Нефритовая шпилька

Когда Вэй Усянь и остальные наконец вернулись в Пристань Лотоса после безуспешных дневных поисков, трапеза была в самом разгаре. Услышав в отдалении звон посуды и смех, он с запозданием вспомнил, что сегодня Цзян Чэн провожал сестру с племянником в Ланьлин. В Пристани Лотоса все было строго: пусть поиски и пропавшие заклинатели, а ужин — по расписанию. «Есть вам все равно нужно», — резонно заявляла их шицзе, когда после каких-то нелегких событий или в разгар жарких обсуждений приносила в Зал Познания Меча суп с корнями лотоса. — «Прием пищи — это то, что нас объединяет, то, что помогает всем, какие бы взгляды или суждения мы не несли, сесть плечом к плечу и поговорить за чаркой вина». — А-Сянь все еще ищет второго молодого господина Ланя? — послышался ее мягкий мелодичный голосок. Вэй Усяню оставалось только подняться на балкон к ним с Цзян Чэном, но услышав свое имя, он невольно остановился и прислушался. Наверное, дурная привычка — в юные годы госпожа Юй часто распиналась на его счет на добрую половину Пристани Лотоса. Заслышав ее недовольный голос, произносящий его имя, Вэй Усянь обычно старался где-нибудь притаиться, пока гнев хозяйки Цзыдяня не утихнет. Цзян Чэн, кажется, фыркнул. Он больше сестры походил на мать, если подумать. Даже реакция на раздражители у них совпадала. — Мне кажется, им стоит уже перестать его искать. Лань Ванцзи — сильный заклинатель, и если он действительно сбежал, а не пропал, им никогда его не найти. — А-Чэн, зачем ты говоришь такие вещи? — пожурила брата Яньли. — Второй молодой господин Лань очень помог Юньмэн Цзян на поле боя. И потом, если уж А-Сянь взялся, то обязательно его найдет, ты же знаешь. — Да знаю, знаю я, — отмахнулся, если верить звукам, Цзян Чэн, наверняка опрокинув чашу вина вдогонку. — Просто меня раздражают… незваные гости. Нетрудно было догадаться, что скрывается за этим завуалированным оскорблением: «Ходят тут все в белом да гуськом, топчут мою землю». Вэй Усянь цокнул про себя — эх, Цзян Чэн, Цзян Чэн, вроде уже триста лет как глава клана, а по-прежнему не можешь хотя бы притвориться сдержанным господином и радушным хозяином. А что, если бы его услышал кто-то из Ланей, особенно учитель? Не миновать ведь скандала. С другой стороны, главу Цзян тоже можно было понять — ведь это к нему нагрянули без спроса и даже чуть обыск не устроили. Обычно среди заклинателей внутриклановые дела принципиально не касались посторонних. Но Низвержение Солнца сплотило их больше, чем все полагали. Трое из глав кланов стали названными братьями, и Ланьлин Цзинь безвозмездно помогали в восстановлении Облачных Глубин, а таланты Гусу Лань оказывали всевозможную помощь по сдерживанию буйной ци главы Цинхэ Не, и так далее, и по кругу. Клан Юньмэн Цзян всегда имел хорошие связи, а союз с Ланьлин Цзинь только упрочил положение среди великих кланов. Но все-таки, налаживание контактов никогда не было заслугой лично Цзян Чэна. А вернувшись с очередного собрания глав или других подобных мероприятий, он мог целыми днями обсуждать то, что ему там не понравилось — это никогда ему не надоедало, даже будь поездка удачной. В общем, политика не была его сильной стороной, как у молодых господ Цзиней, к примеру. Видимо, опасаясь, что плохое настроение главы Цзян станет излишне заметно со стороны, Цзян Яньли, которая знала все это не хуже Вэй Усяня, а где-то и лучше, решила сменить тему: — Ты — глава, тебе, конечно, виднее. А меня сейчас беспокоит разве что то, что Цзинь Лин никак не может с кем-нибудь поладить, завести друзей… — Как это не может? — озадаченно переспросил Цзян Чэн. — Разве все ученики Пристани Лотоса не… — Это старшие, а я говорю про сверстников, — перебила его сестра. — Он только пристает к другим детям, дергает за волосы и дерется, а их игры раз от раза все более воинственные. Я