Когда солнце было Богом

      Прошло уже много месяцев с тех пор, как она оказалась в этом месте. Из-за постоянной тяжелой работы, подкожный жир совсем ушел, а мышцы хоть и стали немного меньше, отчетливо выделялись на подсушенном теле. Оно постепенно привыкло к работе. Кожа приобрела красноватый оттенок. Солнце было к ним неумолимо, дожди в этом году оказались редкостью. Но сегодня, похоже, им повезло.       Тяжелые тучи заволокли небо. То тут, то там заиграли всполохи. Боги сжалились над страданиями смертных и послали драгоценную влагу. Кара остановилась, не в силах сдвинуться с места. Рабы вокруг нее делали тоже самое. Кто-то из них благодарно восклицал, кто-то поднимал руки вверх, когда обрушившийся ливень стал заливать все вокруг. Прохладные капли обнимали их загорелые лица. Кара тоже устремила взор в небо, по щекам побежали мокрые дорожки.       Но были они солеными.

***

      На следующий день ее перевели в яблоневые сады, где ей понравилось работать гораздо больше. Солнце, скрываемое кронами, обжигало не так сильно. Крупные фрукты, наконец, окрасились в желто-красные тона. За все время работы они загрузили и отправили более десяти телег.       Дело уже близилось к вечеру. Она повернула голову, вытирая пот со лба. Ее привлек паланкин и восседающая на нем красивая женщина. Процессия медленно двигалась к поместью. Взгляд Кары остановился на дорогом колье, яркого изумрудного цвета, пробуждающим воспоминания. Ветви наклонились, воздух ударил пылью в лицо, и ей показалось, что он шепчет чье-то имя.       Лена… «Ветер позвал ее обратно».       Кара сглотнула. Она огляделась по сторонам. Сад казался пустым. В голове неистово зудело. Ноги подрагивали, завлекая тело вперед. Сердце кричало командным голосом. Она глубоко вздохнула. Затем вздохнула еще раз.       Один шаг, еще… третий более широкий… четвертый. Рывок. Бег. Пламя в легких. Пламя, в котором она сгорела.

***

      Ночная тьма окутала местный холмистый ландшафт. Факелы пылали с силой звезд. Несколько десятков человек собрались на широкой площадке поместья. Они окружали другого, сидящего на земле. Человек наивно полагал, что из-за приезда гостя его не заметят. В глаза, упершиеся в землю, втиснулись сандалии. Кара посмотрела вверх, на лице молчаливого мужчины перед ней заходили желваки, а единственный здоровый глаз налился кровью. Но он не кричал в ярости, лишь тихо и сдержанно отдал приказ.       Крепкие руки потянули за ее лохмотья, и они разошлись по швам, как расходится трещинами высохшая земля. Оказавшись совсем нагой, женщина попыталась закрыться. От сильнейшего удара, она упала спиной на землю, из разбитого носа и губы потекла кровь, а в глазах пробежали искры. Сверху на нее сели и прижали руки к земле. Другой охранник, схватил ее за волосы и вытащил меч. Лезвие засвистело над головой, и она упала обратно. В руках мужчины остались все ее локоны.       Пальцы охранника, сидящего на ней, неожиданно закружились по ее телу. Язык влажно прошелся по кровавым губам. Толпа подбадривала его свистами. Они смеялись, и гогот этот напоминал ей тявканье гиен. Она брыкалась изо всех оставшихся у нее сил. И когда рука мужчины опустилась вниз, Кара зажмурилась. Глаза наполнились соленой влагой.       А потом ее так же резко отпустили. Завершающий удар ногой, пришедший откуда то сбоку прямо в лицо, от которого голова резко дернулась назад, почти лишил ее сознания. Тело обмякло, и она больше не боролась.       Избитая и униженная она пришла в себя только в камере. Ребра болели, тело ныло, голова пульсировала.       «Боль – это лучший учитель». Слова молчаливого мужчины звучали в мыслях снова и снова. Шрамированный, белесый глаз, смотрел проницательно. «Урок бесполезен без страдания».       И каждый день, Каре заботливо преподавали новый. «Кнут и пряник» выжигали в ней совершенно иное мировоззрение. Удары продолжали поступать.       «Твой первый урок, девочка, запомни его хорошо». Ухо защекотало, словно в него действительно шептали. «Молчание - золото». И она его усвоила.       Рабство убивало изнутри. Она была мертвецом, оно было червями. Медленно, но верно оно трансформировало ее в какое-то другое существо, которое еще не было животным, но уже не могло называться человеком. Этакое статично застрявшее посередине.

