетались в причудливые узоры, напоминающие письмена неизвестного языка. Пол утопал во мху – изумрудном, бархатистом, пружинящем под ногами, или это была плесень, но Гарри не решился проверять. В центре оранжереи возвышалось дерево с листьями размером с человеческий рост. Листья были мясистыми, тёмно-зелёными, с красноватыми прожилками, которые пульсировали, будто вены, перекачивающие густую царскую кровь. Ствол его покрывала кора цвета хаки, вся в наростах и бордовых шипах. – Это наша гордость, – в голосе Лины впервые проскользнуло что-то похожее на тепло. – Аньянга́-курусу. Цветёт раз в двадцать лет. Следующее цветение через два года. Если хотите посмотреть, как он ест – посмотрите в ваших европейских учебниках. Там, наверное, рисунки чьи-нибудь есть. – Ест? – Рон не обращал внимания на оскорбление, смотря на дерево с круглыми глазами. – Да, питается мелкими животными и не очень мелкими, если они достаточно глупы, чтобы залезть на ветки. Сок у него кислотосодержащий. Растворяет жертву за пару часов. Аньянга́-курусу качнул ветвями, и с них сорвалось несколько крупных листьев. Листья, не долетев до земли, расправились, как крылья, и, планируя, уселись на соседнее дерево. Одно из крылатых созданий спикировало почти к ногам рыжего, пошевелило краями, обнажая остренькие выросты, похожие на зубы, и замерло, будто принюхиваясь. Рон отпрыгнул, наступив на ногу Гермионе. – И листья тоже... того? – осторожно уточнил он, не сводя глаз с ближайшего листа, который явно сканировал его ботинки на предмет съедобности. – Опавшие листья становятся самостоятельными организмами, живут пару дней, потом умирают. Если успеют кого-то съесть за это время то откладывают споры. – Она посмотрела на Рона с кривой усмешкой, намекая, что он может быть следующим. – Цикл замкнут. Споры, кстати, очень живучие. Могут в коже прорасти. – Я не пойду туда. – А тебя никто и не зовёт, – отрезала Лина и спокойно пошла дальше, даже не замедлив шага. – Слушай, – Поттер догнал её в два прыжка, ухватив за локоть, Лина брезгливо дёрнулась, но не остановилась. – Я понимаю, что мы для тебя обуза, но могла бы хотя бы делать вид, что мы тут не просто так. Дипломатическая миссия, всё такое. Лина медленно повернулась, он ведь чуть не сшиб её с ног: – Дипломатическая миссия? Вы знаете, сколько таких миссий у нас было за последние два года? Семь. Семь групп из разных школ и все они вели себя одинаково: жаловались на жару, шарахались от местных тварей, пытались учить нас этикету и уезжали через месяц, не запомнив даже названия нашей школы. Никто из них не выучил ни слова на нашем языке, никто не попробовал понять нашу культуру. Вы просто приезжаете, отбываете номер и уезжаете. А мы остаёмся с ощущением, что были для вас декорацией. Джунглями на заднем плане ваших радуг. По пути дальше располагались вольеры на открытом воздухе – огромные загоны, уходящие вглубь деревьев, огороженные магическими барьерами. Барьеры слабо мерцали в воздухе – переливчатая дымка, похожая на мираж, и сквозь них тянуло жаром: сухим, печным, обжигающим лицо, от которого сразу пересыхало в горле и глаза начинали слезиться. Драконы лежали в тени, лениво поводя хвостами, чешуя их отливала всеми металлами сразу и тёмной зеленью, сливаясь с листвой. Только один, помельче, с чешуёй цвета ржавчины и острым гребнем на спине, носился по периметру, пытаясь поймать какую-то крупную птицу. Птица – лимонно-жёлтая, с длинным хвостом, напоминающим шлейф, уворачивалась с наглостью снитча, каждый раз выскальзывая из пасти дракона в самый последний момент. Дракон злился всё сильнее: из его ноздрей вырывались струйки дыма, и воздух вокруг дрожал от глухого рычания. – Это бразильский короткорог, самый молодой. Три года. Ещё дурак, всё время носится. А вон те, – она указала на двух крупных, с длинными шеями и рогами, закрученными в спираль. – длиннорогие амазонские. Спокойные, если не злить. Кормим их раз в неделю, иначе жиреют и перестают летать и начинают проблемы искать на свои хвосты. Они вышли из оранжереи, и сопровождающая, наконец, сбавила шаг. Впереди, в конце коридора, слышался уже не просто гул, а вполне отчётливое многоголосье – лязг посуды, звонкие выкрики, чей-то раскатистый гогот. К запахам джунглей и благовоний примешивалось нечто новое, дразнящее, отчего у Гарри свело желудок. – А теперь рефейториу, – она махнула рукой в сторону двустворчатых дверей из тёмного, почти чёрного дерева, инкрустированных перламутровой крошкой. – Место, где вы будете жаловаться на остроту перца и тосковать по пудингам. Двери распахнулись, и Кастелобрушо открылось с новой, прежде невиданной стороны. В отличие от торжественного холла, рефейториу напоминал огромную беседку, вписанную в дебри. Потолка здесь тоже не было – лишь частый переплёт деревянных балок, покрытых резьбой, сквозь которые сочился приглушённый зелёный свет. По балкам вились цветы, и их крупные шафрановые и лаймовые соцветия, словно живые светильники, источали слабое золотистое свечение и терпкий аромат, перебивающий сырость. Стены рефейториу наполовину состояли из резных деревянных панелей цвета выдержанного красного дерева, наполовину – из открытых проёмов, за которыми тут же начинался буйный подлесок. Казалось, само здание врастало в землю, не имея с ней чёткой границы. Гарри сразу обратил внимание на столы. Они не были похожи на привычные длинные прошлых школ. Здесь царило разнообразие: в центре помещения, под самым высоким переплётом балок, тянулся длинный, массивный стол из цельного куска дерева – настолько старого, что его