боюсь, что госпожа Цзинь излишне его разбаловала… Голос шицзе показался Вэй Усяню действительно озабоченным, даже расстроенным. Но ему она никогда не высказывала своих опасений! Он бы поговорил с мальчуганом… Для него и Цзян Чэна Цзинь Лин был лучшим ребенком на свете. Хотя, без сомнений, слегка заносчивым и капризным — Вэй Усянь считал, что в нем говорят гены отца. Но как быть скромным и тихим, если ты происходишь из невообразимо богатого и влиятельного клана, твоя семья абсолютно идеальна, в доме всегда благоухают белоснежные пионы, твой отец — наследник, и даже игрушки у тебя, небось, из чистого золота? Винить Цзинь Лина было трудновато даже Вэй Усяню, в детстве бегающему от дворняг по закоулкам Илина. — Ах, сестра, не преувеличивай. Ему просто нет здесь ровни, — с жаром возразил Цзян Чэн, и Вэй Усянь внутренне его поддержал, хотя и не совсем понял, что же имелось в виду под «ровней». — Он ведь будущий воин, а пристает, чтобы… чтобы показать свой интерес, не зная, как еще это сделать. По укрытому в тени навеса балкону разлился заливистый смех: — Мы все еще говорим про Цзинь Лина, или ты это про себя? Вэй Усянь замер, чувствуя себя так, будто упустил нечто важное, но наконец понял, что именно — только вот никак не вспомнить, почему. …В юные годы Вэй Усянь был первым учеником Юньмэн Цзян, и этот титул был им вполне справедливо заслужен. Возможно, дядя Цзян послал их на обучение к такому зануде, как Лань Цижэнь, не только ради науки и знаний. «Всем нам нужны равные противники, — сказал он, когда Цзян Чэн и Вэй Усянь в последний перед отъездом в Гусу раз сражались на мечах на тренировочном поле. — Только так можно преодолевать себя самих, расти и развиваться, а в конечном итоге…» И юноши хором закончили его фразу: «Достигать невозможного». Девиз клана Юньмэн Цзян. Как ни странно, дядя Цзян был прав даже тогда. В первую же ночь в Облачных Глубинах Вэй Усянь встретил Лань Ванцзи. Мотивации для прилежного обучения у него, конечно, не прибавилось, но все-таки это было… Да, сражаться и подтрунивать над Цзян Чэном было забавно, но Лань Ванцзи… После стольких лет Вэй Усянь мог без зазрения совести сказать, что нашел-таки себе «ровню». Ему повезло. И он ведь тоже вечно его задевал. Если подумать, никакого глубинного смысла в его поведении не было — просто хотелось задеть, подшутить, вызвать реакцию. Привлечь внимание, как сказал Цзян Чэн. Вэй Усянь поступал так со всеми. В детстве, когда он жил на улице, лишнее внимание от кого угодно могло продлить ему жизнь, накормить, придать сил. «Хоть и замарашка, но очаровательный», говорила про него жена трактирщика, иногда выносившая объедки собакам и попрошайкам. Он плохо помнил те времена, память услужливо сглаживала углы, а некоторые годы и вовсе стирала подчистую. Однажды он скинул Лань Ванцзи вместе с собой за ограду Облачных Глубин — и тот получил наказание вместе с нарушителем. Подкладывал весенние сборники, рисовал его издевательски реалистичные портреты вместо того, чтобы переписывать правила — мол, посмотри, какой ты милашка, только цветка в волосах не хватает. На самом деле тот цветок появился, просто чтобы заставить его оценить работу. Просто чтобы привлечь его взгляд. А еще как-то раз он, Вэй Усянь, подкараулил Лань Ванцзи на тропинке к холодному источнику и попытался заменить его белые ланьские одежды на такие же, только на три размера больше. Какой, должно быть, глупый вид у него бы был! Посмотреть на всегда безупречно одетого Лань Чжаня в подобном образе был не прочь даже Цзян Чэн, открестившийся от их забав после случая с книгой Не Хуайсана в библиотеке. К счастью, тогда ничего не вышло — появился Лань Сичэнь и пришлось оставить эту затею. Вспомнив обо всем этом сейчас, Вэй Усянь не смог сдержать смеха. Так и вошел к неодобрительно хмурящемуся Цзян Чэну и приветливо улыбающейся