***

      На рассвете, спустя два дня, узкой тропой ее и еще нескольких человек провели на высокий холм, а затем вниз, пока они не попали в карьер. Повсюду лежали отломки глыб и камни. Сотни людей, словно рабочие муравьи, дробили породу в поисках руды, грузили в телеги и увозили.       Надсмотрщики расхаживали туда-сюда, с короткими палками в руках. Темнокожий мужчина, стоявший за ней, толкнул в ее руки кирку. – Бери инструмент и принимайся за работу, грязное отродье! – он громко сплюнул в презрении, – Тебе повезло, животное, другим беглецам везет меньше.       Мужчина кивнул куда-то вверх, и Кара проследила за его взглядом. На столбах, которых она раньше не заметила, висели поржавевшие от воздействия природы и времени клетки. Одни были пусты, но в других она увидела сидящие скелеты с болтающимися на высушенных связках костями. Из-за чего их ожидаемо облепили голодные птицы. Некоторые «каркасы» уже побелели и очистились, другие все еще были обернуты гниющей плотью. Живот запротестовал, грозясь выплеснуть содержимое, и женщина отвернулась.       Она посмотрела на возвышение перед собой. В горе зияли черные отверстия – входы в рудники. Когда Кара оказалась внутри, то ужаснулась. Это совсем отличалось от того, что она видела на полях. Закованные в цепи, истощенные и грязные люди монотонно стучали острыми кирками по скале. Пустыми взглядами они упирались в стену, их больше ничего не интересовало.       Кирка была тяжелой, тяжелее мотыги и Кара ощущала этот вес всеми своими костями. Сделав несколько ударов, у нее сбилось дыхание, и закружилась голова. Она не ела уже несколько дней, и сил у нее не было. И сейчас еда единственное, что служило мотивацией к движению.

***

      Шли часы. Наступил поздний вечер. Должно быть так, она не знала. Внутри была вечная полутьма. За целый день работы к ее едва зажившим травмам добавились новые. Они загрязнялись и гноились, причиняли невыносимую боль.       Солнце здесь садилось быстрее, стыдливо прячась за скалы, Но работа не прекращалась до самой ночи. В какой-то миг Кара, вздрогнув от неожиданности, увидела детей, блуждающих по горным катакомбах. Детей-рабов.       Они ходили, покачиваясь от голода, тощие и почти бестелесные словно призраки. Хватали любые крохи, брошенные им гогочущим стражником. Дрались за них, царапаясь и кусаясь, словно звереныши, воспитанные волками. Прятались, забиваясь в маленькие дыры от света факела. Должно быть, боясь ослепнуть.       И хотя Кара побывала вместе с отцом на многих гладиаторских боях и видела страшные смерти и страдания, сейчас ее затошнило как никогда.       Она наблюдала за всеми людьми, что встречались ей, после того, как попала сюда. Но теперь она отчетливо понимала, что людей здесь никогда и не было. И она испугалась. Действительно испугалась того, что однажды станет похожей на них. Что в ней не останется ничего человеческого.

***

      Всего одна ночь и все городские ворота и вышки были захвачены. А каждый богатый дом, термополий и площадь забили листовки с императорским гербом. На троне империи предатель, убийца и узурпатор. Чужая грязная кровь. Ālea iacta est! Aut Caesar aut nihil! (Жребий брошен! Или Цезарь – или ничто!)       Ни один голубь, гонец или крыса не покинули границ ближайших к Риму провинций. Дороги были перекрыты, а болтливые языки отрезаны. Армия, идущая на столицу, не встретила преград.       Но когда войска вошли глубже в город, он встретил их ощетинившись. Городские когорты выстроились перед дворцом. Ярость на лицах солдат скрывала недоумение. Рим захвачен? Это шутка или проклятие? Кара небес?       Они бы поверили во что угодно, но их великую, могущественную империю, город городов, весь их мир не могли захватить. На это не способен даже царь Богов!       Но красное пятно перед ними продолжало разрастаться, растекаться как лужа крови на полу. И когда это пятно обернулось знакомой формой, когда осознание того, что перед ними - римлянами оказались римские же войска, их решимость дрогнула. А затем осознание упало на них, словно молот на наковальню.       Листовки не были провокацией, не были запланированным свержением власти. Они были правдой.       Поэтому, завидев свои северные легионы, во главе которых стоял «Северный императорский легат», а также имагинифера со штандартом, на котором был изображен император и герб его рода, городские когорты обратили свои клинки против узурпатора-предателя.       Такого, увы, не произошло с императорской гвардией. Они были преданы лишь одному человеку и лишь потому, что иного выбора у них не было.

