Я не вернусь.

Небесная твердь рухнула на джунгли, обратившись не дождём, а кромешной водяной завесой без единого просвета, без робкого намёка на солнечное пекло. Тяжёлые, будто налитые металлом капли срывались с изумрудной листвы, змеились по прожилкам, передавая влагу нижним ярусам, и так, ярус за ярусом, добирались до иссохшей земли. Пернатые то выныривали из своих тайников, то вновь забивались вглубь, словно проверяли – не иссякла ли эта небесная круговерть. Иные, расхрабрившись, напротив, подставляли взъерошенные пёрышки прохладным капелькам – плескались, отряхивались, заходясь в восторженном щебете. Обезьяны метались по лиановым качелям, оглашая чащу утробным уханьем, пронзительным свистом и хлёсткими шлепками ладоней, они галдели, подначивали друг друга, срывали истекающие соком плоды. Вся Бразилия, вероятно, справляла буйное торжество прихода сезона ливней. Цветные палы студентов, под которыми они прежде хоронились от палящего солнца, теперь не служили защитой – влага сочилась насквозь, пропитывая ткань. Но местные поджарые, свыкшиеся с капризами небес – едва замечали потоп. Они, разумеется, жались под выступы крыши и навесы, чтобы не продрогнуть, но улыбались куда чаще, перекликались звонче и сама поступь их обрела невесомость, будто вместе с этим душем с них смыло многодневное марево духоты. Драко, следивший за ними из-под сорванного по пути огромного листа, поймал себя на мысли, что им, кажется, в самом деле это нравится. Хотя, быть может, это лишь его раздражённое воображение рисовало чужую радость такой гротескной. Школа в этот час обратилась живым организмом – она пила, омывалась, стряхивала с себя месячную пыль. Влага не просто сочилась с каменных крыш и открытых террас – она переливалась каскадами, наполняя выбитые в камне русла, и те, переполняясь, исторгали избыток вниз тонкими, хрустально звенящими струнами. На самых нижних уступах уже разлились мутноватые озерца с плавучей листвой и торчащими из воды травинками, где упоённо барахтались мелкие, похожие на лягушат создания с перепончатыми лапками и выпученными глазищами. Места между корпусами укрывали широкие полотнища, нависавшие над тропами исполинскими козырьками. Под ними можно было ступать, почти не замочив ног, лишь брызги долетали до щёк. В нишах по бокам этих переходов тлели вплетённые в лианы магические шарики, их янтарное свечение мешалось с сумеречной серостью дня, отбрасывая на влажный камень причудливые, трепещущие тени. Там, скрючившись, порой сидели студенты – кто с фолиантом, кто просто так, пережидая самый яростный напор стихии. Они не удостаивали проходящих мимо чужаков вниманием, сверкали исподлобья и плотнее кутались в отсыревшие накидки. В одном из внутренних двориков, куда низвергалась широкая лестница, обитатели школы создали род зрелища. Там, под навесом из сплетённых листьев, темнели скамьи и несколько фигур, едва различимых в сумраке, исторгали звуки из странных инструментов – протяжных труб и маленьких, дробно трещащих барабанов. Ритм был частым, пульсирующим, он сливался с шёпотом ливня воедино, казалось, будто сами джунгли играют эту мелодию. Некоторые студенты, пренебрегая потоками, сидели прямо на залитых ступенях, подставив лица воде. Другие же, напротив, носились по лужам, вздымая веера сверкающих брызг, хохотали, ловили друг друга – точно весь этот потоп был для них долгожданным священнодействием. Одна из троп, уводящая от школы к реке, обратилась в бурлящий поток. По ней, судорожно цепляясь за узловатые корни, карабкались крошечные черепахи с панцирями, затянутыми зелёной ряской и лягушки размером