Я не вернусь.

В выходные после первой полной недели в Кастелобрушо Драко проснулся от того, что за окном кто-то громко и радостно матерился – видимо, местные студенты уже вовсю наслаждались свободой. Он полежал ещё немного, глядя в потолок, на переплетение деревянных балок, где вчера вечером поселился толстый, мохнатый паук. Паук никуда не делся, только переполз ближе к стене и теперь сидел, поджав под себя длинные лапы, похожие на высохшие веточки. Утренний свет, пробивающийся сквозь листву, ложился на его брюшко тёплыми бликами. Они, умытые, бодрые и почти счастливые, вышли из школы и побрели по тропинке, уводящей вглубь джунглей. Драко плёлся последним, пряча лицо под палой, которая уже успела стать для него ненавистной униформой: ткань липла к шее, кисточки били по голым коленям, а вышитые листья папоротника на груди раздражали просто потому что они там были. Ветра не было и листва над головой висела неподвижно, как нарисованная на холсте. Воздух стоял тяжёлый, пропитанный запахами земли, цветущих лиан и чего-то сладковато-гнилостного, что доносилось спереди, вероятно от гниющих плодов, рассыпанных по земле. Четвёрка вышла из-за поворота, и деревья расступились, явив широкую, мутно-коричневую ленту реки. Вода здесь не текла, она двигалась медленно, лениво, как огромное, сытое животное, которое нежится на обжигающем солнце. Пахло от неё тиной, влажным песком и чем-то рыбным, терпким. Но дальше, за поворотом, слышался гул, похожий на потасовку: низкий, раскатистый, с всплесками и выкриками, которых у них уже было слишком много для прошедшей недели. На берегу было людно. Местные студенты в пёстрых палах, с накинутыми на плечи полотенцами, толпились у деревянного причала, доски его старые, выбеленные солнцем и ступнями, скрипели под босыми ногами. Там же, на воде, покачивались лодки – узкие, длинные, выдолбленные из цельных стволов деревьев. Смола, которой они были пропитаны, пахла дёгтем и этот запах перебивал даже речную сырость. Драко насчитал с десяток лодок. Некоторые уже отчалили и теперь кружили у берега, дожидаясь сигнала. Другие, пустые, лежали на песке вверх дном и их днища, покрытые затейливой резьбой, напоминали черепашьи панцири с треугольниками, зигзагами и круглыми, выкрашенными красным глазницами. Рон оживился мгновенно. Он шагнул к воде, не спрашивая разрешения, и Драко, сам не зная зачем, двинулся следом, наверное, просто чтоб не остаться в дураках. – Это каякинг, – Гермиона разглядывала табличку, прибитую к дереву, сверяясь с книгой в руках, похоже, она везде таскала словарь с собой. – По порогам, есть трассы для новичков, есть для продвинутых и запрещены боевые заклинания, разрешены щиты и ускоряющие чары. – Я хочу, – в голосе Рона не было сомнений. Драко скрестил руки на груди и приготовился наблюдать. Он знал, что будет дальше: местные не любят чужаков и не упустят случая унизить, оттолкнуть, сделать больно. Он ждал презрительных усмешек, ждал, как кто-нибудь из этих смуглых, черноволосых парней и девушек в ярких палах бросит короткое, колкое замечание и Рон, вспыльчивый, несдержанный, вцепится в него и всё закончится дракой, кровью и очередным выдворением. Но Рон не полез в драку. Подошёл к группе местных, вероятно спрашивая что-то. Парни переглянулись. Один из них высокий, с кожей цвета тёмного ироко и короткими, стоящими ёжиком волосами, окинул гостя взглядом и наконец кивнув и махнув рукой в сторону свободной лодки. Драко смотрел, как Рон, неуклюже переваливаясь, усаживается в узкое деревянное корыто, как берёт весло, слишком длинное для его роста, как пробует грести, сначала неловко, сбивчиво, а потом всё увереннее. Местный парень сел в соседний каяк, бросил короткую фразу через плечо, и Драко, к своему удивлению, уловил в ней не насмешку, а что-то похожее на одобрение. Лодки отчалили, вода вокруг них забурлила, закружилась воронками – начались пороги. Драко видел, как каяк Рона подбрасывает на волне, как он, чертыхаясь, выравнивает его, как весло в его руках вдруг начинает светиться слабым, голубоватым светом. Он не паниковал, а работал веслом размеренно, жёстко и его лицо, обычно такое открытое, читаемое, сейчас превратилось в маску сосредоточенной решимости. Пена летела во все стороны: брызги оседали на его пале, на руках, на лице. Гарри сидел на мху, в тени широкого дерева и смотрел не на реку, а куда-то в сторону. В его позе не было напряжения, не было желания присоединиться. Просто сидел, поджав одну ногу и чертил пальцем по земле какие-то незамысловатые узоры: круги, спирали, пересекающиеся линии. Гарри Поттер, который всегда лез вперёд, который не мог усидеть на месте и вечно искавший приключения на свою голову остался в стороне. Не рвался к воде, не спорил с местными, не доказывал никому, что он лучше, быстрее, сильнее, а просто сидел и ждал. Рон уже миновал самый опасный участок и его каяк выплыл на спокойную воду, где местный парень ждал его, лениво подгребая веслом. Они обменялись короткими фразами, конечно Драко не слышал, но видел, как Рон улыбается и расслабляются его плечи. Парень тут же оглянулся на берег и махнул рукой широко, по-свойски – звал их присоединиться. Девушка отрицательно покачала головой. Поттер не шевельнулся, только поднял голову, посмотрел на друга и уголки его губ дрогнули в лёгкой, полупечальной улыбке. Когда Драко вернулся в