Я не вернусь.

Драко ввалился в комнату, даже не удосужившись завесить за собой ткань. Тело ломило так, будто он весь день таскал на себе гору: после занятий по травологии где их заставили пересаживать колючие лианы, норовившие вцепиться в голые руки, и полётов на метле под палящим солнцем, от которого даже его бледная кожа пошла неровными алыми пятнами. Он скинул сандалии у порога, прошлёпал босыми ногами к окну и остановился, уперевшись ладонями в подоконник. За проемом джунгли жили своей привычной, неторопливой жизнью. Солнце уже было близко к закату и воздух стал чуть прохладнее – градусов на двадцать восемь, не больше. Смотрел на кроны, на переплетение лиан, на тени, которые медленно ползли по стволам. В густой листве мелькнуло что-то рыжее, пушистое, с длинным хвостом, похожим на перо. Оно перебиралась с ветки на ветку с ленивой грацией, изредка поглядывая вниз жёлтыми, чуть светящимися глазами. Шерсть её переливалась от медного до изумрудного, когда она попадала в лучи заходящего солнца. Ниже, у корней, возился маленький броненосец с панцирем, на котором пульсировали синие узоры, похожие на молнии. Он что-то выкапывал из земли, сопел и отбрасывал комья почвы. А на самой верхушке дерева, там, где ветви расходились веером, висело целое семейство квентолов – сумчатых созданий с шелковистой шерстью цвета сумерек и огромными, печальными глазами. Детёныши свешивались с веток, уцепившись хвостами, и раскачивались, как маленькие маятники. Один из них, самый мелкий, сорвался, но мать молниеносно подхватила его задней лапой и вернула на место. Драко вздохнул. Даже здесь, в этом чужом, спёртом раю, жизнь текла по своим правилам – у кого-то спокойно, у кого-то вверх тормашками. Он почувствовал знакомое тепло на щиколотке. Дух тёрся о его ногу, подставляя спину. Драко опустил руку, почесал его за ухом – тот зажмурился, заурчал, растёкся лужицей у его ступней. – И ты здесь. Он подхватил духа на руки, забрался с ним на подоконник, устроился поудобнее. Дух свернулся калачиком у него на коленях, подставил пузо. Драко машинально чесал его мягкий бок, продолжая смотреть на джунгли. Солнце уже почти скрылось, оставляя на небе полосы малинового и густо-лилового. И в этот момент в комнату влетело нечто быстрое. Драко дёрнулся. Сначала он подумал – крупная бабочка, слишком пёстрая. Но создание с размаху вцепилось когтями в ткань гамака и он разглядел: попугай. Сине-жёлтый, взъерошенный, с каким-то обиженным, нахальным выражением на умной морде. Перья на хвосте торчали клочьями, а на голове красовалась лысоватая проплешина. Попугай склонил голову, блеснул чёрным глазом и вдруг выдал: – Драко Люциус Малфой? Драко опешил настолько, что перестал чесать духа. Язык был человеческий, английский, с сильным акцентом, но совершенно отчётливый. – Что? – он явно не верил своим ушам. Попугай, не дожидаясь ответа, засунул клюв под крыло, повозился и извлёк оттуда конверт из плотной, кремовой бумаги, запечатанный сургучом. Он держал его в лапе, протягивая вперёд, и при этом продолжал тараторить: – Почта, вам почта! Драко протянул руку, но не успел коснуться конверта. Дух, который до этого мирно дремал у него на коленях, вдруг взвился, как пружина. Шерсть встала дыбом, хвост распушился в трубу, и он с диким шипением прыгнул прямо в морду попугая. Попугай заорал дурным голосом, выпустил конверт, тот упал на пол, и вцепился клювом в загривок духа. Дух завизжал, но не отпустил, вцепившись зубами в синее крыло. Они покатились по ткани, потом по полу, сбивая на пути всё: графин с водой опрокинулся, полотенце улетело в угол, сандалии разлетелись в стороны. – Прекратите! – Малфой уже спрыгивал с подоконника. Он схватил духа за шкирку – тот дёрнулся, но не разжал челюстей. Попугай в ответ клюнул Драко в палец до крови. – Пусти! – заорал Драко, пытаясь разжать пасть духа второй рукой. Попугай тем временем переключился на его запястье, нанося быстрые, точные удары клювом. На коже выступили капельки крови. Дух наконец ослабил хватку и Драко мягко отшвырнул его в сторону. Попугай, оставшись без противника, набросился на человека, вцепился когтями в рукав его рубашки и продолжал клевать пальцы – левый, правый, без разбора. – Да чтоб тебя! – Драко отбивался, прикрываясь локтем. Дух, оправившись от полёта, снова прыгнул на попугая. Втроём