с ладонь – ослепительно яркие, словно капли красок Ирис. Чуть поодаль, у кромки леса, Драко различил знакомые очертания драконьих загонов – сейчас их магические купола мерцали серебристым сиянием, отталкивая основную массу струй и драконы, обычно пребывавшие в сонной неге, внезапно ожили: метались в вольерах, плескались в налившихся лужах, едва взмывали в воздух, отряхиваясь, и вновь садились, топорща намокшую чешую. Этот ливень ничуть не походил на Хогвартские. Там дождь всегда являлся карой – пронизывающей, колючей, пробирающим до костей. Он заставлял кутаться в свитер и бежать в замок, поскальзываясь на замшелых камнях. Здесь же влага была тёплой, почти ласкающей и пахла не подвальной сыростью и тленом, а цветами, которые раскрывались только в дождь и разогретой корой. Гарри первым подставил лицо каплям, едва они вышли из-под укрытия. Он запрокинул голову и улыбнулся – стеклянная дробь застучала по стёклам очков, по приоткрытым губам, засеребрилась в ложбинке над ключицами. Рон тут же последовал его примеру – стянул промокшую палу, тряхнул головой, разбрызгивая капли во все стороны. Малфой выступил из-под своего листа, аккуратно воткнув его в раскисшую землю с таким видом, будто так и планировалось и он вовсе ничего не трогал. Придерживал кайпору, который, напротив, разомлел под тёплыми токами и свесился с плеча мокрым воротником. Он почти бежал – нелепо, спотыкливо, едва не подпрыгивая на месте, потому что обувь скользила по охристой глине, а он и не пытался удержать равновесие. Волосы завивались мягкими, воздушными волнами, особенно на затылке и у висков, где прежде он выбривал неугодные отцу локоны. Они разбрелись по комнатам, потому что в коридорах стояла сырая прохлада. Драко уже сидел в гамаке – на кровати было неуютно. Кайпора, мокрый и блаженный, устроился напротив на подушке кровати и взирал на Драко блестящими, точно бусины, глазами. – Хочешь орех? – Он извлек из кармана горсть сморщенных, твёрдых плодов, которых подобрал по дороге. Он бросил один на пол. Кайпора мигом спорхнул с подушки, подхватил его передними лапками и, забавно подпрыгивая, принёс обратно – положил прямо Драко на колено, отряхнулся и замер, ожидая продолжения. Он кидал орехи снова и снова и зверёк всякий раз приносил их обратно, вихляя хвостом, и даже норовил взобраться на руку за наградой. Малфой гладил его пушистое, тёплое пузико – дух выгибал спинку, вибрировал от урчания, подставлялся, казалось, что этот дух вовсе не умеет сопротивляться ласке. Он был точно тряпичная кукла, которую мнут, тискают, вертят в руках, а она только млеет и делается мягче. Драко вдруг приподнял Кайпору на вытянутых руках, взяв под передние лапки, и повернул к проёму окна – туда, где даже сквозь пелену ливня сочился мутный, синевато-зелёный свет. Дух повис, растопырив лапки и свесив хвост, зажмурился от наслаждения, подставив мордочку. Он поводил Кайпорой из стороны в сторону, будто демонстрируя незримой публике, хотя публика была, просто таилась за листьями и в гнёздах. Затем снова приподнял – осторожно, трепетно, разглядывая со всех сторон: спинку, пузо, крошечные усики, влажный носик, длинный, цепкий хвост, которым обычно обвивал его запястье. – Малыш, – сказал он внезапно для самого себя, тихо, пробуя слово на вкус. Кайпора не отреагировал – только моргнул, потянулся, зевнул, обнажив острые, как иголочки, зубки. – Малыш? – повторил Драко громче, легонько встряхнув духа. Тот лениво дёрнул лапой и вдруг чихнул заливисто, оросив лицо Драко веером мельчайших капель. Он вытер лицо рукавом, но улыбнулся – светло, по-доброму. Погладил Кайпору