Когда солнце было Богом

      Приближались июльские ноны. Солнце приветливо улыбалось просыпавшейся природе. Начинался новый день. Прекрасная женщина, с черными, как смоль локонами и глазами цвета молодой листвы, встречала утро во внутреннем дворе роскошной виллы. Она приходила сюда в течение нескольких дней подряд, ожидая чего-то. Распускались ее любимые цветы. Улыбка тронула тонкие губы, но мешки под глазами портили ее вид. Женщина была глубоко и бесконечно опечалена.       Поместье семьи, ненавидимое всем сердцем, стало, наконец, ее домом. Лена Лютор, единственная ныне его хозяйка, пребывала в трауре. И хотя прошло уже несколько месяцев, она помнила все, словно это было вчера.       Помнила, как глашатай доставил то роковое сообщение, когда за окном разразилась буря. Как вспышки молнии поджигали деревья по всей империи, как обрушивались волны на истерзанный берег. Помнила как осела на пол, когда ее сердце перестало быть живым. Когда ей никто ничего не рассказывал.       «Цезарь пала в бою» – сухое, небрежное, брошенное костью из жалости.       Она не знала, кто обмывал ее тело, кто уплатил за нее Харону, в какие одежды ее одели. Кто поймал ее последний вздох в прощальном поцелуе. Она могла лишь представлять, как тело цезаря, ее цезаря укладывают на парадное высокое ложе, отделанное слоновой костью и тканями в цветах рода.       Как укладывают в него цветы и вещи прежде живого владельца. Как снимают с мертвенно бледного лица восковую маску. Как кто-то подносит факел к костру. Как огонь сжирает золотые локоны и родные черты.       Когда все было кончено, ей позволили свободно перемещаться. Но права посещать столицу она была лишена отныне и до конца своих дней. Словно лишь она одна виновна во всей этой трагедии.       Но слез не было, как не было и других эмоций. Все это утекло сквозь пальцы, подобно песку, подобно сухому винограду, лишенному сока, ее тело было лишено жизни. Потому что нет этого в мертвецах, даже если они все еще дышат.

***

      Спустя несколько недель, очнувшись от транса и потрясения, облачившись в траурные одежды, она отправилась за сотни километров, в храм посвященный Либитине.       Выполненный в типичном римском стиле с белыми стенами и резными колоннами, он, однако выделялся украшениями из цветов и огромной статуей богини, высеченной в скале, которая была одновременно и задней стеной здания. Лена взглянула на эту стоическую, каменную женщину и глаза ее наполнились слезами. Внутри было тихо и почти безлюдно. Лишь служители храма и редкие посетители разбавляли одинокую атмосферу помещения.       Медные монеты заполнили большую чашу, стоящую у подножия статуи, дабы засвидетельствовать множество смертей, множество горя, прошедшего через эти стены.       Шла война… пусть тихо, почти незаметно и далеко отсюда, но, возможно, большинство из этих монет были оставлены семьями солдат северных легионов. Возможно, они стояли с цезарем в одном стройном ряду, прикрывали ее тело щитами, сражались, умирали, видели что случилось. Могли бы рассказать так много, но теперь были безмолвны.       Лена завидовала. Вот до чего она дошла. В своих безумных фантазиях она завидовала мертвецам.

***

      Подняв ставшее еще более бледным лицо, по которому беззвучно стекали соленые дорожки, она проследила за яркими лучами, в любопытстве прикасающимися к шершавой поверхности.       Отверстие над входом, пропускало солнечный свет, устремившийся на скалу над головой каменного изваяния, где выделялась искусно высеченная надпись, которую Лена читала вот уже шестой раз. Requiem aeternam dona eis, et lux perpetua luceat eis (Вечный покой даруй им, и вечный свет пусть светит им)       Она никогда не была религиозна. Она не знала молитв и не посещала храмы. Но оказавшись здесь, перед этой надписью, этой чашей и этой статуей, женщина больше не сдерживала эмоции. Она опустилась на колени, сжалась в комочек и рыдала на мраморном полу.       Лена была глубоко опечалена тем, что так и не смогла попрощаться. Винила себя в том, что ее не было рядом, когда любовь всей ее жизни испустила дух. И она не заверила ее в том, что они обязательно встретятся однажды в загробном мире.       Лютор не знала что говорить, что просить, она просто сидела на полу, смотрела на статую и сожалела обо всем.

***

      Она вернулась домой под вечер, разбитая и все же немного успокоившаяся. Ужасно устав женщина зашла в свою спальню и села на кровать, прикрытую по бокам полупрозрачным балдахином. Небольшая подушка синего цвета с красным, хорошо знакомым гербом, которую она успела забрать из покоев Кары, прежде чем ее поймали и затем увезли домой, так сильно пахла прежней владелицей, что падать на нее было почти больно.       Она лежала некоторое время без мыслей, пока усталость все же не затянула ее в бессознательную бездну сна. А потом ее жестоко вырвал обратно, настойчивый стук в дверь.       Служанка влетела внутрь так быстро, словно за ней гнались. – В чем дело? – Госпожа, всадник в черных одеждах принес вам бумагу. Он сказал, что это срочно.       Молодая девушка, младше самой Лены протянула небольшой кусок папируса сложенный пополам в сторону Лютор.       Женщина на секунду заколебалась. – Он еще там, снаружи? – Нет, он сразу же уехал прочь.       Лена взяла бумагу и отмахнулась, отпуская девушку. Она не решалась ее развернуть. Что там? Информация о брате и матери? Разрешение посещать Рим? Она не могла даже представить.       Как не могла и принять того, что какая-то бумажка может напугать Лену Лютор. Поэтому набравшись смелости, она без колебаний развернула лист и почувствовала, как нож медленно поворачивается в ее сердце.