они покатились по полу, поднимая клубы пыли и перьев. Наконец Драко, изловчившись, накрыл обоих руками, прижал к полу. Попугай орал и бил крыльями, дух шипел и пытался вырваться, но Драко держал крепко. – Замолчите оба! – он чувствовал, как в пальцы впиваются острые когти. Он понемногу разжал руки, отполз в сторону. Дух, отряхнувшись, сел в углу и принялся вылизывать лапку, видимо, поранившись. Попугай нахохлился, отступил на шаг и заговорил снова, уже спокойнее, но с явной обидой: – Ваш питомец сумасшедший! Безумный! – Сам ты... – начал Драко, но осекся, глядя на свои пальцы. На каждом виднелись маленькие красные точки, кое-где сочится кровь. Он посмотрел на попугая. Тот стоял, нахохлившись, перья торчали во все стороны. Перевёл взгляд на духа – тот сидел, прижав уши и смотрел на попугая с неподдельной ненавистью. – Я не знаю, что между вами произошло, но сейчас вы оба успокоитесь. Драко поднял с пола конверт, конечно, помятый, но целый. Повертел в руках: сургучная печать была незнакомая – какая-то птица, похожая на попугая, но с расправленными крыльями. Сел на край гамака, положив конверт на колено и разорвал сургуч ногтем. Внутри оказался плотный лист пергамента, сложенный вчетверо, и ещё один поменьше, лежащий отдельно. Он узнал почерк сразу: ровные, чуть наклонные буквы, без лишних завитушек – Макгонагалл. Привычные формулировки – «надеюсь, у вас всё хорошо», «погода в Хогвартсе стоит весенняя» и дальше основное: ежемесячный отчёт о состоянии, проблемах, успехах и обстановке в Кастелобрушо. Ничего нового. Так было в Шармбатоне, так было в Дурмстранге. Макгонагалл требовала подробностей, цифр, имён, описаний – словом, всё, что могло пригодиться Министерству для отчётов и для самой директрисы, чтобы понимать, как идут дела у её подопечных. «Прошу отправить ответ с тем же попугаем, – читал Драко дальше. – Они обучены, надёжны и, несмотря на некоторую болтливость, доставляют корреспонденцию без потерь. Также я договорилась с директрисой Дораду: вы можете обменять галлеоны на местную валюту, реалы, в любое удобное время». Драко отложил письмо и взял второй лист, видимо, пояснительный. Там было несколько строк о курсе обмена и подпись Бенедиты Дораду, скреплённая магической печатью. Попугай, который всё это время сидел на гамаке и наблюдал за происходящим с нескрываемым любопытством, вдруг оживился: – Письмо? Ответ? – звук был скрипучий, но бодрый. – Еда есть? – Сначала ответ, потом еда, – Драко посмотрел на него с подозрением, вставая и направляясь к столу, где валялись его чернила и перо. Попугай взлетел, пересел на край стола, навис над пергаментом. Дух, до этого сидевший в углу и обиженно вылизывавший укушенную лапу, настороженно поднял голову, но вмешиваться не стал. Драко сел, расправил чистый лист, обмакнул перо, приступая к отчету: «Уважаемая профессор Макгонагалл, в школе Кастелобрушо наше пребывание продолжается…» Попугай тут же сунул клюв в чернильницу. – Убери, – Он отодвинул ёмкость подальше. – И не мешай. Птица вытерла клюв о стену, оставив синее пятно, и затараторила: – Гарри Поттер вчера упал с метлы. Рон Уизли обгорел. Гермиона Грейнджер выучила десять слов на нашем языке. Я знаю, я видел. Хочешь, расскажу? – Не хочу, – Он продолжал писать, стараясь не обращать внимания. – А я расскажу, – попугай переступил с лапы на лапу, наклоняясь к самому уху Драко. – Тот светловолосый мальчик, который не местный, он очень бледный. Его здесь не любят. Говорят, он похож на больную рыбу. Я слышал, как девочки смеялись. – Ещё что-нибудь? – Перо застыло над пергаментом. – Еда есть? – попугай, казалось, не улавливал интонаций. – Я люблю орехи. Кешью и печенье. Маленькое, сладкое. Ты дашь, если я расскажу, кто распускает слухи? – Я дам, если ты заткнёшься на десять минут. Попугай на минуту притих – только перебирал лапами и щёлкал клювом. Драко успел дописать абзац о занятиях и климате, когда птица снова завела своё: – А знаешь, что говорит директриса? Она говорит, что европейцы приезжают, смотрят на джунгли, а сами ни слова не понимают. Смешные. Я тоже так думаю. – Ещё одно… – Слухи, еда, – попугай запрыгал по столу, чуть не сбив чернильницу. – Я вижу, как ты бежишь от букашек. У тебя кровь холодная, как у рыбы. Рыба-мальчик, рыба-мальчик! – …слово, – Драко зачеркнул фразу, в которой ошибся