шицзе, хохоча и держась за живот. *** — Как продвигаются поиски? — участливо спросила шицзе, а получив от Вэй Усяня вздох вместо ответа, заботливо коснулась его руки. — Он обязательно найдется, вот увидишь. Затем она подозвала играющего с нелепыми деревянными фигурками неподалеку Цзинь Лина — пора было укладывать ребенка спать. Они ушли, а Цзян Чэн молча подлил Вэй Усяню вина. — У меня на лице все написано, да? — Вэй Усянь рассеянно взял чашу одной ладонью. Он и сам сознавал, что выглядел уставшим и замученным. И если перед шицзе он еще храбрился и весь ужин напролет рассказывал смешные истории про учеников Гусу Лань, реальные или выдуманные, то с Цзян Чэном можно было позволить себе роскошь просто посидеть рядом, выпить и поговорить о чем-то простом и отвлеченном. В общем, побыть собой. Осушив чашу одним глотком, он налил себе еще, не обращая внимания на косой взгляд друга. — Да ты ведь вечно о нем говоришь, — деловито заметил Цзян Чэн. — А когда не говоришь, то очень громко думаешь, — фыркнул он, посмеиваясь. Вэй Усянь решил изобразить оскорбленную невинность: — Что это такое ты несёшь, ну что за вздор? — Он спрашивал вовсе не про это. Не про это же? — Не знай я его лично, подумал бы, что «Лань Чжань» — это девушка, — сказал как отрезал Цзян Чэн. Вэй Усяню ничего не оставалось, кроме как недовольно поджать губы. — Я не… Ты… не прав. — Ну-ну, — хмыкнул Цзян Чэн. — Ты ещё со времён нашей юности как-то чрезмерно на нем помешался. Лань Ванцзи то, Лань Ванцзи сё. Я все ещё помню, что ты пытался пригласить его в Пристань Лотоса. Повезло, что он тебе отказал… Тут уж Вэй Усянь не мог стерпеть насмешку — и сделал отчаянный выпад: — Знаешь, Цзян Чэн… Если бы я не знал тебя лично, — передразнил он, — я бы решил, что ты, — театральная пауза, — рев-ну-ешь. Но Цзян Чэн невозмутимо пригубил вино и, не глядя на собеседника, сказал: — И что с того? — Вэй Усянь оторопел. Колючий взгляд главы Цзян обратился к нему, словно прожигая разрядами фиолетовых молний. Он сделал выговор, жестко, бесцеремонно, будто отчитывая младшего ученика: — Мой первый помощник, можно сказать, правая рука, целыми днями занимается тем, что ищет заклинателя из другого клана по окрестным лесам, будто потерявшегося щенка! Его чаша так резко опустилась на стол, что добрая половина оставшегося в ней вина пролилась на судорожно сжимающие ее пальцы. Должно быть, Цзян Чэн и вправду много выпил. Или был по-настоящему зол. — Цзян Чэн! — потрясенно пролепетал Вэй Усянь. Он и не думал, что эти пару дней что-то решат, однако у главы Цзян имелось на все свое мнение, как обычно. И его уже было не остановить: — А что же Юньмэн Цзян, а, Вэй Усянь? Переходи в Гусу Лань, если так хочется исполнять приказы Лань Цижэня! Звон пощечины разрезал ночной воздух как масло. Цзян Чэн ошеломленно уставился на Вэй Усяня, точно не веря своим глазам. Тот держался за щеку, на которую только что пришелся его же собственный удар. Покрасневшие глаза Вэй Усяня смотрели свирепо и с обидой. Он дал пощечину… самому себе. — Если считаешь, что я оплошал, так вот оно, мое наказание! — сердито проговорил он, потирая щеку. — Ай… И, кстати, это довольно больно! — Вэй Усянь… — А теперь твоя очередь слушать, а моя говорить! Я не хочу больше слышать от тебя подобных речей. Если тебе не по нраву моя служба, так исключи меня из клана, а не гони в чужой! — Вэй Усянь! — И Лань Чжаню я помочь обязан. Думаешь, глава Лань не помог бы, случись что с тобой на территории Облачных Глубин? Благородный и отзывчивый Лань Сичэнь отдал бы последнюю рубаху, если бы того требовал случай. К счастью для всех, в клане Гусу Лань еще очень долго не будет никаких последних рубах. Цзян Чэн тоже прекрасно все это знал. Он то пунцовел, то багровел, то становился бледным как смерть, пока Вэй Усянь не прикончил сосуд с вином. А затем, не говоря