поверхность, отполированная тысячами локтей, переливалась в свете тёмными, янтарными прожилками. Вдоль стен, на некотором возвышении, стояли маленькие круглые столики, окружённые плетёными креслами. Но самым удивительным было то, что у дальних проёмов, там, где пол переходил в траву, студенты расположились прямо на земле: на пёстрых тканых циновках, какие-то поджав ноги по-турецки, какие-то вытянувшись на боку. На циновках стояли невысокие столики-подносы из плетеных сухих растений. Запахи здесь сплелись в единый, дурманящий хор. Острый, пряный дух жареного мяса с дымком переплетался с молочной сладостью кокоса и кисловатой свежестью лайма. Где-то пахло кориандром, чесноком и ещё чем-то незнакомым, обжигающим – перец чили, догадался Гарри, но не один, а с десяток разных оттенков: от травянистого до почти фруктового. К этому примешивался густой, землистый аромат варёной фасоли и лёгкая горчинка жареных орехов кешью. Раздаточные столы, накрытые белыми льняными скатертями, стояли у стены, и они действительно выглядели соблазнительно. Гарри заметил горки маленьких, румяных булочек – пан-де-кейшо как было написано на табличке, которые, судя по всему, только что вынули из печи: от них шёл пар и пахло расплавленным сыром. Рядом возвышались блюда с золотистыми лепёшками: плоскими, хрустящими, с присыпкой из крупной соли. В глубоких глиняных мисках, украшенных яркой глазурью, томилось что-то тушёное: куски мяса в густом тёмном соусе, с добавлением фасоли и каких-то незнакомых овощей, от которых исходил пряный, дразнящий аромат тмина и копчёной паприки. Были здесь и свежие фрукты – нарезанные толстыми дольками манго, папайя, гуава, ананас, они искрились каплями утренней росы. Отдельно стояли чаши с чем-то молочно-белым, присыпанным корицей, и тарелки с мелко рубленной зеленью, которую нужно было добавлять в блюда по вкусу. Студенты, одетые в лёгкие накидки всевозможных оттенков, разделённых по годам, не обращали на новоприбывших ни малейшего внимания. Они смеялись, переговаривались, передавали друг другу блюда. Гарри заметил, как двое парней, сидящих на циновках, что-то оживлённо обсуждали, макая лепёшки в маленькие пиалы с острым красным соусом. У противоположной стены компания девушек лениво потягивала что-то из глиняных кружек, и запах какао и корицы, донесшийся оттуда, заставил даже Драко, который всё это время хранил невозмутимое молчание, чуть заметно повернуть голову. Гарри сделал шаг к раздаточным столам и тут же ощутил, как тишина сползает по их спинам, как ледяная вода. Не та тишина, что бывает от уважения или любопытства – другая. Она сочилась из-за соседних столов, из-за плетёных кресел, с циновок, где сидели студенты. Никто не обернулся и это было хуже, чем если бы они уставились. Демонстративное, отточенное равнодушие. Будто четверо чужаков были не людьми, а мебелью, которую по ошибке занесли в рефейториу. Рон, поглощённый ароматами, ничего не замечал. Он уже тянулся к подносу с лепёшками, когда чья-то рука в длинном рукаве цвета увядшей листвы лениво отодвинула блюдо в сторону. – Для гостей тот стол, – голос принадлежал парню, который даже не повернул головы. Он сидел к ним спиной, широкоплечий, с выбритой на затылке полоской чёрных волос. – Если, конечно, вы умеете пользоваться руками. Рон замер с протянутой ладонью. Пальцы его сжались в кулак, но девушка уже тянула его за рукав к дальнему концу стола, где никого не было. – Не обращай внимания, мы здесь чужие. – Мы здесь дипломаты, – огрызнулся Рон, но послушно побрёл следом. Драко не проронил ни слова. Он двигался с той напряжённой, почти механической грацией, которая появлялась у него, когда он чувствовал себя в западне. Спина прямая, подбородок вздёрнут. Они прошли мимо группы девушек, сидящих на циновках. Те не прервали разговора, но одна из них – с густыми, сросшимися на переносице бровями и кожей цвета тёмной корицы медленно окинула Драко взглядом. С ног до головы. Потом перевела глаза на подругу и скривила губы в усмешке. – …жёлтый, как лишайник, – услышал Гарри обрывок фразы. – И волосы точно солома. Вторая девушка, с лицом, напоминающим деревянную маску, хмыкнула: – Глаза как у слепого ягуара. Они добрались до пустующего места у одного из маленьких круглых столов. Подошвы скользили по нагретой плитке, и Гарри вдруг осознал, что за несколько минут, пока они шли, никто из местных не уступил дорогу, не посторонился. Приходилось лавировать между спинками кресел, обходить циновки, и каждый раз кто-нибудь небрежно отставлял локоть или вытягивал ногу так, чтобы задеть. Рон взял глиняную, тяжёлую, покрытую глазурью цвета апельсиновой корки тарелку и принялся накладывать еду. Гермиона помогала ему, молча пододвигая блюда. Гарри взялся за плетёный поднос, чтобы отнести к столу и в этот момент кто-то с силой толкнул его в плечо. – Ой, извините, не заметил, – парень с длинными, заплетёнными в тонкую косичку волосами даже не посмотрел на гостя. Он шёл мимо с кружкой в руке, и лицо его выражало скуку. – Такие маленькие, их вообще трудно заметить, – Он отошёл на несколько шагов и что-то бросил через плечо своему спутнику, тот засмеялся. Он заметил, как исчезла одна из булочек пан-де-кейшо с их подноса, просто растворилась, пока он отвлёкся. Пальцы чьей-то ловкой руки или, может, магия утянули её прямо с тарелки. – Утащили, – констатировал Гарри тихо, оглядываясь. Но вокруг были только равнодушные спины. Никто не прятал улыбку, наверное, просто не считал нужным. Они уселись за стол. Круглый, грубый, из дерева, которое когда-то было, наверное, цвета слоновой кости, но