Я не вернусь.

Человек лежал на своей мягкой подстилке и уставился в потолок. Дух сидел на краю гамака и следил за ним. Этот двуногий был странный: непохожий на других. От него тянуло холодом и мятой – даже здесь, где всё вокруг дышало жарой, влагой и приторной сладостью цветов. Сегодня тот запах стал слабее, будто лед внутри человека потихоньку таял. Он лежал неподвижно, и дух чуял: что-то не так. Словно в сумке у здешних обитателей, когда из неё выскребли всё до последней крошки. Дух спрыгнул с гамака, бесшумно приземлился на четыре лапы и забрался на грудь к человеку – тот даже не дёрнулся. Дух потоптался, устраиваясь поудобнее, потом сел, сложил лапки на животе и принялся разглядывать бледное лицо. Человек моргнул. Глаза у него были серые, как речная галька в том ручье, где дух часто находил всякие блестящие штучки, но сегодня они выглядели совсем потускневшими. Человек произнёс что-то тихим голосом, без рычания, мягко. Тут дух вспомнил про свою находку: он отыскал её сегодня днём в одном месте, от которого пахло чем-то чужим и совсем не похожим на эту нору. Блестяшка была золотистой, с прозрачным камешком, и приятно холодила лапки. Дух вытащил её, ухватил двумя лапками и сунул прямо к самым губам человека. Человек взял блестяшку, повертел в пальцах. Его лицо чуть изменилось, но дух не умел разбираться в чужих мордах. Дух не понял сказанных слов человеком, но они прозвучали ласково. Ему стало приятно, но блестяшка, видимо, больше не требовалась – человек протянул её обратно. А раз так, можно слопать: дух разинул пасть, запихнул туда предмет, металл хрустел на зубах, как жук с крепким панцирем – вкусно. Дух сглотнул, довольно причмокнув. Он перебрался чуть выше по груди, распластался, прижимаясь всем телом к человеку. Шерсть встала дыбом, лапы разъехались в стороны. Тёплый человек, но внутри него прятался холод. Дух ощущал его животом, лапками, даже кончиком носа. Этот холод приятно пощипывал шкурку. Он зевнул, прикрыл глаза и засопел. Проснулся от того, что человек заворочался. Дух приоткрыл один глаз, а человек смотрел прямо на него и физиономия у него была странная. Он дотронулся пальцем до своей кожи, рядом с телом кайпора. Дух тут же распахнул оба глаза. Человек тут же замер, а потом приблизил палец к самой мордочке и палец оказался слишком близко. Дух не любил, когда его трогали без спроса, даже этого занятного двуногого. Он отодвинулся чуть-чуть, на половину ладони. Лицо человека дёрнулось и глаза стали круглыми, а потом злыми. Человек заговорил быстро, сердито, но дух уловил в голосе не рык, а скорее просьбу – так его сородичи выпрашивали блестяшки. Человек смотрел на него выжидающе, будто ждал ответа. Дух моргнул и медленно, осторожно подполз обратно, коснулся маленькой лапкой белого пальца. Холод вернулся. Слабый, едва ощутимый, но он был. Дух не понимал, как это работает, но ему нравилось: человек переставал пахнуть пустотой. Зевнул, показав острые зубки, и снова улёгся, растекшись по груди. Человек под ним выдохнул. А потом пришёл вой Гуары. Человек тут же приподнялся на локте, стараясь не потревожить духа, но тот уже сел, потянулся, выгнув спину колесом, и принялся умываться. Лапки забегали по мордочке быстро, счищая дремоту. Кайпора закончив умываться, отряхнулся и уселся, сложив лапки на пузе. Человек сказал что-то, вздохнул и вышел. Дух спрыгнул с мягкого места и потрусил по коридору. Лапки ступали почти бесшумно, только подушечки чуть липли к тёплой терракотовой плитке и небольшие коготочки слабо стукали по поверхности. За поворотом обнаружилась ниша, в ней валялась россыпь каких-то железок: винтики, погнутые скрепки, медная пуговица без ушка. Винтики пахли невкусно – ржавчиной и гнилью. А вот круглая штуковина с отверстиями по центру манила. Он поддел её коготком, подбросил в воздух, поймал и тут же сунул находку в пасть – металл легко поддался, расплющился о коренные зубки. Вкус был пресноватый, но сам процесс ему нравился. Впереди, за нишей, виднелся кусочек внутреннего