ни слова, ураганом поднялся с места и был таков. Вэй Усянь фыркнул. Цзян Чэн проиграл — он был не прав и знал это. И его молчаливость — лишь очередное тому доказательство. Иначе сейчас он бы громоподобно распекался на весь Юньмэн. — Вина! Еще вина! — позвал Вэй Усянь, и немногочисленные оставшиеся за столами ученики и заклинатели, не сговариваясь, тут же подсели к нему. *** Вэй Усянь так напился, что в комнату его внесли младшие ученики. Кулем положив шисюна на постель, они поспешили удалиться, а Вэй Усянь — встать и немного освежиться. Он выпил порядочно, но настолько пьян, чтобы не удержаться на ногах, не был. Однако ему почему-то захотелось, чтобы его принесли, поэтому пришлось висеть в чужих руках и притворяться полумертвым. Добравшись до таза с водой, он бессмысленно уставился в бронзовое зеркало рядом. Лицо горело, на лбу выступили капельки пота, и жар расползался по телу подобно мерзким щупальцам. Он поспешил сбросить с себя верхние одежды, но не успел развязать пояс, как понял, что не один. — Спасибо за помощь, но дальше я, ик, и сам справлюсь, — он на носках повернулся к двери, решив, что это вернулись принесшие его ребята. К его удивлению, его глаза столкнулись с чужим взглядом — светлым, точно подкрашенный хрусталь, и таким же прозрачным и невесомым. Лань Чжань. «О, я, должно быть, снова сплю», — подумал он, на всякий случай помотав головой, чтобы стряхнуть дремоту. Не помогло — фигура в белом по-прежнему была перед ним. И как это тот умудряется оставаться незамеченным в таком наряде, когда за окном — черным-черно? — Я не вовремя? — тихо спросил ночной гость, остановившись у входа. Вэй Усянь понял — аромат специй и вина, должно быть, пропитал воздух в комнате, как пятно крови — повязку на ране. Лань Чжань посмотрел на него, и Вэй Усяня снова обдало жаром. Как странно, ведь обычно присутствие второго молодого господина Лань оставалось горной прохладой на коже, остужало разум. Вэй Усянь и сам не знал, горит ли огнем юньмэнское лето или же он сам. — Почему? — тупо переспросил он. Лань Ванцзи вопросительно выгнул бровь. Плохо. — В смысле, как это не вовремя, — исправился Вэй Усянь, напряженно покачиваясь с носка на пятку и обратно. — Входи, я… я… «Я ждал тебя», — промелькнуло в сознании, но тут же исчезло — заканчивать предложение его разум более не желал. — Куда ты вчера пропал? — Вэй Усянь спросил первое, что пришло в голову, молясь про себя, чтобы не упасть на месте. До постели было слишком много шагов, а теперь, когда у страха глаза велики, путь словно увеличился втрое. Отойти от таза с водой показалось ему невозможным поступком. Лань Чжань чинно устроился у низкого столика, на котором горела предупредительно зажженная кем-то из молодых учеников лампа, и лишь потом ответил: — Прости, что я вчера… — он сделал паузу, пытаясь подобрать верные слова. — Я поступил неправильно, но иначе… — он опустил голову, и теперь выглядел так, что его очень хотелось пожалеть, погладить по идеально уложенным волосам, успокаивающе нежно дотронуться до щеки. А ведь все верно, в прошлый раз он буквально вырубил Вэй Усяня и оставил досыпать свою половину ночи в одиночестве. Это если предположить, что ничего из этих странных встреч не было странным сном. Но и реальностью это быть никак не могло! Оставалось только одно объяснение. Посчитав спьяну, что ведет беседу с воображаемым Лань Чжанем из своих недавних снов, Вэй Усянь почувствовал себя вполне удовлетворенным очевидностью ситуации, в которой он оказался. Необъяснимым было лишь то, как, а главное, зачем хмельному Вэй Усяню чудился правильный, строгий, благовоспитанный заклинатель из Гусу, а не какие-нибудь… весенние картинки. Впрочем, поисками Лань Ванцзи он занимался все свободное время вот уже вторые сутки подряд. Конечно, голова была забита его образами. Успокоив себя таким образом, Вэй