по голове и тот прижался к ладони, заурчав крохотным моторчиком. Небеса, и без того затянутые свинцовой пеленой, постепенно наливались чернильной гущей. Драко, пристроившись на подоконнике, впитывал взглядом, как облака на глазах набухают мраком, точно незримый художник смешивал на палитре все оттенки сумерек – от сизого до агатового, от фиалкового до глухой беспросветной сажи. Светлые, редкие проплешины ещё цеплялись где-то у кромки горизонта, но их неумолимо затягивало, поглощало и они растаяли, словно последние островки надежды. Ливень не стихал, но теперь его голос стал гуще, монотоннее – колыбельной воркотнёй, под которую проваливаешься в дрёму, даже если противишься. Лишь кайпора, бодрствуя, возился у Драко на груди – вылизывал хвост, замирал, снова принимался вылизывать, принимая для этого самые немыслимые позы: то свешивался вниз головой, цепляясь за ворот рубахи, то задирал задние лапы к потолочным балкам, то сворачивался в тугой пушистый клубок, из которого торчали одни лишь уши. Ворох ощущений не давал покоя – морозная свежесть после потопа, живое тепло зверька на груди, новое, непривычное чувство. Он не умел его назвать и, вместо того чтобы сражаться с бессонницей, бесшумно поднялся, нащупал в чемодане сложенный пергамент – плотный, шершавый, с желтоватым отливом и крохотную чернильницу с пером. Света едва хватало, но он и не надобился: руки помнили каждое движение, а глаза быстро свыклись с мороком, различая силуэты. Он рисовал не раздумывая. Сперва – кайпору, который наконец угомонился и замер в диковинной, почти неправдоподобной позе: задние лапы вытянуты вперёд, передние скрещены на груди, хвост обвивает собственное брюшко, а мордочка уткнута в колено. Вышло забавно – не искусно, но живо: шёрстка топорщится в разные стороны, глаза это две узкие щёлочки, а усы торчат антеннами. Второй рисунок отнял больше времени. Он изображал вид из проёма: сельву в ночном ливне. Отяжелевшие от влаги ветви, гнущиеся к самой земле; листья, с которых срываются капли, он выписывал их мелкими, частыми штрихами, чтобы передать движение. Небосвод получился плотным, будто его можно потрогать рукой, хотя он не использовал красок – только тушь и воду, разводя их до полутонов. Третий лист он начал без замысла. Просто вёл линии и они сами складывались в то, что он видел сегодня: мокрые террасы, обезьян, хлопающих в ладоши, пернатых, купающихся в лужах, лягушек и студентов, улыбающихся вопреки потопу. Он рисовал долго. Тушь подсыхала на кончике пера – приходилось макать его снова и снова. Малыш давно спал, свернувшись у него на коленях и Малфой то и дело придерживал духа рукой, чтобы не свалился. Время лишилось счёта – быть может, минул час, быть может, два, а может, и вся ночь. Школа затихла окончательно: смолкли шаги в переходах, приглушились голоса, даже ветер, казалось, сбавил обороты, а ливень всё не унимался. Тогда Драко наконец отложил перо. Поднялся медленно, чтобы не потревожить кайпору, переложил его на подушку, укрыв краешком простыни. Сам натянул лёгкую домотканую рубаху, поправил штаны и, поразмыслив, скинул сандалии – подошва гулко шлёпала по каменному полу, а сейчас требовалась тишина. Босой, крадучись, он выскользнул в коридор. Света в привычном понимании не было – лишь магические огоньки кое-где теплились в лианах, едва тлея. Драко заглянул в соседнюю комнату. Сперва пришлось привыкать к почти кромешному мраку, но спустя несколько секунд он различил силуэты. Рон лежал на животе, раскинув руки и ноги так широко, будто вознамерился обнять всю кровать. Голова его свесилась набок, лицо примято к