комнату перед обедом на кровати сидел кайпора. Маленький, не тот злополучный детёныш с первых дней, разодравший ему спину, а другой: с шерстью цвета грязного старого серебра, с глазами-бусинками, в которых поблёскивала насмешка. Сидел, сложив лапки на пузе и смотрел на него с выражением, которое можно было бы назвать оценивающим, если бы у мохнатых тварей вообще были какие-то выражения. – Чего тебе? – Малфой даже не пытался его прогнать. Какая-то тупая, вселенская усталость от всего происходящего делали его покладистым. Кайпора моргнул, вытянул что-то позади себя и протянул лапку. В ней была зажигалка какая-то магловская, дешёвая, в цветах этой страны и нарисованным попугаем. Драко даже не знал, откуда она взялась, наверное, из вещей местных. – Не надо. Кайпора наклонил голову, подумал и сунул зажигалку в пасть. Проглотил с таким видом, будто сделал одолжение. На обеде рыжий пошёл за добавкой фруктов, наступил на что-то мягкое в углу и из-под его ноги выскочила лапка: мохнатая, с ярко-красными пятнами на сочленениях, похожими на свежие ссадины, следом за лапкой вылезло всё остальное. Паук. Размером с хорошую тарелку, мохнатый – шерсть на нём была густая, рыжевато-бурая, с алыми полосами на брюшке, с мерзкими, блестящими глазами, которые смотрели сразу во все стороны и с таким видом, будто это Рон вторгся на его территорию, а не наоборот. Он замер, подняв передние лапки. – Что это?! – Уизли визжал, пятясь назад и сшибая по пути чью-то тарелку. – Что это, уберите это, пошёл прочь, я ненавижу эту страну! Паук, видимо, испугался не меньше и резво рванул в другую сторону, пересёк пол по диагонали со скоростью, неожиданной для такого туловища, и скрылся между лианами на стене. Щель была размером с ладонь, но паук в неё вошёл целиком. Рон ещё минуту стоял, тяжело дыша, пока друг не подошёл и не дёрнул его за рукав: – Кончай позориться, все смотрят. Мы и так не в их любимчиках. Драко устало ткнулся головой в ладони, уже мысленно отсчитывая дни до следующей школы. От его пальцев пахло рекой и той самой гнилостной сладостью, что преследовала их с утра, возможно, этот запах въелся в кожу намертво. После обеда, от которого во рту остался привкус пережаренного масла и чужих специй, они выбрались на воздух или, точнее, из одной духоты в другую, только чуть более подвижную. Солнце стояло в зените, и его лучи, пробиваясь сквозь полог джунглей, ложились на землю золотистыми, дрожащими пятнами. Драко сразу взмок: под палой, под майкой, под всем, что на нём было и противная испарина тут же привлекла москитов. Они вились над головой звенящими стайками и он то и дело отмахивался шлёпая себя по шее, по лбу, по оголённым предплечьям. Гермиона, которая после обеда куда-то запропастилась с книгой, нашлась на верхней террасе среди плетёных кресел. Она сидела, поджав под себя ноги и делала пометки на полях – разбирала очередной параграф местной истории. Рон, ещё не остывший после утреннего заплыва, бродил вокруг, задирал голову к кронам деревьев, разглядывал обезьян, которые с диким визгом перебрасывались плодами. Драко опустился в кресло, стоящее в самом тенистом углу и закрыл глаза. Он не спал, просто сидел, чувствуя, как по лицу ползут мурашки от слабого, едва уловимого теплого, но приятного ветерка. Всё что происходило последнюю неделю смешивалось в одну тошнотворную, липкую кашу, от которой хотелось забиться в угол, как паук из столовой и не высовываться. Он просидел так, наверное, с час. Рон и Гермиона ушли, но куда он не запомнил, да и не пытался. Когда он открыл глаза, на террасе было пусто, только где-то внизу, под настилом, возились ящерицы, шурша сухими листьями. Солнце сползло к западу и тени стали длиннее, синее, прохладнее. Драко поднялся, разминая затёкшую шею и побрёл в комнату. Там его ждал сюрприз: на его гамаке, свернувшись калачиком, спал кайпора. Он дышал ровно и мохнатый бок вздымался и опускался в такт какому-то внутреннему ритму. Рядом, на полу, валялась пустая упаковка из-под местных сладостей – дух успел обчистить чью-то сумку. Перед ужином успел заглянуть в умывальную – ополоснуть лицо, пригладить волосы. Вода была чуть тёплой, пахла той же травой и цвнтами, что и всегда. Стоял, закрыв глаза и чувствовал, как капли стекают по щекам, по подбородку, падают на грудь, на ключицы, где кожа всё ещё хранила розоватый след от ожогов. В рефейториу они пришли вчетвером. Местные студенты, как всегда, не смотрели в их сторону, только двое парней за соседним столом переглянулись и что-то хмыкнули, но Драко не разобрал о чем шла речь. Он уже перестал вслушиваться – всё равно все слова, что они бросали, были одного поля ягоды. Ужин тянулся бесконечно. Драко ковырял ложкой в тарелке, перекладывал куски мяса с места на место, но в рот почти не брал. В горле стоял ком, и еда не лезла. Пил воду тёплую, с привкусом глины и смотрел в проемы, за которыми джунгли медленно погружались в фиолетовые, густые сумерки. – Идём, – Гарри коснулся его локтя. – Завтра рано вставать. Драко кивнул и двинулся следом, вверх по лестнице, на свой этаж, в свою комнату, где на гамаке, свернувшись калачиком, вероятно, всё ещё спал кайпора. Скинул палу, повесил её на гамак, снял сандалии и лёг не раздеваясь – тело ныло по прохладе, голова гудела и где-то под рёбрами ныла тупая, ноющая боль, там, где сжималось всё, что он не мог высказать.