от времени и влаги потемнело до оттенка старой охры. Стулья-качалки с высокими спинками, обтянутые пёстрой тканью, норовили отъехать назад, стоило лишь чуть навалиться. Рон чуть не опрокинулся, схватился за край столешницы и выругался сквозь зубы. – Сядьте нормально, – прошептала Гермиона, хотя сама сидела как на иголках. Гарри огляделся. Местные студенты не смотрели в их сторону слишком старательно, но краем глаза улавливал быстрые, колючие взгляды, которые тотчас отводились, стоило ему повернуть голову. Шёпот стихал, когда они приближались, и возобновлялся с новой силой, когда они проходили мимо. Драко взял с подноса маленькую пиалу с оранжевой кашицей, как выяснилось, это была такака, густая паста из корня маниоки с креветками и острым перцем. Он поднёс ложку к губам, но в последний момент замер. Гарри проследил за его взглядом. На соседней циновке, всего в трёх шагах, девушка с гладкими, как полированное дерево, волосами и широкими скулами смотрела прямо на Драко. В её глазах не было ни злобы, ни любопытства – только брезгливость. Она медленно поднесла к губам кусочек манго, откусила, не отводя взгляда, и сказала что-то подруге, сидевшей рядом. Рон, напротив, набросился на еду с яростным аппетитом человека, которому всё равно, что о нём думают. Он откусил от лепёшки, та хрустнула, рассыпалась тёплыми, маслянистыми крошками. Прожевал, зажмурился от удовольствия и тут же сунул в рот кусок булочки пан-де-кейшо. Она таяла на языке, оставляя после себя сырную, чуть солоноватую нежность. – Боже, – выдохнул он с набитым ртом. – Это... это... – Жуй, – отрезала Гермиона, но сама уже накладывала себе тушёное мясо из глиняной миски. Гарри взял себе фруктов: дольки манго, папайю, гуаву. Манго было приторным, с медовой ноткой, папайя – нежной, чуть с горчинкой, гуава – терпкой, с хрустящими семечками, которые щекотали язык. Он ел и чувствовал, как к нему возвращаются силы, утраченные в душных коридорах. Но каждый укус омрачался взглядами, которые продолжали жечь затылок. Попробовал он и молочно-белую массу из чаши – оказалось, рисовый пудинг на кокосовом молоке, с корицей и гвоздикой. Сладкий, густой, он напоминал о чём-то домашнем, хотя Гарри не мог припомнить, когда в последний раз ел что-то подобное. Но едва он потянулся за второй ложкой, как чья-то тень упала на стол. Парень с косичкой, тот самый, что толкнул его у раздачи, стоял рядом, лениво перекатывая во рту зубочистку: – Вам не кажется, что вы сели не на свои места? – Здесь нет своих мест, – ответила Гермиона твёрдо. – Нам сказали, можно где угодно. – Можно, но за этим столом ест семикурсница Летисия. А она не любит, когда за её столом сидят… – он сделал паузу, подыскивая слово, – непонятно кто. Он усмехнулся и отошёл, не дожидаясь ответа. Девушка, которую он назвал Летисией, сидела через три стола и даже не взглянула в их сторону. Просто жевала свою лепёшку, покачивая ногой в сандалии из сыромятной кожи. Драко всё это время молчал. Он взял себе только ломтик ананаса – кислого, с терпкой сердцевиной и маленькую чашку с какао. Какао было густым, почти чёрным, с добавлением корицы и какого-то жгучего перца, от которого во рту оставалось долгое, тёплое послевкусие. Они доели в тишине. Рон, несмотря на всё, умял две тарелки тушёного мяса, три лепёшки и горку булочек. Гермиона отодвинула от себя почти нетронутую тарелку с рисом – не понравилось, наверное, для неё было слишком остро. Гарри доел фрукты и допил сок из маракуйи – кислый, зернистый, ударивший в нёбо свежестью. Когда они встали из-за стола, никто не провожал их взглядами. Словно их и не было. Только когда они уже дошли до выхода, кто-то бросил вслед негромко, но отчётливо: – Надеюсь, подавятся. Рон резко обернулся, но лиц в толпе было слишком много. Девушка тут же схватила его за руку и потащила прочь. После завтрака их провели по этажам общежития, точнее, просто ткнули пальцем в сторону лестницы и оставили разбираться самим, основываясь на память. Лина растворилась в одном из коридоров ещё до того, как они вышли из рефейториу, бросив на прощание что-то невнятное про расписание, которое «сами найдёте на доске объявлений, если умеете читать по-португальски». Гарри привалился плечом к косяку, пропуская остальных вперёд. Рон, не дойдя двух шагов до комнаты, уже стянул с себя родную мантию и теперь стоял в одной рубашке, промокшей на спине. – Есть здесь где-нибудь душ? – подал голос Драко. Он стоял у дальней стены, не приближаясь к окну, словно боялся, что солнечный свет, проникающий сквозь проём, коснётся его кожи. Он уже успел расстегнуть верхние пуговицы рубашки, открывая шею и ключицы, и теперь воротник мятого льна топорщился, как крыло подбитой птицы. Они вышли в коридор и двинулись налево, туда, где из-за поворота доносился глухой шум воды и слышались голоса. Умывальная оказалась большой, почти квадратной комнатой с высоким потолком, открытым в небо. В центре, под самым проёмом, была выложена неглубокая каменная чаша вроде бассейна, но не для купания, а для стояния. Вода лилась сверху, из отверстий в деревянной решётке, падая тяжёлыми, упругими струями, которые разбивались о камень и разлетались мириадами брызг. Вдоль стен стояли деревянные скамьи с глиняными плошками, полными какой-то пахучей, маслянистой массы тёмно-зелёного цвета с крупинками. Гарри стянул через голову рубашку – ткань прилипла к телу, и пришлось приложить усилие, чтобы отодрать её от спины. Гермиона, прихватив кувшин с водой и полотенце, устроилась на скамье у дальней стены, отвернувшись к стене, давая им пространство, но