Когда солнце было Богом

      Кара сидела в библиотеке, читая книгу какого-то греческого философа. Слова все никак не сходились в строки, которые она перечитывала по пять раз, все еще не улавливая смысл. Она тосковала по одной прекрасной женщине, с нежным взглядом в глазах и «маминым» смехом. Открытая с силой дверь заставила ее вздрогнуть. – Госпожа, срочное донесение! Прошу, скорее!       Цезарь быстрым шагом приближалась к тронному залу. Распахнув двери, она увидела линии императорских гвардейцев выстроившихся по обе стороны от нее. Пройдя половину пути, она обратила внимание на женщину, стоящую перед престолом, спиной к ней. Кара нахмурилась, но расслабилась. – Что происходит? Ты позвала меня, я думала, что что-то случилось. Ты меня напугала.       В зале стояла загробная тишина. Женщина тоже молчала, не оборачиваясь. Кара шагнула вперед и упала на одно колено. Она непонимающе опустила голову вниз и уставилась на кончик копья, выглядывающий из ее левого бедра. Обернувшись, она увидела налитые гневом глаза гвардейца, который нанес удар.       Кара открыла рот, но не успела что-либо сказать. Женщина перед ней заговорила первой. Она была спокойна, как гладь озера. – Помнишь, когда тебя ранили, Джон сильно удивился, что какой-то варвар смог так метко попасть в скачущего всадника с такого большого расстояния?       Женщина обернулась, и ее взгляд был острее клинка и холоднее самой холодной северной зимы. – Эта стрела попала точно в цель, потому что это была моя стрела.       Кара истерически усмехнулась. Лишь сейчас она заметила, что серебряный венок больше не покоился на голове ее сестры. – Et tu, Brute? (И ты, Брут?)       Первой была мама, затем отец, а теперь и Алекс. И если первые два человека одарили ее болью потери, то сестра посмела предать ее. Та, кому она верила больше всего на свете. Но все они оставили ее, так или иначе. «Семья была для нее всем. И она же стала ее «ахиллесовой пятой»» . – Хорошо, что у тебя еще есть настроение для шуток. Но…       Кара перебила ее: – Джон, Мэгги, Лена. Твоих рук дело? – Отец не зря уделял много времени занятиям по тактике и стратегии. Разделяй и властвуй. И не смотри на меня так, в этом твоя и только твоя вина. Это расплата за недальновидность. Ты всегда была такой бескорыстной, милосердной и мягкотелой. Не ищущей ни власти, ни богатства, ни славы. Даже отец понимал, что такой человек не годится для трона Рима… для всей его грязи, – женщина вздохнула, словно ей на мгновение стало его жаль, – Однако он любил тебя, и у него не было иного выбора. Не имеющий других прямых наследников он выбрал своего единственного, чистого ребенка. Ребёнка, избалованного собственной матерью. И даже с этим золотым венком на твоей голове, ты осталась такой же легкомысленной и неготовой брать на себя ответственность.       Кара закрыла глаза и втянула воздух. Она действительно была такой. Она была ужасной в детстве. С ней было тяжело. Мысли закружились вихрем, воспоминания запели в голове. «Мы будем играть, во что я скажу! Ты должна меня слушать! Однажды я стану новым цезарем, а ты будешь моим верным полководцем! Видишь? Я была права, а ты нет! Ты мой телохранитель теперь, прояви уважение. Разве отец тебе не сказал? Ты не идешь. Ты не можешь так обо мне говорить. Это не твое дело! У меня нет времени на эту чушь. »       Императрица открыла глаза, возвращаясь в реальность. Она думала, что изменилась, стала спокойнее, и в ней пробудилось уважение к другим. В юности их отношения улучшились, стали крепче. Но, похоже, она ошиблась, или думала что ошиблась. Возможно, со стороны это выглядело иначе. Обзор был лучше, ярче и честнее.       «Сестра» заметила ее заторможенность. Она поняла, что ее не слушали. Карие глаза потемнели и уставились на цезаря с былой строгостью. Алекс словно была родителем, в недовольстве отчитывающим ее за несдержанность. И Кара вдруг ясно увидела лицо отца перед собой. Лицо, которое всегда смотрело на нее так, когда она оступалась. – Ты все еще дитя, которое отказывается слушать, крича в истерике, когда ему пытаются отказать в получении желаемого. Не прислушиваясь к другим, потому что существует лишь его мнение и его интересы. И ему преподают урок, шлепая прутиком по ногам, чтобы он научился себя вести и молчать. Но была ли она виновата в том, в чем ее обвиняли? Она все еще оставалась ребенком своих родителей и пленницей своего окружения. Охотник учил своего сына быть охотником. Рыбак растил нового рыбака. Все в этом мире делали то, чему их научили предки. Какой пример им подали. Даже цари следовали по этой неразрывной цепи. И все же она выросла лучшей версией, чем могла бы. Она была уверена.       Кара выпрямилась. Даже раненная, стоя на одном колене она выглядела гордо и величественно. Она не боялась. «Однажды, когда твое сердце наполнит счастье, ты почувствуешь пепел во рту. И тогда ты поймешь, что пригрела змею на груди, давным-давно». – Ты была права. Ты всегда была права. Человек рядом со мной действительно оказался монстром. Доверять тебе было моей самой большой ошибкой.       Она не хотела так говорить. Она не хотела НЕ доверять.       На губах ее «сестры» заиграла улыбка, но любой хороший актер, сказал бы вам, что за ней пряталось сожаление, обида и много чего еще. Причина крылась глубоко. – Не только твоей. Лекс и его питомцы мне очень помогли, но он ошибался, когда думал, что я позволю ступить ноге грязного варвара на наши земли. Теперь ему придется довольствоваться их компанией всю оставшуюся жизнь. И кто бы мог подумать, что Лилиан так благородно последует за своим отпрыском в саму преисподнюю.       Она предала каждую сторону по отдельности. Отец бы гордился. – И что теперь? – Кара кивнула в сторону солдат, – Прикажешь гвардии заколоть меня?       Лицо Алекс приобрело жалостливый вид, словно бы говоря «Ох, моя маленькая, глупенькая сестренка. Ты снова ничего не поняла». – Цезарь не может оставить свои войска в трудный для них час. Ты – символ. Увенчанная лавром, поцелованная солнцем. Сейчас твое место на северной границе.       Кара все поняла. Она слабо усмехнулась, но смех ее был похож на всхлип. Кровь из раны сочилась достаточно долго, чтобы разум ее помутился. – Как благородно с твоей стороны, позволить мне погибнуть с честью в глазах моего народа.       Сознание стало покидать ее. Последнее что она слышала, это голос ее «сестры», звучащий с неподходящей для такой ситуации нежностью. – Это для твоего же блага, Кара. Тебе пора вырасти и научиться смирению. Взглянуть на мир под другим углом. Мы семья и я желаю для тебя лучшего.