Усянь с досадой подумал, что говорить на расстоянии совершенно не умеет, да и невежливо это как-то, и почти инстинктивно сделал шаг по направлению к собеседнику… Конечно, его поймали чужие руки, как всегда надежные, хоть собственные ноги и подвели предательски. Ему уже пора было привыкнуть полагаться на Лань Чжаня больше, чем на себя самого. — Тебе стоит отдохнуть, — нахмурился Лань Чжань, крепко обнимая Вэй Усяня за талию, чтобы тот не упал. Все это отчего-то пьянило еще больше. И он был прав. Но решив, что раз это сон, то просыпаться не обязательно и можно делать что хочется, Вэй Усянь лишь прижался к нему еще теснее, ощущая, как замерло чужое дыхание в груди, и заканючил, уставившись на сильную шею с острым выступом кадыка: — Я ведь твой учитель, а не наоборот, почему же ты ни во что меня не ставишь? — Мысли плыли, наскакивая друг на дружку, и к концу фразы он уже забыл, что хотел сказать до этого. — Я… Ты… Где же ты прячешься от меня? Он поднял взгляд и понял, что все это время на него смотрели эти светлые печальные глаза. Что-то в них колыхнулось сожалением, не успел он договорить свое «прячешься от меня». Вэй Усянь несмело поднял руки и положил их на грудь перед собой, будто проверяя, здесь ли ее обладатель на самом деле, или это лишь мираж, фикция. А может, призрак? — Вэй Ин, я… — Не говори ничего лишнего, — прошептал Вэй Усянь, подаваясь вперед. «Не хочу слышать от тебя ложь», продолжил он, но, кажется, вслух не издал ни звука. Комната вокруг плыла, опаляясь по краям картинки, очертания мебели и предметов тускло сияли в темноте теплым желтым свечением. Зеркало позади Лань Ванцзи отражало его белую спину, водопад черных волос, ниспадающую по ним ленту, и Вэй Усянь вдруг очень захотелось ее коснуться, потянуть, как тогда, на соревнованиях… присвоить. Пьяные люди частенько имеют свои заскоки — кто-то хихикает, кто-то плачет, а кто-то хватает все, до чего дотянется. Это вполне вписывается в норму, подумал Вэй Усянь прежде, чем завел руки за спину Лань Чжаня и исполнил задуманное, развязав узел одним движением. Тот вздрогнул, наверное, от неожиданности, но хватки не ослабил, вообще не пошевелился. Вэй Усянь виновато заглянул ему в лицо — такое же спокойное и кроткое. Лань Чжань выглядел непривычно уязвимым, и это подкупало. Хотелось большего. Вэй Ин сходу придумал для себя аналогию с ребенком, у которого забрали сладости, но не смог предложить самому себе варианта для продолжения мысли — наверное, в этом случае хотелось отобрать не только палочку засахаренных фруктов, а весь лоток со сластями у уличного торговца с товаром на ближайший месяц. Вэй Усянь крепко сжал один конец ленты и потянул, завороженно глядя, как та проползает по высокому лбу, и облака на ней точно бегут куда-то вдаль. Он с запозданием осознал, что Лань Ванцзи тоже не сводит с него светлого взгляда, а потом понял, что в какой-то момент разинул рот от восторга, и торопливо сомкнул губы, будто на них наложили заклинание молчания. Глупый смешок вырвался из груди — и кто это из них еще ребенок?.. Впрочем, Лань Ванцзи был как всегда трезвой, собранной, серьезной иллюзией. А Вэй Усянь снова напился и наутро снова его потеряет. Имеет ли кто-то право осуждать его? Его руки лежали на предплечьях Лань Ванцзи, едва-едва поглаживая расшитую заклинаниями ткань. Тот поддерживал его за спину, видимо, чтобы он не упал — аккуратно и почти невесомо, но твердо. Вэй Усянь не ощущал его пальцев, и было совершенно очевидно, что его талии не касаются намеренно. — Ну уж нет! — внезапно заявил он, гневно выставив указательный палец. Лань Ванцзи почти незаметно нахмурился, и Вэй Усянь уже внутренне ликовал о победе: — Ты же моя фантазия! Так почему ведешь себя, словно оригинал? Я бы такого Лань Чжаня, ик, никогда не придумал. Возможно, Вэй Усяню спьяну показалось, но губы Лань