из-за того, что рука дёрнулась сама по себе. – Еда! – попугай настаивал. – Хочу орех. Один орех. Маленький. Я потом расскажу, где Алехандра спрятала любовное письмо. Драко отложил перо, повернулся к попугаю. Тот замер, уставившись на него чёрными бусинками глаз. – Если ты сейчас не замолчишь, то я буду писать твоим клювом, а не своим пером. – Ладно! – попугай вдруг обиженно отвернулся, взъерошил перья. – Я молчу. Молчу. Пиши. Но когда напишешь – будет орех. Драко вздохнул, потёр виски и снова взялся за перо. Дух, наблюдавший за этой сценой с подоконника, прижал уши и зажмурился, видимо, шум ему тоже надоел. Дальше писалось легче. Попугай молчал – только изредка вздыхал и переминался с лапы на лапу, демонстративно глядя в сторону. Драко быстро изложил основные факты: обстановка в школе напряжённая, местные студенты недружелюбны, климат тяжёлый, но учёба идёт по расписанию. Добавил пару строк о духе – не вдаваясь в подробности, просто упомянул, что в комнате завёлся местный обитатель, не опасный. Про драку с попугаем писать не стал. Попугай схватил письмо лапой, ловко сунув его под крыло, будто делал это сотни раз и вдруг сказал уже спокойнее, почти по-деловому: – В следующий раз орехи или печенье. Иначе не возьму. – В следующий раз я привяжу к твоей лапе записку со словом «дурак» и отправлю обратно, – пообещал блондин. Попугай важно взмахнул крыльями и вылетел в окно, растворившись в сумерках. Только несколько синих перьев закружились в воздухе и медленно покачиваясь опустились на подоконник. Он постоял у окна, глядя ему вслед. Дух подошёл, потёрся о его ногу. – Ну и денёк. Сначала учёба, потом драка и говорящий попугай, который требует орехи. Чего дальше ждать? Армию дементоров? Кайпора лизнул его в палец, как раз в то место, где остался маленький кровоподтёк от клюва. Он усмехнулся, подхватив зверька на руки и побрёл к гамаку – доживать этот долгий, жаркий, полный неожиданностей день. На утро тропики замерли. Это было не то утреннее замирание, когда всё только просыпается, потягивается, набирается сил. Другое. Тягучее, назойливое, предгрозовое. Воздух стал плотным, таким, что дышать физически было трудно. Даже птицы притихли, только изредка подавая короткие, отрывистые голоса. Солнце вставало над Кастелобрушо багровым шаром, проступая сквозь дымку влаги, как через матовое стекло. Оно не жгло – оно давило. Лучи падали на землю густыми, топкими столбами, в которых танцевали мириады мошек и каждая отбрасывала крошечную, чёткую тень. На широком листе монстеры, свернувшись клубочком, сидела лягушка-древолаз. Кожа её переливалась от изумрудного до угольно-чёрного и только два пятна на спинке горели киноварью, будто кто-то поставил клеймо раскалённым металлом. Она не двигалась, лишь одно горло слабо треперало. Рядом, на соседнем листе, жук-носорог пробирался через заросли мха, переваливаясь с боку на бок и его рог, загнутый назад, поблёскивал смоляным блеском – он тоже спешил, вероятно, куда-то под кору, в щель, в темноту, где воздух ещё не стал таким удушающим. В ветвях кастильей, там, где сплетение лиан образовывало подобие гамаков, возилось семейство капуцинов. Шерсть у них была золотисто-рыжей, а мордочки – белыми, как свежий творог. Мать сидела на развилке, перебирала шерсть детёныша, выискивая насекомых. Детёныш ёрзал, пытался укусить её за палец, но мать терпеливо отстраняла его лапой, не прерывая занятия. Отец сидел чуть выше, на самой тонкой ветке, и смотрел вдаль – туда, где небо сливалось с верхушками деревьев. Он, кажется, тоже чувствовал приближение перемен. Долина на горизонте, обычно чёткая, с голубоватыми пиками, сегодня казалась размытой, будто ее нарисовали акварелью по мокрой бумаге. Очертания плыли, дрожали в мареве и только самые высокие вершины ещё сохраняли резкость, там, где воздух был тоньше. В школе жизнь теплилась, но тоже как-то вяло. На нижней террасе, где проходили занятия по уходу за магическими существами, студенты сидели в тени навеса, слушая волшебницу с копной седых кудрей и голосом, который, казалось, тоже устал от духоты. Перед ними, в загоне, лежал молодой тамандуа – муравьед с шерстью цвета старого золота и непомерно длинным хвостом. Он спал, вытянувшись во всю длину, и только кончик носа иногда подрагивал, когда мимо пролетала муха. Студенты клевали носом, кто-то