***

      Прохладный воздух навевал воспоминания. Негреющее солнце неприветливо пряталось за облаками. Последние пятна снега отступали, открывая миру, процесс рождения побегов молодой зелени. Горы упирались в небо - каменные зубы самой земли. Они видели так много за свою долгую жизнь, сколько не суждено увидеть ни одному живому существу. И были абсолютно равнодушны к происходящему.       Меч, занесенный над головой, блестел в предвкушении. Он хотел напиться крови богини среди людей, вкусить естество древнего рода. Кара подняла взгляд в небо, выхватывая глазами кружащих неистово голубей, словно те были против сей отвратительной несправедливости. Она закрыла веки, когда почувствовала, что руки палача дрогнули. Голодный клинок опустился вниз.       Из хроник неизвестного римского историка: В день летнего солнцестояния по юлианскому календарю (20 июня), после смерти императора Аврелия Августа Деция, его дочь Кара Аврелия Флавия (желтые волосы) «поцелованная солнцем», взошла на престол великого, "Вечного города" - Рима и получила титул цезарь.       В том же году, спустя несколько дней после празднования Вулканалий (23 августа) в качестве главнокомандующего несколькими римскими легионами, Кара Аврелия возглавила армию в полсотни тысяч человек и пошла на север, дабы сдержать набеги варваров.       Накануне мартовских календ, следующего года. Незадолго до празднования Эквирий (1 марта), когда население Рима отдавало дань памяти умершим, она скончалась от боевого ранения в провинции Реция в возрасте двадцати четырех лет.