Чжаня тронула улыбка, легкая и мимолетная, точно полет стрекозы над водой, а затем эти же губы проговорили: — А какого ты бы придумал? Вэй Усянь на миг позабыл, как дышать. Что-то в этом воображаемом Лань Чжане было особенным, не таким, как всегда. Он был каким-то… доступным, вот, что за слово вертелось на языке. Обычный Лань Ванцзи выглядел и вел себя как небожитель. Вэй Усянь порой боялся касаться его одежд — вдруг на сияющей снежной чистотой ткани останутся грязные следы. А уж дотрагиваться до его кожи было позволено, пожалуй, только паре человек во всем свете, если считать ныне живущих. И Вэй Усянь почему-то был горд тем, что входит в это небольшое число — во время его обучения в Облачных Глубинах Лань Чжань держал его за шкирку, как котенка, потому что не хотел давать ему руку. Но война сближает всех — ему не раз приходилось перевязывать раны второго молодого господина Лань, еще с тех пор, как они были юношами, запертыми с чудовищем в каменной могиле. С тех пор многое поменялось, если так подумать. Но кое-что оставалось прежним. Лента, которую в те времена Лань Ванцзи не позволял даже трогать. Однако он вновь стащил ее с него, не слушая возражений — только теперь их и не было. И хорошо, значит, хоть кто-то из них учится на горьком опыте прошлого. Взгляды, ледяные и колючие. Лань Ванцзи всегда смотрел на него так (или не смотрел вовсе, точно не мог вынести вида такого пропащего человека). Со стороны могло показаться, что он безэмоционален, как и всегда. Но тот, на кого направлен такой взгляд, знает. Это ощущается мурашками по коже, ни с чем не спутать и не скрыться. Когда Лань Ванцзи смотрел на него, Вэй Усянь точно был под миллионом взглядов разом. В юные годы Вэй Усянь сказал бы, что это взгляд неприкрытой неприязни или даже ненависти. Цзян Чэн утверждал, что так и было. Но отношения между ним и Лань Чжанем поменялись, а взгляд остался, и даже стал еще очевиднее. Только больше не вызывал дискомфорта или обиды. Вэй Усяню, по правде сказать, нравилось, когда Лань Ванцзи так на него смотрит. Пересохшими от вина губами он прошептал: — Научить тебя чему-нибудь еще? Прозрачные точно хрусталь глаза на мгновение скрылись за опустившимися ресницами, которые у Лань Чжаня были длинные и темные. В дни их знакомства они придавали ему сходство с хорошенькой девушкой. Его взгляд лишь едва задержался на губах Вэй Ина, а затем все стало как прежде. Но Вэй Усянь заметил, потому что смотрел на него так же внимательно. Лань Ванцзи молчал, а потому Вэй Усянь не мог не подразнить его немного: — Может быть, научить тебя целоваться? Мм? Что скажешь? Он намеренно подался вперед, чтобы оказаться еще ближе, и нежный аромат сандала, исходивший от Лань Ванцзи, захватил его целиком. Придя в себя через несколько секунд, он понял, что у Лань Чжаня покраснели уши. И что руки Лань Чжаня почти неощутимо спустились чуточку ниже. Что дыхание Лань Чжаня сбилось на миг, когда с губ Вэй Усяня сорвался горячий шепот. Вэй Усянь благоухал вином и ощущением того, что сейчас ему можно все — а в его сознании эти ароматы были практически идентичны. «Это мой сон, а значит, я могу делать что пожелаю и дразнить его вволю», — решил он, расплывшись в довольной улыбке и блаженно прикрыв глаза. — Хорошо. — Вэй Усянь поспешил посмотреть на Лань Ванцзи, потому что, стоило упустить его из виду, как показалось, что тот только что кивнул, согласившись учиться с ним целоваться, а Вэй Усянь это пропустил. Но Лань Ванцзи, упрямо уставившийся в пол, напряженный, вдруг снова открыл рот и сказал: — Научи. Растерявшись, Вэй Усянь мигом забыл, какая нога правая, а какая левая, и даже стоя на месте, умудрился опасно накрениться. Если бы его не придерживали, он уже давно бы упал. Осторожному прежде Лань Ванцзи пришлось положить ладони ему на спину, большие и горячие. — Ты хочешь…? — пролепетал