подушке и из приоткрытого рта тянулась тонкая блестящая ниточка – слюна, медленно стекающая и собирающаяся в крохотную лужицу у уголка губ. Он храпел с присвистом, с подвыванием, с таким глубоким, утробным звучанием, будто внутри него ворочался уснувший тролль. Гарри же спал тихо и умиротворённо. Он лежал на левом боку, подогнув одну ногу, вытянув другую и положив правую руку под щёку, вероятно, как в детстве. Волосы его растрепались: одни пряди примялись к виску, другие, наоборот, встали дыбом, спутались, образовав невесомый, тёмный ореол вокруг головы. Ночная рубашка – старая, хогвартская, с выцветшей эмблемой Гриффиндора на груди за ночь задралась, обнажая локоть. Ниже, у ног, ткань сбилась в комок, открывая голень – худую, с выступающей косточкой и полоску спины между краем рубашки и одеялом. Там, на пояснице, темнела родинка, точно застывшая капля туши на смуглой коже. Босые ступни ступали беззвучно, но каждый шаг отдавался в костях – холодный камень высасывал тепло из пяток, поднимался выше, изморозью обволакивал лодыжки. Драко пересёк комнату в несколько неслышных шагов и замер у койки Гарри. Драко склонился, тронул его плечо, качнул осторожно – никакого отклика. Лишь ресницы дрогнули, точь-в-точь крылья бабочки. Пришлось тряхнуть сильнее, настойчивее, пальцы впились в ткань ночной рубашки, сминая её у локтя. Гарри проснулся. В изумрудной глубине ещё плескался сонный, стеклянный блеск – мутный, непонимающий, будто он глядел со дна омута и не мог угадать, где поверхность. Взгляд скользнул по лицу Драко, ничего не выражая, задержался на скулах, на губах, на спутанных светлых прядях и вдруг сфокусировался. Он машинально сунул руку под подушку, нашарил очки, нацепил их одним неуклюжим движением – дужка зацепилась за ухо, пришлось поправить. Протёр глаза кулаком, сгоняя остатки дрёмы, и взгляд стал вполне осмысленным, живым, понимающим. Драко ухватил Гарри за запястье. Тот дёрнулся рефлекторно, не осознавая, но он уже придвинулся ближе, склонился, заслоняя собой остатки света из коридора и поцеловал. Губы их встретились в полумраке – неловко, чуть сбивчиво, потому что Гарри не успел отвернуться, а Драко не успел передумать. В этом поцелуе вместилось всё: и благодарность за минувший день, и облегчение от того, что никто не видит и щемящая, странная нежность к этому растрёпанному, сонному парню. Они целовались в полутьме – сперва неуклюже, сбивая дыхание, а Драко то и дело задевал его холодный кончик носа своей щекой. Но через несколько мгновений всё встало на свои места: губы нашли друг друга, дыхание смешалось. Пальцы Драко, всё ещё сжимавшие его запястье, медленно разжались и заскользили выше, к локтю, к плечу, забираясь под ворот ночной рубашки. Где-то в углу комнаты Рон издал особенно громкую, с присвистом, руладу, а потом затих, перевалился на другой бок и койка жалобно скрипнула под его резким разворотом. Драко отдёрнулся, замер, прислушиваясь. Во мраке раздавалось лишь ровное, чуть всхрапывающее дыхание рыжего – он даже не проснулся, только лизнул губы и засопел, уткнувшись носом в подушку. Уголки губ Драко дрогнули в полуулыбке, в которой Гарри вдруг почудилось что-то подозрительное, почти кошачье. Слизнул с губ привкус чужой слюны и, не проронив ни слова, снова схватил Гарри за запястье – на этот раз твёрже, требовательнее, потянул вверх, заставляя подняться с койки. Гарри не противился. Он лишь нашарил ногой сандалии, но Драко уже тащил его к выходу босиком и два шага по ледяному камню отбили всякое желание возвращаться за обувью. В коридоре блондин притянул Гарри к себе, прижал спиной