уже откровенно спал, положив голову на плечо соседа. Профессор не ругалась – махнула рукой, отпустила всех пораньше. В рефейториу, несмотря на ранний час, было душно. Повара выставили на раздаточные столы блюда, но никто не спешил их брать. Фрукты: манго, папайя, гуава, бананы – лежали на льду, источая сладкий, приторный аромат, который смешивался с запахом перечной кашицы и жареных лепёшек. В углу, у стены, стоял графин с соком маракуйи – кислым, терпким, приятно обжигающим горло. Кто-то из студентов отлил себе половину кружки, выпил залпом и поморщился. На верхних террасах, где были комнаты старшекурсников, пологи распахнули настежь, но ветра не было, они изредка колыхались, надувались, как паруса и снова опадали, обессиленные. Где-то в коридоре играло радио – местное, с позывными на португальском. Голос диктора был бодрым, но даже он, казалось, давился словами, как человек, который пытается говорить с полным ртом ваты. Трибуны квиддичного поля в Кастелобрушо превратились в раскалённую сковороду. Дерево, из которого были сколочены сиденья, нагрелось за день так, что сквозь ткань чувствовалось – не присядешь, если не подстелить что-нибудь. Воздух над полем дрожал, плавился и очертания ворот расплывались, как в дурном сне. Драко занял место в самом углу, там, где тень была гуще и ни один луч не пробивался сквозь переплетение веерных листьев, вероятно, это место стало его любимым за время нахождения здесь. Он сидел, привалившись спиной к стволу и казалось, что кости его потеряли всякую жёсткость – он просто растекался, как восковая фигурка, забытая на солнце. Пот склеил волосы в мелкие волны, которые липли ко лбу и затылку. Он то и дело смахивал их нетвёрдой рукой, но пряди падали снова. Насекомые вились вокруг головы и тот уже перестал отмахиваться, но изредка морщился, когда кто-то особенно настойчивый садился на шею. – Поттер, дай свою палу. Гарри, который лежал рядом на горячем дереве, приподнял голову: – Что? – Палу. Дай мне её, она тебе всё равно не нужна. Он вздохнув, стянул с себя ткань и горячее дерево обожгло лопатки. Драко взял её, не благодаря, развернул и укрыл ноги от щиколоток до колен, плотно, будто это могло спасти их от солнца, которое уже не пекло, а жарило. Кожа на ногах у него была красной, с мелкими белыми пупырышками, похожими на гусиную кожу, но более плотными, воспалёнными. Они невыносимо чесались и он то и дело проводил по голени пальцами, оставляя белые полосы. – Сгорел, – констатировал Рон, сидевший чуть поодаль. – Как бекон. Вкусный, сочный и хрустящий бекон. Рыжий сидел, широко расставив ноги и смотрел на поле, где местная команда отрабатывала пасы. Интерес к игре боролся в нём с желанием выжить в этой душегубке. Солнце палило прямо в рыжую макушку и он уже через пять минут после прихода почувствовал, как кожа на проборе начинает гореть. Он прошептал заклинание, нацелив палочку себе в макушку. Из кончика палочки вырвалась тонкая струя ледяной воды, закрутилась в маленький шар, который повис прямо над его головой, пульсируя холодом. Вода медленно стекала по рыжим волосам, по вискам, по шее, забираясь за воротник. Капли падали на плечи, на грудь, на колени и там, где они касались кожи, оставались тёмные влажные пятна, которые, впрочем, высыхали почти мгновенно. Гермиона сидела в позе лотоса на самом краю платформы, где тени почти не было, но она, казалось, этого не замечала. Волосы её, обычно рассыпавшиеся по плечам пышным облаком, были сегодня стянуты в тугой, гладкий пучок на самой макушке да так, что ни один волосок не выбивался. На затылке блестели шпильки, а на лбу выступила мелкая испарина. Она держала на коленях книгу в ярко-жёлтой обложке «Gramática Avançada da Língua Portuguesa» и водила пальцем по строчкам, шевеля губами. Время от времени она поднимала голову, щурилась на поле, но тут же опускала взгляд обратно. Она уже выучила три десятка слов и теперь пыталась понять, как спрягаются глаголы. Гарри лежал, закинув руки за голову. Палу он отдал Драко и решив что и майке делать на теле нечего – отбросил её в сторону и подставил грудь лёгкому, едва уловимому ветерку. Кожа его, смуглая от природы, пока держалась – не краснела, не покрывалась пупырышками, только чернела, набирая глубину оттенка, а макушку пекло нещадно. Гарри повернул голову к Рону, и в этот