оставаясь поблизости. Малфой зашёл в воду последним. Гарри, стоя под соседней струёй, покосился на него, вдруг заметив то, что раньше ускользало в полумраке комнат и суете переходов из школы в школу. Лицо слизеринца после сегодняшней экзекуции с экскурсией выглядело так, будто его наспех обожгло пламенем, не солнцем даже, а каким-то внутренним, лихорадочным жаром, который пробился сквозь обычную для него фарфоровую бледность. Кожа на скулах и переносице пошла неровными розовыми пятнами – там, где пот смешался с ультрафиолетом, оставив после себя раздражение, похожее на следы от ядовитого растения. Но под этой краснотой, там, где приливы и отливы загара ещё не коснулись – за ушами, у висков, на шее под воротником, по-прежнему лежала ровная, матовая белизна, словно первый снег, выпавший на ещё не остывшую землю. Он стоял под струями, закрыв глаза, запрокинув голову, и вода чуть прохладная, не ледяная, как в Дурмстранге, а облегчающе-освежающая, стекала по его лицу, собиралась в ложбинке над ключицами, срывалась с кончиков волос. Гарри не сразу понял, что в них изменилось. Привычная жёсткая, выверенная причёска – почти выбритые виски, короткий затылок, чёткие линии – осталась где-то там, в Хогвартсе. Здесь, под влажным дыханием тропиков, волосы его отросли на добрых пол ладони, потеряли прежнюю графичную строгость и теперь вились мягкими, непослушными прядями, которые вода прибивала ко лбу, а он то и дело откидывал их назад резким, уже, видимо, привычным движением. Светлые, но не льняные и не пепельные – скорее цвет старого, выбеленного солнцем дерева, с редкими, почти незаметными нитями более тёплого, золотистого оттенка, что проступали только под определённым углом, когда прядь намокала и темнела до густого, медового колера. Влажность сделала их объёмными – такими, что они больше не лежали гладким шлемом, а поднимались у корней, образуя мягкие волны, особенно на макушке и загривке, где отросшие пряди спускались, собираясь в свободные, небрежные локоны. Без выбритых висков и чёткой графики лицо Драко потеряло часть своей хищной, аристократичной остроты и приобрело что-то другое, почти юношеское. Скулы остались такими же высокими, подбородок упрямым, но смягчённые волной волосы и этот неровный, горячечный румянец на щеках делали его похожим не на наследника древнего рода, а на юношу с картины старых мастеров – чуть растрёпанного, уставшего, но всё ещё прекрасного той странной, необъяснимой красотой, которая не зависит ни от моды, ни от канонов. Ресницы – длинные, с лёгким изломом, слиплись от воды и казались почти серыми, хотя Гарри знал, что на свету они отливают светлой охрой. Когда Драко открыл глаза, а он открыл их внезапно, поймав чужой взгляд, Поттер увидел привычную серую радужку, но сейчас, в полумраке умывальной, при влажном блеске, она казалась не серебристой, как обычно, а глубокой, влажной, цвета мокрой гальки или осеннего неба перед затяжным дождём. Зрачки расширились, заполнив почти половину, и от этого взгляд стал мягче, рассеяннее. Вода стекала по его шее – длинной, тонкой, с чуть выступающим кадыком. На правой ключице, там, где воротник рубашки обычно скрывал кожу, выступила мелкая, едва заметная сеть сосудов то ли от жары, то ли от того, что Драко сдерживал раздражение весь день. – На что смотришь, Поттер? Они вышли из душа, когда солнце уже перевалило за полдень и джунгли застыли в знойной, липкой дрёме. Воздух, насыщенный влагой и ароматами цветущих лиан, оседал на коже липкой, невидимой плёнкой, но после прохладной воды дышалось легче. Гарри натянул чистое бельё и лёгкую футболку песочного цвета. Рон, морщась, натягивал свежую футболку, и каждый раз, когда воротник касался шеи, шипел сквозь зубы – кожа на загривке, обожжённая утренним солнцем, горела при малейшем прикосновении. Драко стоял у скамьи, спиной к остальным, и Гарри видел, как он осторожно, словно боясь причинить себе боль, натягивает на плечи тонкую льняную рубашку цвета слоновой кости – длинные рукава, несмотря на жару, высокий ворот. – В библиотеку я схожу одна, – Гермиона уже бодро застёгивала ремешок сумки на плече. – Вы меня только задержите. Встретимся, скажем, через час у квиддичного поля. Я слышала, там сейчас тренировка местной команды, можете посмотреть, а я пока почитаю. Она ушла быстрая, собранная, исчезнув за поворотом раньше, чем они успели возразить. Рон пожал плечами, сунул руки в карманы и побрёл к выходу. Квиддичное поле располагалось, по местным меркам, недалеко – всего в десяти минутах ходьбы от главного корпуса, если идти по тропинке, вырубленной в джунглях. Тропинка была узкой, петляющей, и по обе стороны от неё стена зелени стояла так плотно, что Гарри казалось, будто он идёт по коридору, у которого нет конца. Сверху доносился крик каких-то птиц – резкий, пронзительный, похожий на смех. Поле, когда они добрались до него, жило своей обычной, ничем не нарушаемой жизнью. Трибуны – не каменные, не деревянные, а встроенные прямо в кроны гигантских деревьев, окаймлявших поляну, представляли собой сеть деревянных настилов, укреплённых между толстыми ветвями. Платформы на разной высоте соединялись лестницами и канатными мостками, а самые верхние ярусы терялись в густой листве, откуда открывался вид на всё поле, как на ладони. Внизу, на траве, стояли скамейки для запасных игроков и судей, но настоящие зрители предпочитали тень, прохладу и высоту. Гарри забрался на средний ярус, туда, где ветви расходились особенно широко, образуя подобие просторной террасы. Рон плюхнулся рядом на грубо сколоченную скамью, но