дворика. Он любил этот дворик: там росли кусты с крупными цветами, а в тени под ними всегда можно было найти пару жирных тараканов и гусениц. Он выскочил на солнце и шёрстка тут же нагрелась, стала сухой и лёгкой. Дух чихнул от яркого света, зажмурился, а когда открыл глаза, заметил добычу: таракан сидел на каменной плите, шевелил усами и, кажется, тоже нежился на теплом солнышке. Дух припал к земле, кончик хвоста нервно дёргался. Рывок, один прыжок, второй и таракан захрустел на зубках – вкусный, сочный, с горчинкой. Он съел трёх таких тараканов и пару ленивых пушистых гусениц, напился из цветка в котором был питательный густой, скользкий сок и уселся на хвост – умыться после приятного завтрака. Дальше дух направился туда, где всегда были люди с летающими палками. Он протиснулся между кладок стены этой гигантской норы – щель была широкая, пузо не застряло. Поле нашёл по запаху: трава, нагретая солнцем и какой-то еще один неприятный солоноватый. Люди носились по воздуху, но он на них не смотрел. Лишь уселся в тени дерева, на мягком мху, и принялся вновь вылизывать лапки. Шерсть между пальчиками забилась пылью и мелкими камешками – пришлось доставать зубами. Когда солнце перестало печь и спустилось к макушкам деревьев, дух заскучал. Он побрёл обратно: через двор, через коридор, мимо закрытых пологов, из-за которых доносились голоса. Голоса были громкие, человеческие, ни одного знакомого. Дух ускорился, почти побежал, перепрыгивая через ступеньки лестницы. В убежище человека было тихо. Дух вспрыгнул на подоконник, свернулся клубком и уставился на деревья, где разбушевались его сородичи, делившие какой-то предмет. Солнце садилось и небо над джунглями стало густо-розовым. Дух ждал, конечно, иногда закрывал глаза, но тут же открывал. Где-то в общем пространстве послышались шаги, но не те – слишком громкие, слишком тяжёлые. Солнце уже в конец скрылось за деревьями. А он успел подремать, погонять ящерицу, съесть какую-то вкусную зелёную штучку и три раза погоняться за мохнатым многолапым чудищем, сидевшим наверху берлоги. Он сел на тряпку и заговорил. Долго, тихо, глядя на духа. Слова были чужие, но интонация – знакомая такая, словно он весь день гонялся за ящерицей и не смог ее поймать. Он спрыгнул с подоконника, подошёл, запрыгнул по лиане, свисающей со стены, и уселся рядом, глядя на человека снизу вверх. Человек, видимо ждал ждал и дух забрался на грудь, устроился поудобнее и закрыл глаза. Человек выдохнул, протянул руку и осторожно погладил его по мягкому боку. Дух засопел довольный данным раскладом. Громкий, резкий, колючий вой ворвался в сон. Дух вздрогнул еще краем сознания находясь во сне, но человек успел придержать его ладонью – не дал упасть. Женщина с коричневой шерстью на голове стояла в проходе и размахивала лапищами. Лицо у неё было красное, глаза злые. Она говорила быстро, тыкая пальцем в сторону человека. дух прижал уши – не нравилась ему эта особа. Человек ответил коротко, резко и дух уловил в его голосе ту же колючесть, что и у женщины. Они не дрались, но, вероятно, могли бы. Особа развернулась и ушла, а человек сидел на кровати, смотрел в ту сторону и наконец медленно, с расстановкой, выставил в сторону полога лапу. Не всю, а только один палец. Кайпора высунул голову из-за подушки. Он видел этот жест раньше – такие же как и он, люди, иногда показывали его друг другу. дух не знал, что он значит, но всё равно выбрался наружу, забираясь по человеку, встал на задние лапки и выставил свой палец. Туда же, в сторону полога, криво, неуклюже, но очень старательно насколько это было возможно. Человек посмотрел на него и сказал что-то. Он моргнул, опустил лапку и снова поднял, уже аккуратнее, вероятно, проверяя, правильно ли. Человек усмехнулся и это был хороший звук – дух запомнил его. Проснулся от того, что человек чесал его пузико очень приятно. Перекатился на другой бок и соскользнув шлёпнулся рядом с телом кожаного, но не поднялся, только довольно чмокнул. Человек сказал что-то тихое, ласковое. День