момент капля с ледяного шара сорвалась и шлёпнулась ему прямо на грудь, чуть ниже ключицы. Гарри вздрогнул чуть не поперхнувшись воздухом и тут же кинул взгляд на Рона, тот виновато улыбнулся, но шар не убрал. Капли продолжали падать: одна попала на ремень шорт, оставив тёмную разводку, другая – на сосок, заставив Гарри передёрнуть плечами, третья угодила прямо на стекло очков и мир на секунду расплылся в мутных разводах. Поттер снял очки, протёр их о край шорт, надел снова. С поля донёсся свист – тренер дал отбой. Игроки в жёлто-зелёных одеждах, мокрые, красные, тяжело дыша, побрели к выходу. Рон снова наколдовал ледяную струю – на этот раз направив её себе на затылок. Вода потекла по спине, забираясь под рубашку и он блаженно выдыхал. – Ещё немного, – он, вероятно, ни к кому не обращался. – Ещё немного, и солнце сядет. Гарри посмотрел на небо – оно было всё ещё ярким, белесым, без намёка на вечернюю прохладу. Но где-то на востоке, за горами, уже копилась синева. Драко не ответил, ведь уже дремал, прикрыв глаза рукой и пальцы его изредка вздрагивали, когда очередной наглый комар садился на обгоревшую кожу. Гермиона доказывала Рону что-то про португальские артикли, которые он, по её мнению, должен был выучить ещё неделю назад. Рыжий отбивался вяло, скорее по инерции, потому что сил на серьёзный спор после половины дня на солнце не оставалось ни у кого. – Это не просто «о» и «а», – голос Гермионы звучал устало, но настойчиво. – Это слитные формы. Ты не можешь сказать «para o» как два слова, они пишутся вместе и с женским родом то же самое. – Я вообще не хочу ничего говорить, – простонал Рон, откидываясь на спину. – Я хочу лежать и не двигаться и чтобы никто ко мне не обращался на иностранных языках. Драко лежал в своём углу, привалившись к стволу и просто притворялся, чтобы не участвовать в бесполезных препирательствах. И вдруг он ощутил это. Совсем слабо да так, что можно было принять за самообман. Прохладное дуновение, скользнувшее по щеке, по шее, по открытой ключице – ветер. Настоящий, живой не такой, как обычно, этот был почти прохладным и нёс с собой запах земли и грозы. Драко повернул голову навстречу слишком резко, как зверь, учуявший добычу, но ветер предательски стих. Исчез, будто его и не было, а лист на ближайшей ветке дрогнул и замер. Чтобы хоть как-то отвлечься от досады, он встрял в спор: – Грейнджер права, в португальском языке слитные формы обязательны. Если вы, Уизли, будете говорить «para o», вас примут за неграмотного туриста и обведут с каждой покупкой. – Ты-то откуда знаешь? – Рон приподнял голову, посмотрел на Драко с недоумением. – Я хотя бы пытался читать учебник, пока ты спал на занятиях. Девушка хмыкнула удовлетворённо, даже чуть торжествующе. Спор начинал набирать новые обороты, но Драко вдруг замолчал, почувствовав на животе что-то лёгкое, едва ощутимое. На его животе сидел кайпора. Шёрстка его, влажная и взъерошенная, блестела в лучах солнца. Он смотрел на Драко снизу вверх своими огромными, чуть навыкате глазами. Драко опешил, ведь дух никогда не появлялся при посторонних – только в комнате, только наедине. Он быстро, стараясь не привлекать внимания, накрыл кайпору ладонью, прижал к животу, делая вид, что просто чешет себя. Пальцы скользнули по мягкому пузу – кайпора зажмурился, заурчал, выгнул спинку, подставляясь. – Тихо, – прошептал Драко одними губами. – Сиди смирно. Но кайпора, видимо, был другого мнения. Его большие, выпуклые глаза вдруг моргнули, зрачки сузились и он весь подобрался – замер, как пружина. Драко почувствовал, как под пальцами напряглись мышцы зверька. – Что ты там... – начал он и не договорил. Кайпора сиганул. Прыжок был стремительным, дуговым, почти невидимым. Дух летел не на землю, не на дерево, а прямо в воздух, туда, где над лицом Гарри, который мирно дремал с закрытыми глазами, кружил крупный, жирный жук. Он жужжал нагло, неторопливо и, кажется, даже не подозревал о своей участи. Кайпора перехватил его в воздухе – голова отделилась от тела ещё до того, как они оба рухнули вниз. Дух приземлился прямо на лицо Гарри – всеми четырьмя лапами, наступив на очки, на нос, на губы. Таракан, обезглавленный, но ещё дрыгающий лапками, находился в цепких коготочках. Гарри дёрнулся так, будто его ударили. Он вскинул руки, сбил духа, перекатился на