к шершавой каменной кладке и набросился с поцелуями: в губы, в щёку, в уголок рта, куда-то в подбородок, спускаясь к шее, в ямочку над ключицей, где билась сонная, неторопливая жилка. Руки его блуждали по чужой спине, сминая тонкую ткань ночнушки, забирались под край, касаясь горячей, чуть влажной кожи. Гарри оттолкнул его. Не сильно, но так, чтобы разомкнуть объятия, при этом не разрушить их: – Ты чего? – он часто дышал. – Я ничего не понимаю… Драко замер, глядя на него: в полумраке его глаза казались почти чёрными, зрачки расширились, затопив радужку до краёв. – Поцелуи, – ответил он тихо, будто это объясняло всё. – Ты против? – Нет, – Гарри сглотнул, провёл ладонью по лицу, сдвигая очки на переносицу. – Но я не мылся сегодня после занятий, после леса, вообще я… – он смутился, опустил взгляд, повёл плечом, – грязный. Пот и всё это. Драко опешил. Отстранился, разрывая любой контакт, прищурился и медленно окинул того взглядом – растрёпанные вихры, закатанная ночная рубашка, обнажённые локти и голени, чуть припухшие губы. И снова схватил его за запястье – на этот раз бережнее, переплетая пальцы, и потянул туда, где можно было бы разрешить эти сомнения. Душевая встретила их паром и безмолвием. Вода здесь не остыла за ночь – напротив, струи, низвергающиеся с высоты из деревянных решёток, были тёплыми, почти ласковыми и воздух над каменной чашей стоял влажный, плотный, настоянный на травяных сборах и благовониях. Магические светильники горели вполнакала, отбрасывая на стены и пол оранжевые, трепещущие отблески, похожие на затухающее пламя костра. Драко не медлил. Он, скинув с себя рубашку, вошёл в магические струи первым, увлекая Гарри за собой, и вода накрыла их с головой – тёплая, окутывающая, смывающая с плеч тяжесть ушедшего дня. Ночная рубашка Гарри мгновенно отяжелела от влаги, прилипла к телу, облепив лопатки, рёбра, кубики пресса. Драко, не испрашивая дозволения, принялся стягивать её от плеч к поясу, от пояса к бёдрам, и Гарри помогал ему, путаясь в мокрой ткани, сбрасывая её на влажный пол, где она и осталась лежать бесформенной кучкой. Они целовались под водой, а горячие струи стекали по лицам, заливали глаза, смешивались со слюной, и Гарри зажмурился, чувствуя, как язык Драко касается его нижней губы, как влажные, белые пряди щекочут лоб. Драко тяжело дышал, прижимаясь всем телом, его ладони странствовали по спине партнера. Он то отстранялся на секунду, чтобы окинуть Гарри взглядом – мокрого, растрёпанного, с очками, заляпанными каплями, то снова припадал к его губам, словно боялся, что тот исчезнет, растворится в этом пару и тепле. Гарри обхватил того за шею, пальцами зарывшись в мокрые, завивающиеся волосы и притянул ближе – так, что между ними не осталось и глотка воздуха. Им обоим было тесно в этой каменной чаше, но они не желали расширять пространство, а наоборот, сжимались, сплетались, искали друг друга в полумраке, под рокот падающей воды, под шелест пара, под тихие, прерывистые вздохи, которые никто не слышал, кроме мокрых стен и черепичной кровли над головой. Когда всё завершилось спустя долгие, бескрайние минуты, они стояли под струями, прижавшись друг к другу, тяжело дыша. Вода всё так же падала сверху, смывая с них испарину, следы поцелуев, отпечатки пальцев, оставшиеся на бёдрах и поясницах. – Теперь ты чистый, – собственные слова вышли дрожащими и скомканными, хоть и не только голос дрожал. Поттер не ответил сразу – только выдохнул, привалившись затылком к влажному камню. Грудь его всё ещё вздымалась часто и глубоко, словно он пробежал не одну милю, а в ушах стоял ровный, убаюкивающий