***

      В течение нескольких часов все было кончено. Единственным напоминанием о произошедшем, были войска вставшие лагерем за городом, городские когорты, патрулирующие улицы и лишь кучка трупов в сердце тронного зала. Лена была рада, что все обошлось малой кровью. Но ей честно не было жаль гвардейцев предателей. За всю свою историю, они слишком часто кусали кормящую их руку.       Когда солнечное колесо коснулось крыш римских домов, а вокруг поселилась безопасная атмосфера. Когда следы смерти исчезли с белоснежного мраморного пола, а будущий владелец трона восхищенно осматривал все вокруг, Лена, наконец, решилась нанести визит человеку, учинившему все это безумие.       Она спускалась по темному коридору, сопровождаемая легионером, несущим факел. Когда они приблизились к цели, она приказала мужчине зажечь другие факелы на стене. Свет запорхал тенями и разогнал окружающую темноту. Человек, сидящий за решеткой, на мгновение закрыл глаза рукой.       Лицо Лены было спокойным, а взгляд холодным, но любой мог бы увидеть за этой стеной стоицизма ревущее пламя.       Алекс опустила руку и тяжело улыбнулась, скорчив затем гримасу боли. Ее лицо было избито, а сухожилия на левой ноге перерезаны. Но в целом женщина выглядела неплохо. В конце концов, она была солдатом и могла терпеть боль.       И она прекрасно понимала, чего от нее хотят.       Лена не знала причин, по которым эта сдержанная и строгая женщина сделала то, что сделала, но ее это и не касалось. Не Лютор решать ее судьбу. Она пришла сюда лишь за одним ответом, на волнующий ее вопрос. – Где она?       Алекс придвинулась к стене, опираясь об нее спиной. Она не стала лгать и изворачиваться. – Она в Норике, на службе у Луция Полоптия.       Лена непонимающе уставилась на женщину перед ней. – На службе?       Алекс подняла на нее травмированное лицо и задержала взгляд. Лену вдруг передернуло. Ее красивое лицо исказил гнев. Она присела на корточки, заглянула Алекс в глаза и жестко процедила. – Если с ней хоть что-нибудь случится, я клянусь всеми богами земли и неба, что куда бы ты ни бежала я найду тебя и разрублю твое тело тысячу раз на тысячу кусочков.       Лена поднялась, и не глядя больше на темноволосую женщину, направилась к лестнице. Голос позади нее стал громким, но затихал по мере удаления. – Пусть я и считаю ее недостойной трона, но она все еще моя сестра и она будет в порядке! Я много ему заплатила, чтобы с ней хорошо обращались. Работа пошла бы только на благо. Ей никто не посмеет причинить вред!       Ночь медленно перетекала в утро. Лена выехала за ворота «Вечного города», едва рассвело. Время работало против нее, и она не собиралась потратить ни песчинки больше.

***

      На следующее утро, спускаясь с горы на работу, Кара еле передвигала израненные ноги, поэтому споткнулась и упала, ударившись бедром и головой о камень. Она поднялась, замечая на нем кровь, но подгоняемая треском хлыста, смиренно двинулась дальше по тропе.       Время потекло, как янтарная смола по стволу. День сменялся ночью и все повторялось снова и снова, подобно вращающимся спицам в колесе. И постепенно Кара начала чувствовать, как что-то изменилось. Ветер больше не нашептывал ей имен, потому, что его здесь не было. Потому что не было их и в ее голове.       Она заметила, как все больше начинала смешиваться с окружающими ее людьми и со временем огромный мир сузился до темной дыры в скале, а почти все внимание захватила стена напротив ее осунувшегося лица. И она больше ничего не боялась и ни о чем не думала. Ей больше не о ком было думать.       И она вновь взглянула на этот мир глазами новорожденного. Только в этот раз уже по-настоящему.