тут же вскочил – доски, нагретые солнцем, обожгли бёдра через тонкую ткань штанов. Драко поднялся следом, но садиться не стал. Он оглядел платформу, нашёл в углу, у самого ствола, место, где тень была гуще, там, где переплетение лиан и широких листьев создавало почти непроницаемый полог, и, не говоря ни слова, опустился на доски, прислонившись спиной к шершавой коре. – Дай мне что-нибудь почитать, – попросил он, обращаясь к Гермионе, которая как раз появилась на лестнице, сгибаясь под тяжестью стопки книг. Она взобралась на платформу, пыхтя, и сгрузила свою ношу рядом с Роном – тома в кожаных переплётах и потрёпанные свитки. – Что именно? – спросила она, вытирая лоб тыльной стороной ладони. – Что угодно. Лишь бы было на английском. Девушка порылась в стопке, извлекла откуда-то снизу тонкую брошюру в мягкой обложке – «Основы португальской грамматики для начинающих», и протянула просящему. – Это не учебник, – сказал он, покосившись на обложку. – Зато лёгкая и с картинками. Будешь лежать и учить буквы, полезнее, чем просто сидеть и плавиться. Драко взял брошюру с таким видом, будто ему вручили смертельный приговор, но возражать не стал. Внизу, на поле, уже разминались игроки. Гарри насчитал двенадцать человек – все в лёгких, ярко-жёлтых накидках с зелёной окантовкой, все смуглые, черноволосые, стремительные. Они летали низко, почти над самой травой, отрабатывая пасы и резкие развороты, и Гарри почувствовал, как внутри привычно заныло – по мётлам, по скорости, по тому особенному, ни с чем не сравнимому чувству свободы, когда ветер свистит в ушах и мир сужается до одной лишь цели. – Смотри, как они передают! – Рон, позабыв про обожжённую шею, сидел на самом краю платформы, свёсив ноги, и следил за каждым движением игроков. – Это же… это же «волна», да? Та самая, которую придумали в австралийской сборной? Солнце, пробивавшееся сквозь листву, било прямо в глаза, и Поттер отодвинулся глубже в тень. Его смуглая кожа – не такая тёмная, как у местных, но всё же более устойчивая к южному солнцу, чем у Рона или Драко, пока держалась приемлемо, но макушка, прикрытая вороньим гнездом, пекла невыносимо. Драко между тем устроился с комфортом, которого, казалось, не могла дать эта шаткая, грубая платформа. Лёг, положив раскрытую брошюру на лицо, так, чтобы переплёт прикрывал нос и щёки, оставляя только подбородок и глаза, которые он, впрочем, тут же закрыл. Гермиона, устроившись на другом конце платформы, поджала ноги по-турецки, уже полностью ушла в свои занятия. Перед ней лежали раскрытые книги: одна на португальском, с картинками и схемами, другая – тетрадь с записями, куда она старательным почерком выводила буквы, непривычные для латиницы. Она шевелила губами, повторяя про себя звуки, и иногда поднимала голову, чтобы свериться с произношением по учебнику. – Я лучше выучу язык жестов, – Рон все-таки заметил, как его подруга старательно изучает язык. – Покажу им кукиш и все дела. Драко, который, казалось, спал под своей брошюрой, вдруг подал голос: – Ты хоть знаешь, что в Бразилии кукиш это не оскорбление, а приглашение к дружескому общению? Или ты готов к новым знакомствам? Рон замер, вероятно, не зная, верить или нет. Гермиона прыснула, прикрыв рот рукой: – Не слушай его, Рон. Он шутит. – Я абсолютно серьёзен. Местные жители считают этот жест символом удачи. Так что если ты хочешь завести друзей – дерзай. Рон задумался, потом показал Драко кукиш уже чисто машинально, и тут же отдёрнул руку: – Ты меня наёбываешь. – Конечно, – в голосе Драко слышалась лёгкая, почти незлая усмешка. – Но ты уже повёлся. Что с тобой и требовалось доказать. Гарри, который всё это время следил за игрой, вдруг заметил, как один из игроков сделал невероятный пике, почти касаясь земли, и на полной скорости выхватил снитч из-под носа вратаря. Трибуны, даже почти пустые, взорвались криками – несколько десятков местных студентов, что сидели на верхних ярусах, засвистели, заулюлюкали. – Жук! – Рон указывал пальцем вверх, где по ветке, перебирая длинными лапками, бежал крупный, почти с ладонь, жук цвета языков огня. На спине его алел хитиновый узор, похожий на глаз, и длинные, тонкие усики извивались, как плети. – Мерзость! Драко, который до этого глядел на происходящее с ленивым презрением, вдруг напрягся. Жук тут же направился к нему и уполз в щель между корой дерева, опасность миновала, но блондин уже успел отойти на максимальное расстояние от того места. Они вернулись в школу, когда солнце уже скрылось за горизонтом, и джунгли погрузились в фиолетово-синие сумерки, воздух стал слегка прохладнее и дышалось легче. Гарри задержался в проёме, пропуская остальных. В комнате было душно, но в открытые окна тянуло ночной прохладой, и он, устроившись в соседнем гамаке от рыжего, долго слушал, как за стенами шумят джунгли, снова взорвавшиеся ночной какофонией, как Рон ворочается, пытаясь устроиться поудобнее. Из коридора донёсся шорох. Кто-то маленький и мохнатый прошмыгнул мимо их проёма, таща в лапках чей-то носок. Лапки дробно стучали по полу, и этот звук был почти ритмичным, будто кайпора танцевал свою ночную партию. – Надеюсь, это не мой, – сонно пробормотал сосед. – Если твой – утром найдёшь на дереве рядом с трусами. Гарри закрыл глаза. Где-то за стеной, в отдельной комнате, Малфой, наверное, снова проверял, не забрался ли кто в его постель. Кайпора, скорее всего, ждали своего часа. А джунгли дышали как огромный зверь, которому нет дела до того, что где-то там четверо чужаков пытаются уснуть под его оркестр. Провалился в сон, полный