гул воды. Слова Драко дошли до него не через слух, а через кожу, действительно, дрожал не только голос: пальцы Драко, всё ещё лежавшие на его пояснице, мелко подрагивали. – Это все твой план, Малфой, – он поднял руку, коснулся мокрой щеки слизеринца, провёл большим пальцем под скулой, стирая то ли воду, то ли что-то ещё. Блондин тут же перехватил чужую ладонь, прижимая к своим губам, поцеловал костяшки бережно, едва ощутимо, и в этом жесте было куда больше признания, чем в глупых детских словах о бесконечной любви. Вода понемногу остывала и тёплый пар начал редеть, оседая на стенах бисеринками росы. Драко первым разомкнул объятия, но не отпустил его руку – просто потянул за собой, вынуждая выбраться из каменной чаши. Стоило лишь ступить на мокрый пол и сразу пожалеть – холод подкрался резко, лизнул ступни, ожег лодыжки. Сандалии остались в комнате, пришлось бы идти босиком и каждый шаг звенел бы в тишине коридора влажным, чавкающим звуком. У входа висели всё те же грубые полотнища – серые, колючие, пахнущие сушёными травами.Малфой накинул одно на плечи Гарри сам, словно плащ и не удержался – задержал ладони на его предплечьях, стиснул едва заметно, прежде чем потянуться за вторым для себя. Они вышли в коридор и остановились у стены, где магические огоньки в лианах всё ещё тлели, отбрасывая на лица дрожащие золотистые блики. Где-то далеко, за завесой ливня, ухнула ночная птица и звук этот прокатился по всей школе глухим эхом. Дождь даже к рассвету не стих. Первые солнечные лучи, такие робкие и водянистые, прокрались сквозь лиственный полог, заиграли на мокрых листьях, растеклись по полу золотистыми лужицами. Где-то на нижних террасах уже перекликались студенты, хлопали тканевые пологи, звенели украшения. Они вышли на улицу и ливень обрушился на них всей своей мощью. Вода лилась сплошной стеной и местные студенты, которые так же, как и они, направлялись к оранжереям, кажется, не замечали потопа. Они шли не спеша, не укрываясь и только иногда стряхивали с лиц воду или поправляли намокшие палы. Некоторые, наоборот, подставляли лица дождю и улыбались, болтая друг с другом на португальском. Поттер, привыкший к хогвартским ливням сначала попытался укрыться под навесом, но быстро понял, что до оранжереи ещё далеко. Тогда он просто смирился и зашагал вперёд, чувствуя, как вода затекает за воротник, стекает по спине, наполняет сандалии. Рон, чертыхаясь, натянул капюшон поглубже и припустил бегом, но через пару метров поскользнулся на мокрой глине и едва не упал, ухватившись за какой-то куст. Куст, в свою очередь, ожил, затряс ветками и выпустил в Рона струю чёрной, вонючей жидкости. Драко, который всё это время шёл чуть позади и наслаждался ливнем, вдруг свернул с тропы, сорвал огромный лист с какого-то дерева и водрузил его над головой. Лист был настолько широким, что укрывал его целиком – от макушки до колен. Кайпора, сидевший на плече, залез под лист и оттуда выглядывал, как из шалаша. Оранжерея встретила их густым, приторным запахом. Воздух здесь был ещё влажнее, чем снаружи, и казалось, что дышать можно не лёгкими, а кожей. Вдоль стен, на специальных подставках, теснились горшки и кадки с самыми разными растениями – ползучими, кустистыми, с огромными цветами и с листьями, похожими на языки немыслимых чудовищ. Преподаватель – невысокая, коренастая женщина с кожей цвета кофе и чёрными, блестящими глазами – ждала их у центрального стола. На столе лежал большой, прозрачный сосуд, в котором что-то шевелилось. Когда группа собралась – четверо гостей и с десяток местных студентов, она начала говорить: – Сегодня вы увидите растения, которые пробуждаются только в дождь. Они опасны. Очень опасны и знать их нужно обязательно. Она щёлкнула пальцами и сосуд на столе открылся. Оттуда, из влажной, тёмной земли, потянулись тонкие, бледные ростки – почти прозрачные, с мелкими, похожими на иглы отростками. Они тянулись вверх, извиваясь, будто искали что-то в воздухе. Преподаватель достала из кармана здоровенную, мёртвую крысу, вероятно, заранее приготовленную для студентов и поднесла к росткам. Один из них, самый длинный, мгновенно выстрелил в сторону, обвил крысиную лапку и впился прямо в шерсть, в кожу. Малфой не успел отвести взгляд, он увидел, как тонкие нити проникли под кожу, поползли по лапке выше, к телу, разветвляясь, как речная сеть. Крыса дёрнулась раз, другой, потом замерла. Через несколько секунд её тушка начала менять цвет – стала серой, сморщенной, будто из него выкачали все соки. Ростки, напротив, налились, потемнели, стали мясистыми. – Попадая на кожу, – сказала преподаватель, не меняя тона, – они прорастают в течение минуты. Распространяются по венам, внутренностям, высасывают питательные вещества. Противоядие есть, но его надо вводить немедленно. Задержка приравнивается к смерти. – А как они размножаются? – Грейнджер приблизилась, разглядывая ростки с жадным любопытством. – Споры, когда насытятся, выпускают облако спор. Споры попадают на других животных и цикл повторяется. Или, – она кивнула на потолок оранжереи, откуда всё ещё капало, – споры могут разноситься дождевыми каплями. Драко почувствовал, как по его спине пробежал холод. Невольно посмотрел на свои руки, удостоверяясь, нет ли на них чего-то похожего, но кожа была чистой. – Не бойтесь, – усмехнулась преподаватель, заметив их реакцию. – Мы находимся под защитным пологом. Споры не проникают, но когда выйдете в лес будьте осторожны, ведь в сезон дождей эти твари просыпаются везде. Она накрыла сосуд крышкой и ростки, лишённые воздуха и влаги, втянулись обратно в землю, замерли, превратившись в безобидные, бледные ниточки. После занятий по флоре и фауне, когда острые впечатления от растения-убийцы ещё не выветрились из головы, они потянулись в рефейториу. Гарри, мокрый до нитки, тоскливо смотрел, как вода стекает по волосам за шиворот. Рон рядом чертыхался и то и дело отряхивался, как вымокший пёс. Драко же, прикрываясь своим импровизированным зонтом из листа, чувствовал себя почти уютно. Малыш, забравшийся под лист вместе с хозяином, урчал и тыкался влажным носом в шею. Когда они вошли в рефейториу, привычный шум многоголосья ударил в уши. Местные студенты, как всегда, не обращали на них внимания – рассаживались группами, передавали блюда, смеялись. Призжие взяли подносы и направились к свободному месту у окна. Рон, который обычно плелся сзади с видом человека, несущего крест, вдруг улыбнулся. Не намёком, а вполне открыто и помахал рукой кому-то в глубине зала. Драко проследил за его взглядом. Там, за дальним столом, сидела компания парней – широкоплечих, с обветренными лицами и чёрными, курчавыми волосами, собранными в хвосты. Один из них, с густой бородой и ярко-зелёной лентой на запястье, кивнул Рону в ответ и приподнял чашку. – Ты знаком с ними? – Драко старался, чтобы голос звучал как можно непринуждлённее. – Конечно, – Рон пожал плечами, но в этом пожатии сквозила не привычная неловкость, а уверенность. – Нормальные они парни. За едой рыжий почти не разговаривал с ними, всё время поглядывал в сторону того стола и Драко заметил, как местные парни то и дело перекидываются с ним взглядами, поднимают брови, что-то шепчут. Один из