бок, сдёргивая с лица очки – кривые, заляпанные чем-то желтоватым. Он ошалело оглядывался, не понимая, где он, который час и почему его лицо атакуют. Кайпора шлёпнулся на трибуны, подкатился к ногам Гарри и тут же вскочил, отряхиваясь. В зубах у него болтался таракан без головы и с перекушенным брюшком. Дух с гордым видом уселся на задние лапы, держа добычу перед собой, как трофей. Он не думал, не соображал. Просто спрыгнул с ветви, приземлившись на корточки, больно ударившись пятками и в два шага оказался рядом с духом. Руки двинулись раньше, чем голова успела объяснить, зачем это нужно. Он подхватил кайпора одной рукой за шкирку, другой поддерживая снизу и тут же сел на своё место, посадив духа на плечо – тот сам перебрался поудобнее, цепляясь коготками за ткань палы и замер, прижавшись к шее. Тёплый, лёгкий, пахнущий пыльцой и чем-то сладковатым. Только тогда он поднял глаза: Поттер застыл с очками в руках, Уизли и Гермиона перестали спорить. Все трое смотрели на него в непонимании случившегося. Кайпора, устроившийся на плече сунул в пасть таракана, задвигал челюстями и звук: влажный, хрустящий, сочный разнёсся возле уха. Гарри наконец проморгался, водрузил на нос перекошенные очки и уставился на Драко. Точнее, на то, что сидело у того на плече и с чавканьем уплетало обезглавленного таракана. – Это…Это кайпора? Драко внутренне сжался. Чувствовал, как взгляды троих впиваются в него, в его плечо, в его шею, в зверька, который жевал себе и жевал, не обращая ни на кого внимания. Пальцы непроизвольно сжали ткань на бёдрах. – Кайпора, – ответил он коротко, не поднимая глаз. Кивнул один раз, резко, будто отрубил. Гарри оказался рядом почти мгновенно – вскочил на ноги, сделал два шага и замер в опасной близости, вытянув шею, приподнявшись на носках, словно это помогало разглядеть духа лучше. Его глаза, горящие любопытством, шарили по кайпоре, по его влажной шёрстке, по крошечным лапкам, которые цеплялись за воротник Драко. – Он живёт с тобой? –Поттер все никак не отводил взгляда. – В комнате? А ты чего молчал? Драко хотел огрызнуться привычно, на автомате, но язык не слушался. Он коротко выдохнул, собираясь с мыслями: – Появился неделю назад. Сам, я его не звал. Приходит после уроков. Ждёт. Спит… спит на груди. Он замолчал, чувствуя, как щёки начинают наливаться теплом. Кайпора тем временем доел таракана, вытер морду лапой и сыто икнул. – На груди? Девушка уже отложила книгу не глядя, просто бросила и поднималась, медленно, как кошка, почуявшая добычу. Глаза её сузились, в них загорелся тот самый огонь, который появлялся всегда, когда она сталкивалась с чем-то неизведанным. Он чувствовал, как кайпора замер у на плече, прижался ближе к шее, будто тоже уловил опасность. – Он… – запнулся, подбирая слова. – Когда он спит на мне, внутри становится холодно. Не морозно, а приятно, прохладно и я могу спать, не просыпаясь от духоты. – Дай посмотреть, – Гермиона подошла ближе и протянула руку. Он спрыгнул с ветки, кайпора на плече только сильнее вжался в шею, но не спрыгнул. Встряхнул головой собираясь с остатками разума, откидывая волосы со лба и спина выпрямилась, подбородок вздёрнулся, плечи расправились. Тот самый, привычный, малфоевский жест – надменный, холодный, неуязвимый. Он вытянул руку вперёд ровно, горизонтально, как клинок. Кайпора моргнул, занятый чесанием лапкой за ухом и, закончив, перебрался. Лёгкий, почти невесомый, он спустился по плечу, переполз на руку, балансируя хвостом и уселся на запястье, цепляясь коготками за тонкую кожу. Наконец встал на задние лапки. Маленький, пушистый, с огромными глазами и торчащими усами, он смотрел на троицу сверху вниз, важно, будто позировал для портрета. Малфой выставил средний палец. Чётко, медленно, так, чтобы все видели. Палец взметнулся вверх – классический, всем известный жест. Дух, не долго думая, поднял одну из своих передних лапок, растопырив крошечные коготки, и вытянул её вверх. Точно так же – средний пальчик, насколько это было возможно у существа с четырьмя пальчиками. – Это… – Гарри переводил взгляд с пальца на лапку и обратно. – Он что, понимает? – Не знаю, – ответил Драко, и в его голосе впервые за сегодня прозвучало что-то похожее на гордость. – Но повторяет всё, что я делаю. Кайпора, довольный произведённым эффектом, опустил лапку, вытер