липких, бесформенных видений: то ли сироп стекал по позвоночнику, то ли чьи-то жаркие ладони сжимали грудную клетку, то ли сама бразильская ночь забралась под полог и душила его. Гарри снилось что-то липкое и сладкое то ли манго, переспевшее до состояния киселя, то ли карамель, которую тянут на магловских кухнях, приторной, сводящей зубы. Он ворочался в гамаке, путался в простыне, и сквозь сон чувствовал, как по голени ползёт что-то многолапое, но сон был сильнее, он утягивал обратно, в туманное, жаркое марево. А потом вой расщепил ночь. Дикий, гортанный, настолько низкий, что он не столько слышался, сколько ощущался внутренностями – желудок сжался в комок, лёгкие опустели, сердце пропустило удар и забилось в горле, часто, мелко, как колибри. Вой шёл отовсюду и казалось, что огромному зверю наступили на хвост, и этот зверь – сама школа, сама гора, сам влажный бразильский вечер. Гарри подбросило на месте. Сел, ударившись головой о перекладину гамака, и рухнул на циновку, запутавшись в пологе. Рука сама нашарила очки на этажерке и, видимо, они упали, пришлось щупать по полу, по гладким, едва прохладным плиткам, по ворсу циновки, пока пальцы не нащупали дужку. Вой стих так же внезапно, как начался, оставив после себя только гул в ушах и тяжелую, давящую тишину. В этой тишине слышно было, как Рон на соседнем гамаке матерится сквозь зубы – негромко, но с чувством, как Гермиона где-то в своей комнате пытается отыскать свою обувь, а за стеной, в соседней комнате, Драко коротко выдыхает что-то непечатное. Топот. Десятки босых ног, шлёпающих по нагретой за день плитке так звонко и торопливо. Хлопанье пологов – ткань бьётся о деревянные перекладины. Голоса – обрывки португальской речи, которую зелье перевода превращает в бессвязную кашу из междометий, проклятий и команд, наложенных друг на друга: – …опять этот чёртов вой! – …где мои штан… –…бегом, а то всё остынет. Гарри натянул вчерашние штаны: мятые, ещё хранящие влажность вчерашнего пота, накинул рубашку, не застёгивая, и вывалился в коридор. И тут же, на полном ходу, врезался в кого-то плечом. Лина Сантос стояла перед ним, прижав к груди стопку одежды. Её лицо в полумраке казалось вырезанным из тёмного дерева – гладкие скулы, плотно сжатые губы, ноздри, чуть раздутые от сдерживаемого раздражения. Она не упала, только качнулась, перенеся вес на другую ногу, и взгляд – чёрный, маслянистый упёрся в Гарри с той особенной, ледяной ненавистью, которую не высказать словами. Она разжала руки и одежда шлёпнулась на пол. Она не извинилась, не объяснила, не предложила помощи. Просто смерила его взглядом и, развернувшись, ушла. – Бери и надевай, – из комнаты уже вынырнула Гермиона: взъерошенная, в пижаме, с растрепавшейся косой, которая съехала набок. – Не стоять же здесь. Гарри уже вышел из комнаты и прислонился к стене, ожидая друзей. Краем зрения он увидел движение и, обернувшись, впал в ступор: перед ним стоял Малфой, поправляющий новую одежду и эта одежда сидела на нём иначе. Слишком иначе. Чужо, оскорбительно, будто его нарядили в насмешку. Пала, накинутая на плечи, была цвета бразильской фуксии ядовитой, кричащей, от которой слезились глаза. Прямоугольный отрез тонкой, почти прозрачной ткани с прорезью для головы падал до середины бедра, и по краям его оторочивал плетёный шнур лимонно-жёлтого цвета, собранный на углах в длинные, пушистые кисточки. На спине и на груди, там, где ткань лежала ровнее, вышивка изображала стилизованные листья папоротника – ярко-зелёные, с медными прожилками, слишком живые, слишком буйные для сдержанного человека. Под палой – майка с квадратным вырезом, широкая, из того же дышащего материала, но цвета топлёного молока; она открывала ключицы, ложбинку на шее и эта простота выглядела почти неприличной. Короткие шорты, выше колена, оказались того же лимонно-жёлтого оттенка, что и шнуры, они облегали бёдра, не жали, но и не скрывали худобы, как бледны голени, никогда прежде не видевшие столько солнца. На поясе, там, где сходились углы палы, болталась связка тонких кожаных ремешков, унизанных глиняными шариками. При каждом движении они позвякивали, мягко, сухо, как перекатываемая в ладони галька. Сандалии он сбросил ну или просто не надел, оставив у порога – теперь пальцы вжимаются в нагретую плитку, и на правой щиколотке темнеет тонкий плетёный браслет с крошечной костяной фигуркой. На шее расположились несколько нитей мелких, пёстрых бусин: синих, зелёных, оранжевых. Они спадали на грудь, на ключицы, и этот, на первый взгляд, бессмысленный, детский убор смотрелся на нём как клеймо, как унижение над всем его родом, над всей его породистой, строгой, бело-серебряной эстетикой. Кисточки на углах палы бились о бёдра, шнуры хлопали по голым ногам, вышитые листья папоротника топорщились на плечах, и Гарри, глядя на это, вдруг остро, до тошноты, вспомнил Хогвартс: там Малфой носил идеально выглаженные мантии, строгие костюмы, серебряные запонки и галстуки с перекрещивающимися змеями. Там он был собран, выточен, как бюст. А здесь – растерянный, нелепый, в этих аляповатых тряпках. Волосы, влажные после сна, слегка вились непослушными прядями, падали на лоб; он то и дело смахивал их тыльной стороной ладони – резко, раздражённо, открывая покрасневшую от солнца кожу на скулах. И в этом жесте, таком привычном, таком человеческом, было что-то беспредельно родное – то, что не могла отнять никакая пала, никакие кисточки, никакая бразильская жара. Гарри хотел ободрить, пошутить, но только кивнул и отвернулся, делая вид, что разглядывает трещину на стене. Они втекли