них, самый молодой, с лицом, украшенным ритуальными полосками краски, даже подошёл и что-то сказал Рону на ухо. Рон кивнул и коротко ответил, конечно Драко не различил слов, но интонация была уверенной и дружеской. После завтрака, когда они вышли в коридор, Рон не пошёл с ними: – Я, это… – он замялся. – меня ребята позвали посмотреть их тренировку. Вы идите, я догоню. Рон кивнул на прощание и почти бегом направился к выходу, где его уже терпеливо, не свысока, ждали те самые парни. Один хлопнул его по плечу, другой что-то сказал, и они вместе скрылись за завесой дождя. Уизли, который вечно был тенью Поттера и вечно жевал с открытым ртом, вдруг обрёл что-то своё. Здесь, в этой чужой, негостеприимной школе, где даже на Драко смотрели как на диковинного зверя, Рона почему-то приняли. Малыш на плече Драко заснул, свесив хвост и иногда вздрагивал во сне, будто ему снились те самые ростки, которые ползут по венам. Или, может быть, снилось что-то другое, возможно, вкусные блестяшки, которые он постоянно воровал у людей. Дождь не прекращался. Он лил ровно, монотонно, но Кастелобрушо к этому привыкла – школа жила, дышала, переливалась мокрыми красками под серым, низким небом. Листья на деревьях стали ещё зеленее, трава – ещё сочнее, а тропинки превратились в глинистые реки, по которым студенты шлёпали босиком или в промокших сандалиях. Занятия шли своим чередом. В классах пахло благовониями и магией, профессора не повышали голос – их и так было слышно сквозь шум ливня. Местные студенты сидели расслабленно, переговаривались, кидали друг другу записки. К середине недели Рон уже не искал глазами Гарри и Гермиону в рефейториу. Он входил в зал в компании трёх-четырёх местных студентов, садился за их стол, брал их еду, смеялся их шуткам. Иногда он даже жестикулировал, как они – широко, размашисто, и в этих жестах проступало что-то новое, незнакомое тем, кто знал его годы. Он не чуждался своих, нет. На занятиях по-прежнему садился рядом с ними, на удивление давал списывать Гермионе, когда она отвлекалась на сложные заклинания, подставлял плечо Гарри, когда тот не высыпался. Но как только звенел колокол, Рон исчезал. Его часто можно было заметить на квиддичном поле, где он гонял с местными какой-то неведомый мяч. В мастерских, где он пытался вырезать по дереву – плохо, но с азартом. В лаунж-зоне, где он сидел на циновке, обложившись картами, и учил новую игру. Местные его приняли. Без снисхождения, без показной дружбы, просто как своего. Может быть, потому, что он был рыжим, а в этих краях рыжина ценилась, как знак удачи. Может, потому, что он не строил из себя дипломата и не пытался их учить. А может, потому, что душа у него оказалась простая, громкая и такая же мокрая, как джунгли вокруг. На закате пятого дня, когда дождь наконец немного стих и в просветах облаков показалось розоватое, водянистое солнце, Рон впервые зашёл в рефреториу не один. С ним были двое: высокий, худой парень с серьгой в носу и девушка с волосами, заплетёнными в десятки тонких косичек. Они что-то оживлённо обсуждали про завтрашний поход в джунгли за какими-то редкими цветами. Рон кивал, уточнял, спорил. Ночь опустилась на школу – тёплая, влажная, пахнущая цветами и сырой землёй. Где-то в джунглях ухали обезьяны и ветер колыхал лианы, свисающие с деревьев. Четверо приезжих спали – кто в гамаках, кто просто на кроватях, кто прям за столом. И только Рональд Уизли, прежде чем закрыть глаза, вытащил из кармана маленький, вырезанный из дерева талисман – подарок нового друга. Долго вертел его в пальцах, разглядывая в тусклом свете магических огоньков.