морду и снова уселся на запястье, сложив передние лапки на пузе. Рон открыл рот, закрыл, снова открыл. Гермиона стояла, прижав кулак к губам, и глаза её были такими круглыми, что, казалось, вот-вот выпадут из орбит. Кайпора, словно подтверждая свой интеллект, снова поднял лапку. На этот раз не средний пальчик, а просто помахал ею – здоровался. И в ту же секунду тишину распорол ветер. Он обрушился на разгоряченную кожу, как удар гильотины по позвонкам. Ключевой, насыщенный влагой ворвался в ноздри, обжигая перегородку. Он пах грозой, откуда-то из-за горизонта, мокрым гравием и сырой травой – тем далеким, чистым, что заставляет зрачки расширяться. Белые, почти прозрачные пряди взметнулись на секунду и упали на лоб липкими змеями, защекотали висок до мурашек. Пальцы машинально поднесли запястье с кайпорой к плечу, бережно прикрывая спящего зверька. Он медленно повернулся навстречу потоку. Словно всю жизнь он просидел на дне черной, ледяной воды. Когда грудную клетку раздавило многометровой толщей, ребра звенели от давления, а легкие превратились в два смятых пергамента. И вот – хруст поверхности, лицо коснулось воздуха, как пленка киселя. Легкие расправились с мокрым, хлюпающим звуком. Уголок рта пополз вверх неуверенно, вспоминая забытое движение мышц. На щеках проступили ямочки – две маленькие тени. Серые глаза, еще минуту назад похожие на потускневшую речную гальку, вспыхнули искрами. Кайпора на запястье вдруг подставил влажный носик ветру. Усы его распушились в разные стороны, как антенны. Мордочка прищурилась в удовольствии, зверек довольно зажмурился, втянул воздух всем телом и прижался к парню, делясь теплом. Ветер трепал волосы, забирался под воротник, целовал веки. И наслаждение странное, ничем не заслуженное – разрывало грудь изнутри, потому что впервые за долгие недели он просто дышал и даже был счастлив. Над кронами, небо успело перемениться. Ещё минуту назад – бездонная синева, прогретая солнцем до белизны у горизонта, теперь наливалась тяжестью. Тучи наползали не спеша, но неумолимо, будто кто-то разливал по небу чернила и они расползались тёмными, рваными подтеками. Край небосклона, там, где дебри смыкались с облаками, приобрёл оттенок старого серебра – тусклого, больного, предвещающего бурю. Воздух и прежде густой, стал свежим, непривычно морозным; он облеплял лицо, забивался в лёгкие, мешал ровно дышать. Даже тени под деревьями сгустились, потеряли чёткость, смешались с сумеречным светом, который лился откуда-то снизу. Деревья на краю поля вдруг зашелестели все разом: их длинные, жёсткие листья затрепетали, как струны, по которым ударили невидимым смычком. С ветвей сорвалась стайка маленьких, изумрудных попугаев и они взмыли вверх, покружили растерянно, вскоре скрываясь за верхушками, просто растворились в предгрозовой мути. Где-то в глубине джунглей затихли цикады по очереди, словно кто-то выключал невидимые тумблеры. – Думаю, что нам пора идти, кажется, начинается сезон тропических ливней, – Гермиона принялась собирать свои книги, складывая их в сумку аккуратными стопками, закинула лямку на плечо и поправила выбившуюся прядь из пучка. Они зашагали к выходу с трибун. Навесы, перекладины и деревянные ступени держащиеся на сплетениях лиан шатало из стороны в сторону от сильных, рваных порывов ветра, хлопали тканевые полотнища, но стоило ступить на них – магия или, возможно, особая конструкция удерживали конструкцию на месте и шаткость уходила, сменяясь обманчивой устойчивостью. Четвёрка уже углубилась в лес, когда навстречу им из-за поворота тропы вылетела большая чёрная птица с клювом, достигавшим едва ли не половины длины её туловища. Ветер, видимо, оказался сильнее – она не справилась с порывом, её развернуло, ударило о ствол дерева и птица грузно, почти беззвучно рухнула в густой куст алоказии. Кайпора, сидевший на плече Драко как меховой воротник, мгновенно сорвался с места сиганув прямо в заросли. Драко, чертыхнувшись, рванул следом за духом, раздвигая мокрые ветки. В высокой, сочной траве лежал тукан. Оперение его было угольно-чёрным, отливающим на изгибах шеи и спины густым, фиолетово-синим, словно на него пролили волшебные чернила, застывшие холодным блеском. Грудка и шея с едва уловимым, нежно-лимонным оттенком, похожим на свет, который пробивается сквозь молодую листву. И