в рефейториу вместе с последними запоздалыми – теми, кто натягивал палы на ходу. Гарри сразу бросилось в глаза, как местные студенты, уже рассевшиеся по циновкам и деревянным скамьям, даже не повернули голов в сторону вошедшей четвёрки. Гермиона выбрала дальний угол, у самого выхода в джунгли, где дощатый пол переходил в траву и вились мелкие назойливые насекомые. Рон плюхнулся на циновку, поджав ноги, и сразу уставился на раздаточные столы, ломящиеся от яств. Гарри подошёл поближе, разглядывая снедь. В одном корытце дымилась мелкая, рассыпчатая крупа, пережаренная с кокосовой стружкой до золотистого, хрустящего состояния. Рядом – глиняные плошки с акараже: шариками из чёрной фасоли, обжаренными в пальмовом масле до цвета ржавчины, начинёнными пастой из креветок, острого перца и томатов. От них шёл пряный, дразнящий дух, от которого тут же начинала течь слюна и першило в горле. Тут же стояли чаши с ватапой – густой, почти литой похлёбкой из креветок, рыбы, кокосового молока и молотых орехов, заправленной специями. Цвет у неё был шафрановый, тяжёлый, маслянистый, а на поверхности плавали красные нарезаные кружки перца чили. Рон, не долго думая, зачерпнул тапиоку горстью и тут же зашипел, перебрасывая её с ладони на ладонь: крупа обжигала, пахла сладким маслом и кокосом. Гермиона наложила себе ватапы в глиняную плошку, отщипнула кусок лепёшки из маниоки – плоской, хрустящей, с привкусом дымка. Драко, морщась, взял только ломтик манго – сочный, оранжевый, с каплями сока на срезе, и отошёл к краю стола, встал так, чтобы спина была прикрыта колонной. Гарри набрал себе акараже и пунш из маракуйи – кислый, терпкий, с хрустящими семечками, которые скалились на зубах, как песок. Он уже подносил ложку ко рту, когда за соседней циновкой, где расположились пятеро местных юношей, раздался смех – негромкий, но нарочитый, рассчитанный на то, чтобы его услышали. Смеялся широкоплечий парень с заплетёнными в тонкие косички волосами. Его пала была киноварно-красной, а на шее болтались острые зубы какого-то зверя. Он не смотрел в их сторону, нет, он уставился в свою чашку с какао, но его приятели, сидевшие рядом, переглядывались и ухмылялись, то и дело стреляя взглядами в сторону Драко. – Желтолицый, – услышал Гарри. – Гляньте, он в нашей пале. Будто манго недозрелое, нацепили наряды с чужого плеча. Второй, с кожей цвета тёмного ироко и бритой головой, хмыкнул, отхлебнул из кружки что-то горячее и изрекал, не повышая голоса, но так, что каждый звук долетал до ушей приезжих: – Может, они думают, что яркие тряпки сделают их местными. Как хамелеоны, ей-богу. Только хамелеон хотя бы умеет сливаться. Третий, самый молодой в лимонно-жёлтой пале, прыснул, прикрыв рот темной ладонью. Он указал глазами на Драко, на его палу, на бледные, выступающие ключицы, на влажные, вьющиеся пряди, которые никак не хотели лежать ровно: – Урод. Смотреть тошно. Гарри почувствовал, как внутри закипает что-то глухое, тяжёлое. Он сжал ложку так, что она слегка изогнулась. Но Драко даже не взглянул в ту сторону. Он стоял у колонны, откусывая от манго мелкими, аккуратными кусочками, жевал с таким видом, будто вокруг не было ни души. Парни перешучивались, жевали лепёшки, макали их в острый соус цвета запёкшейся крови. Их смех звенел, растекался по залу и другие местные то тут, то там подхватывали его, хотя, может быть, и не слышали самих слов – но сам тон, передавался как вирус. Завтрак тянулся бесконечно. Они ели молча, терпеливо, не поднимая глаз. Они поднялись, почти одновременно и двинулись к выходу, не глядя по сторонам. Спины их были прямыми, шаги – твёрдыми, и только кисточки на палах хлопали по бёдрам, как маленькие, бессильные плётки. Занятие проходило в одной из открытых галерей верхнего яруса, где теплый ветер свободно гулял между каменных столбов, а вместо стен висели только редкие, колышущиеся занавеси из бус. Профессор – сухой, смуглый старик с лицом, изрезанным морщинами, как старая кора, задавал вопросы по истории местной магии. Приезжие сидели на циновках в глубине: Рон клевал носом, Гермиона что-то записывала на полях учебника, а Драко изучал потолок с таким видом, будто надеялся увидеть там ответы на все вопросы мироздания. – Мистер Поттер, подойдите, пожалуйста. Я хочу показать вам кое-что на карте. Гарри поднялся, проходя мимо развалившихся местных студентов, которые даже не потрудились убрать ноги – пришлось перешагивать. У карты – огромного пергамента, разложенного на низком столе, он склонился, слушая объяснения профессора о древних торговых путях, соединявших Кастелобрушо с империей инков. Голос старика лился ровно, монотонно, слова накладывались на слова, и Гарри уже начал терять нить, когда сзади донёсся сначала приглушённый смех, шорох, а затем плеск. Жидкий, увесистый, сочный. Он обернулся. Малфой стоял у своего места весь мокрый. С волос стекала густая, желтоватая жидкость. Она текла по лбу, заливая глаза, по переносице, щекам, пропитывала тонкую ткань майки, оставляя на бледной коже жёлтые разводы. Кисточки на углах палы обвисли, слиплись в мокрые, жалкие сосульки. На плече, там, где ткань намокла сильнее всего, плавал размокший кусок лепёшки. Тот не двигался, вероятно, шокированный. Только очень медленно поднёс руку к лицу, провёл по глазам, смахивая гадость, и уставился на свои пальцы – жёлтые, блестящие, с каплями, стекающими на локти. Рядом с ним, чуть поодаль, стоял местный парень. В руках у него была пустая глиняная миска, из которой он только что, судя по всему, выплеснул содержимое. Лицо его расплывалось в