был длинный и теплый, а человек ушёл куда-то надолго. Дух исследовал комнату, нашёл под тряпкой блестящую штуковину с острыми краями, обнюхал её, лизнул и она оказалась невкусной. Он спал и снова ждал. Человек вернулся, когда солнце уже село, он был какой-то другой: долго стоял у воды на стене. Отошел и достал из-под кровати твёрдую блестящую штуку с двумя кольцами и подошёл к раковине. Он взял прядь своей белой шерсти, зажал между пальцами и блестящая штука вкусно захрустела – клок шерсти упал. Дух появился из ниоткуда, просто возник на краю перекладины и уселся, наблюдая – следил за каждым движением. Работал сосредоточенно, иногда поворачивал голову, проверяя что-то. Клоки падали один за другим. Кайпора не удержался и подгрёб лапкой ближайший, понюхал: пахло человеком, мятой и холодом и откусил кусочек на пробу. Волосы были тонкие, чуть горьковатые, но приятные. Съел весь клок даже не заметив как так получилось. Человек закончил, встряхнул головой и посмотрел на духа. Тот как раз доедал последний клок обхватив его лапками и методично пережёвывал, жмурясь от удовольствия. Снова отвернулся. Кайпора вытер морду лапой, забрался поближе к лицу человека и вдруг заметил: на стене тоже кто-то есть. Там сидел ещё один человек: такой же светлый, с такими же вкусными волосами, только короче. А на его плече был ещё один кайпора. Он переводил взгляд с человека на отражение, с отражения на духа и не понимал. Человек высунул язык. Дух, внимательно посмотрев, приоткрыл пасть, показал острые клыки и высунул язычок точно так же, как человек, само собой дурашливо, но очень похоже. Двуногий поднял руку и выставил средний палец. Дух тут же перебрался цепкими коготками на его запястье, вцепился лапками в кожу и из его четырёх пальцев один тоже поднялся вверх. Он, конечно, не знал, что это значит, но человек делал так, значит, и ему так надо. Так и потянулись дни: светлые, тёплые, полные запахов и звуков. Дух просыпался, когда человек уходил и принимался за свои дела. Облазил всю школу вдоль и поперёк. Нашёл тайный ход за лестницей – узкую щель, где стены были влажными и пахло сыростью, а в углу валялась целая россыпь блестяшек. Дух перетаскал всё это в свою норку в комнате человека. Он любил их все, но особенно гордился блестяшкой, которая тикала и успокаивала. Научился открывать плетёные корзины с едой в других норах. Дух воровал по одному, чтобы не заметили. Прятал добычу за пазуху и уносил в комнату, где ел в одиночестве довольно жмурясь на солнышке. Он гонялся за ящерицами во внутреннем дворике. Однажды даже поймал особенно крупную, золотистую, с синим хвостом. Ящерица извернулась, укусила его за лапку, но дух не отпустил и доел до конца. Конечно, после этого хромал полдня, но оно того стоило. Находил другие берлоги, где жили такие же двуногие и заглядывал в них, если там не было звуков. В одной норе пахло травами и сушёными цветами, там лежали горшочки с чём-то липким, сладковатым. Дух лизнул один, обжёг язык и больше туда не совался. Каждый вечер он возвращался к человеку. Иногда двуногий был уставший, иногда злой, иногда молчаливый. Дух ложился на его грудь, а тем временем человек иногда гладил его по спине, за ухом. Он привык и больше не отодвигался и не пугался. Солнце только-только перевалило за полдень, когда дух услышал незнакомый звук. Не вой Гуары, не треск цикад, не топот чужих ног или лап, что-то другое: резкое, скрипучее. Он сидел на подоконнике в комнате человека и вылизывал пузо после сытного обеда: две блестяшки и кусок лепёшки, украденной из норы двуногих. Шерсть на солнце высохла, стала мягкой и пушистой. Как раз добрался до задней лапы, когда звук повторился – ближе, громче. Он замер с поднятой лапой. С той стороны, где начинались джунгли, вылетело нечто. Дух сначала не понял, что это такое – слишком яркое, слишком большое для насекомого, слишком шумное для птицы. Нечто двигалось быстро, рывками и с каждым взмахом издавало тот самый скрипучий крик. Оно влетело в комнату