клюв огромный, яркий, цвета крови у основания и переходящий в охру, а затем в бледно-зелёный на конце был страшно изуродован. Верхней его части недоставало почти на две трети и край облома был ровным, будто по нему прошлись пилой. Нижняя половина торчала уродливым обрубком, и птица, казалось, даже не могла закрыть клюв. Гермиона тут же опустилась на колено, раздвигая зелёные стебли. – Бедный малыш, кто тебя так? – она приподняла птицу, и та, оказавшись в руках незнакомки, нахохлилась, съёжилась, но не вырывалась. Только часто, испуганно дышала, и её маленькие чёрные глазки, похожие на бисерины, лихорадочно бегали по сторонам. Рон и Гарри подошли почти одновременно, застыв по обе стороны от Гермионы. Рон, тяжело дыша после бега, присел на корточки, уперев ладони в колени, и уставился на птицу с выражением, в котором смешались жалость и брезгливое любопытство: – Кто ж тебя так, дружище? Нежить какая-то, ей-богу. Гарри, напротив, молчал, опустившись на одно колено, осторожно, чтобы не спугнуть, и всматривался в ровный, неестественно прямой срез клюва. Пальцы его, лежавшие на траве, сжались в кулак. Гермиона, продолжавшая держать тукана в руках, вдруг замерла. Глаза её сузились, губы сжались в тонкую нитку. Она оглянулась на сумку, лежащую на траве в двух шагах, палочка выглядывала из бокового кармана. – Есть одна идея, – произнесла она медленно, будто пробуя каждое слово на вес. – Но нужно, чтобы птица не дёргалась. Она перехватила тукана поудобнее: левой рукой под грудку, правой придерживая крылья и потянулась к сумке. Но едва её пальцы коснулись палочки, тукан забил крыльями с такой отчаянной силой, что вырвался из Гермиониных рук, шлёпнулся на траву и заметался, волоча по земле изувеченный клюв. – Держи его! – крикнула Гермиона, вскакивая. Драко, который всё это время стоял чуть поодаль, прижимая к груди встревоженного кайпору, вдруг шагнул вперёд. посадил духа на плечо – тот высунул мордочку из-под белёсых волос, но не выпрыгнул, и ловко, без лишней спешки, наклонился. Руки сомкнулись вокруг птичьего тела, пальцы нащупали крылья, прижали их к бокам. Тукан замер, видимо, от неожиданности такого напора. Драко приподнял его, прижал к себе, как младенца, одной рукой поддерживая снизу, другой удерживая шею. – Давай, Грейнджер, только быстрее. Он вырывается. Гермиона выхватила палочку, нацелилась на обрубок клюва. Губы её шевелились, подбирая заклинание, брови сошлись к переносице. Она глубоко вздохнула и произнесла твёрдо, чеканя каждый слог. Золотистый луч, тонкий как волосок, вырвался из кончика палочки и упал на срез клюва. Сначала ничего не происходило, только птица вздрогнула и попыталась вырваться, но Малфой держал крепко. А потом, на глазах у изумлённой четвёрки, из ровного облома потянулись нити – тонкие, бледные, полупрозрачные. Они свивались в жгут, темнели, наливались плотностью и через несколько секунд на месте уродливой культи появился новый клюв. Не такой яркий, как нижняя половина – цвета слоновой кости с лёгкой, едва заметной желтизной, словно его вырезали из старого рога другого животного, но главное целый, крепкий, гладкий. Тукан моргнул, пошевелил им раз, другой и вдруг издал тихий, щёлкающий звук, которого раньше не мог издавать. – Получилось, – выдохнула она, опуская палочку. Рука дрожала. – Получилось… Драко осторожно разжал пальцы. Птица постояла секунду на его ладонях, потом переступила, проверяя равновесие и расправила крылья – широкие, чёрные, с белыми каймами на маховых перьях. Она взмыла вверх, описала круг над головами замерших людей и скрылась за кронами деревьев, растворилась в сером, предгрозовом небе. Только тихий, довольный крик донёсся сверху – короткий, похожий на благодарность. – Ты это… – Рон выдохнул так, будто не дышал всё это время. Махнул рукой в небо, запнулся, подбирая слова, – ты только что отрастила птице клюв. – Отрастила, – подтвердила Гермиона, пряча палочку, а в уголках глаз плясали слезинки то ли от ветра, то ли от нахлынувших чувств. Он взглянул на небо: тучи сомкнулись окончательно, и первые крупные капли уже забарабанили по листьям. Придержал кайпору ладонью, чтобы не сдуло и шагнул вперёд, на тропу, не оглядываясь. Остальные потянулись следом быстрым, почти бегущим шагом, потому что дождь, который обещал быть долгим, уже настигал их с тыла.