довольной, наглой ухмылке, даже не думал прятаться, стоял, уперев руки в бока – наслаждался зрелищем. Рон, сидевший рядом с Драко, дёрнулся первым. Он вскочил с циновки, отряхиваясь от капель, что долетели и до него и его лицо налилось той густой, кипящей краснотой, которая предвещала взрыв. Кинулся в сторону обидчика, сжав кулаки, и Гарри уже переводя взгляд представил, как тяжёлый кулак врезается в наглую физиономию. Но перед местным стояла Грейнджер, вытянувшая свою руку с палочкой чётко ему в переносицу. По лицу парня, по его наглой, ещё секунду назад торжествующей физиономии, уже текла алая, густая кровь. Сочилось из ноздри, струйка услужливо огибала уголок рта и падала на ткань, где кровь становилась почти незаметной, только влажный, тёмный отпечаток выдавал её присутствие. Его руки, ещё секунду назад расслабленно положенные на бока туловища, теперь замерли в воздухе – он явно не ожидал, что его ударят. И уж тем более не ожидал, что это сделает девчонка-иностранка, которая до этого дня только и делала, что писала в блокнот и молча сносила насмешки. Тишина в стояла такая, что было слышно, как капает жидкость с волос Драко на пол и как где-то далеко в джунглях перекликаются птицы. Никто не шевелился. Никто не дышал. – Ещё раз тронешь его, – Гермиона чуть наклонила голову, нацеливая палочку точнее – прямо в зрачок. – Я тебя в корень превращу. В пальмовый. Будешь стоять и радовать глаз приезжих. Тот не заставил себя ждать. Попятился, споткнулся о чью-то ногу, развернулся и почти побежал к выходу, прижимая ладонь к разбитому носу, из которого всё ещё текла кровь. Гермиона опустила палочку, рука её дрожала – мелко, часто, как у человека, который только что сделал что-то непоправимое. Посмотрела на свои пальцы, на порозовевшие костяшки, на царапину на кулаке, должно быть, от чьего-то зуба или застёжки. Их вышвырнули из кабинета быстро. Профессор не повысил голоса, лишь махнул рукой в сторону арки. Жест получился брезгливым, словно он отряхивал ладонь от приставшей грязи. День пронёсся, как разорванная в клочья лента – не поймёшь, где начало, где середина, где конец. После выходки в классе время словно сплющилось, утратило упругость. Гарри помнил, как они вернулись в комнату, как Драко стоял под душем, смывая с себя жёлтую гадость, как вода стекала по его бледным лопаткам и исчезала в стоках, унося с собой и унижение, и грязь. А потом начались уроки, точнее, не начались, а просто навалились. Кабинет сменялся кабинетом. Везде было душно. Воздух стоял плотный, насыщенный запахами разогретой магией пыли, сушёных трав, чужого пота и цветочных масел. Пот тек по спине тонкими, нестерпимо щекотными ручейками, заставляя ёрзать на месте. Ткань прилипала к лопаткам, к груди, и каждый раз, когда он отрывал её от себя, она издавала тихий, мокрый звук. Профессора сменяли друг друга – смуглые, говорливые, с жестами, широкими, как крылья местных птиц. Их голоса лились ровно, монотонно, и Гарри почти не разбирал слов, смысл ускользал, таял, не успевая осесть в голове. Он сидел, положив подбородок на сцепленные пальцы, и смотрел на трещину в стене, на ползущего по ней муравья, на игру солнечных бликов на потолке. Время от времени он ловил себя на том, что не помнит, о чём говорили десять минут назад. Гермиона, сидевшая справа, что-то строчила в пергаменте – быстро, нервно, и её перо скрипело как писк пойманной мыши. Уизли, сидящий за ней, клевал носом: его веки тяжелели, голова падала на грудь, потом рывком поднималась, и он моргал, делая вид, что внимательно слушает. В перерывах между занятиями они бродили по коридорам. Местные студенты расступались перед ними нехотя или вовсе не замечали – приходилось лавировать, обходить, протискиваться между спин, согнутых над учебниками. Кто-то толкнул плечом, кто-то сплюнул под ноги, кто-то бросил короткое, шипящее слово в след. Обед наступил незаметно – просто вдруг запахло едой, и ноги сами понесли к рефейториу, а после обеда снова уроки. Поттер поймал себя на том, что смотрит на доску и не видит ничего, кроме размытых линий. Глаза слипались, веки тяжелели, и он пару раз вздрагивал, чувствуя, как Гермиона тыкает его коленом в бедро. На одном из занятий Гарри почти уснул. Он слышал обрывки: «...ритуалы кетшуа...», «...пернатый змей...», «...кровь и какао...», но слова не складывались в картину. Когда прозвучал вой Гарри не сразу понял, что день закончился. Он сидел на скамье, уставившись в парту, и смотрел на царапины, оставленные чужими перьями. Рядом зашевелился Рон – потянулся, хрустнув позвоночником, и зевнул так громко, что несколько местных студентов обернулись. В коридорах сновали люди. Пары всех цветов мелькали перед глазами – лимонно-жёлтые, киноварно-красные, травянисто-зелёные, цвета индиго. Гарри брел по коридору, не разбирая дороги, и только когда ноги упёрлись в лестницу, понял, что пора наверх. После ужина они поднялись в комнату. Рон рухнул на свой гамак, даже не раздеваясь, и через минуту уже спал: рот приоткрыт, руки в разные стороны. Гарри стянул с себя пропитанную потом ткань, бросил её на гамак, и долго стоял у проема окна, впуская в комнату слабую ночную прохладу. Ветер, пахнущий сырой землёй и цветами, касался его лица, шеи, груди, смывая дневную духоту. За окном джунгли жили своей, невидимой жизнью: что-то ухало, пищало, стрекотало. Тело ныло, голова гудела, а перед внутренним взором всё ещё мелькали лица – профессора, студенты, Лина с её ледяным взглядом, парень с разбитым носом, вытирающий кровь рукавом. Но всё это было далеко, в другом мире, в другом времени.