бесцеремонно, хозяйски, будто здесь жило всегда. Дух отпрянул к краю подоконника, прижал уши и оскалился. Перед ним сидела зверюшка из другого семейства, не такая, как ящерицы, гусеницы или тараканы. Эта была яркая, цветастая – синяя, как небо над джунглями в ясный день и жёлтая, как мякоть фрукта. Голова у неё была крупная, с загнутым, похожим на коготь клювом, а глаза – жёлтые, огромные, с чёрными точками в середине. Она не походила ни на одну из тех, что он видел раньше. Сидела на спинке места, где спал его человек, цепляясь за дерево кривыми лапами с длинными когтями. Дух медленно, очень медленно подался вперёд, припадая к подоконнику: шерсть на загривке встала дыбом, хвост превратился в пушистую метёлку. Он замер, рассчитывая прыжок. Птица склонила голову набок, блеснула жёлтым глазом и прыгнула сама. Не на духа, а на стол, где лежали бумаги человека, когти заскрежетали по дереву. Она наклонилась, подхватила клювом край пергамента и отбросила его в сторону – небрежно, будто проверяла, нет ли под ним чего съестного. Дух воспринял это как вызов. Он прыгнул не раздумывая, со всей силы, распушившись в полёте. Птица заметила его в последний миг – дёрнулась, взмахнула крыльями, но увернуться не успела. Дух вцепился ей в спину, прямо между крыльев, и когти утонули в синих перьях. Птица заорала. Громко, дико, так, что у наездника появился звон в голове. Она взлетела, волоча его за собой, и начала кружить по комнате, натыкаясь на стены. Дух держался изо всех сил, вцепившись зубами в то, что попадалось под пасть, лишь бы не упасть. Но птица оказалась ловкой. Она резко клюнула его в бок, не больно, скорее щекотно, и дух дёрнулся, ослабив хватку. Этого хватило, чтобы птица вывернулась и взмыла под потолок, оставив у него в зубах пучок синих перьев. Дух выплюнул перья, приземлился на четвереньки, встряхнулся. Птица кружила над ним, издавая короткие, отрывистые возгласы. Дух прижал уши и прыгнул снова. На этот раз не на спину, а прямо в грудь, сбивая с воздуха. Они покатились по полу, переплетённые, шипящие и орущие. Перья летели во все стороны. Птица пыталась клюнуть его в нос, дух уворачивался и норовил цапнуть её за лапу. Когти царапали дерево, клюв щёлкал в опасной близости от уха. В какой-то момент они замерли: дух прижимал птицу к полу передними лапами, а птица держала его за ус кончиком клюва. Никто не двигался. Только дышали тяжело, часто. Вдруг птица выдала что-то похожее на то, что сообщал ему его холодный двуногий. Слово было незнакомое, но интонация была игривая. Дух моргнул. Птица отпустила его ус и он убрал лапы. На секунду между ними повисло что-то вроде перемирия. А потом птица клюнула его в лоб – легонько, вероятно, чтобы он отшатнулся и отскочила в сторону, волоча за собой хвост, из которого торчали выдранные перья. Дух разозлился по-настоящему. Прыгнул вперёд, не целясь, сбивая птицу с лап, хватаясь за её крылья. Они катались по полу, поднимая облако перьев. Дух сумел ухватить птицу за хвост и дёрнул – ещё два длинных, изумрудных пера остались у него в зубах. Птица в ответ цапнула его за ухо, не сильно, но неприятно. Он взвизгнул, выпустил хвост и они наконец разбежались в разные стороны комнаты. Замерли, глядя друг на друга: оба взъерошенные, оба запыхавшиеся. Дух с торчащими в разные стороны усами и птица с лысоватым хвостом в придачу со сбившимся набок хохолком. Весь пол был усеян перьями – синими, жёлтыми, зелёными. Они кружились в воздухе, медленно оседая. Птица сделала шаг вперёд. Он припал к полу, готовясь к последнему броску, но она вдруг развернулась, подобрала с пола какой-то клочок пергамента и, прихрамывая, заковыляла к окну. У самого проема она обернулась, метнула на него быстрый, почти насмешливый взгляд и выпорхнула наружу. Взлетела она неуклюже, тяжело, с трудом и исчезла в зелени джунглей. Он перетащил на ткань, пахнущую его человеком, самые красивые перья – мягкие, тёплые, щекочущие нос и свернулся клубком, а солнце уже клонилось к закату. Зевнул, прикрывая глаза и провалился в сон.