Вэй Усянь, а потом комната перед его глазами все-таки вернулась к своему более-менее обычному состоянию, собравшись воедино после своего неожиданного раздвоения. Четкость зрения одного из лучших стрелков поколения была все еще при нем, а вот четкость мысли, конечно, покинула хозяина после третьего сосуда с вином часа три назад. — А, ну да… — слегка разочарованно протянул он, вцепившись в белые верхние одеяния Лань Ванцзи и опустив голову. — Что такое? — тут же отозвался тот. — Какой еще может быть моя фантазия, верно? — недовольно пробурчал он, по-детски надув щеки. — У такого бесстыдника просто не может получиться нормальный Лань Чжань! Сейчас ты полезешь целоваться, а дальше-то что? Конечно, Вэй Усянь совсем не следил за речами, слова покидали рот свободно и без всяких сожалений, резво отскакивая от языка без костей. Только поначалу притворившись расстроенным, теперь он разглагольствовал о мнимых недостатках его воображаемого Лань Чжаня, как будто перечислял свои прославленные победы. Добрую половину которых, кстати, он делил с Лань Чжанем — самым что ни на есть настоящим. А вот Лань Ванцзи, казалось, и впрямь погрустнел. Подумав, он медленно начал: — Если ты не хочешь…? Его слова прервали губы, оказавшиеся на его губах, и язык, проворно пытающийся проникнуть в его рот. Вэй Усянь набросился на него, обхватив руками за шею и не давая продолжить, да еще и с таким рвением, что даже подскочил на месте. — Лань Чжань! — задорно зашептал Вэй Усянь, пытаясь восстановить дыхание. — Вот что я тебе скажу, ты совсем не разбираешься во флирте! Ты должен был подхватить меня, затащить на кровать и страстно облобызать сверху донизу, а вместо этого предлагаешь мне забыть об этой идее? Чья ты вообще фантазия, дубина?.. Теперь настала очередь Вэй Ина обрываться на полуслове. Лань Чжань и вправду приподнял его, прижав к себе, и в два счета они оказались на постели Вэй Усяня. Руки Вэй Усяня, приникшего к Лань Чжаню в надежде на продолжение поцелуя, оказались на его бедрах, а язык продолжил провалившуюся ранее атаку. На этот раз оборона пала: Лань Ванцзи с тихим низким звуком, который можно было принять за стон, подался вперед, схватив его за запястья, и углубил поцелуй, рвано, отчаянно… знакомо. «Надо же… как странно», — подумалось Вэй Ину. — «Я словно уже делал нечто подобное». Лань Чжань целовался так, будто это последний их поцелуй. Будто сейчас в комнату ворвется объединенная армия из Юньмэна и Гусу и навсегда отберет у него Вэй Ина. Будто Вэй Ин принадлежит ему. Вэй Усянь порадовался про себя тому, что сидит на кровати — а то бы ноги точно подкосились от всех этих мыслей. Разомлевший и разгоряченный, он не думал, что потом, просто делал то, чего хотелось. Никогда раньше он и представить себе не мог, что захочет целоваться с Лань Ванцзи, таким невинным, суровым, неприступным. И что тот будет таким отзывающимся на каждое движение, таким нежным и при этом неумолимым до боли в сжатых им запястьях, таким желанным. Почему он не делал этого с реальным Лань Ванцзи, когда еще мог? Этот реальный Лань Ванцзи… сейчас… он может быть уже… — Почему ты плачешь? — Голос Лань Чжаня звучал глухо и обреченно. — Я сделал что-то не так? Прости. Кажется, они перестали целоваться, просто сидели, закрыв глаза и соприкасаясь горячими лбами. Соленый вкус мускусного холодного пота затмевал собой даже сандаловый запах и почти невесомую сладость слюны Лань Чжаня. Он вовсе не плакал, что он, ребенок или капризная девица? В конце концов, он и напился-то для того, чтобы отбросить прочь страхи о возможной судьбе реального Лань Ванцзи. Днем это было просто — все силы уходили на организацию поисков. Но когда тьма спустилась на Юньмэн, он понял, что ему предстояло целую ночь провести в Пристани Лотоса, бездействуя. Пока Лань Ванцзи находится непонятно где и… Сонно потеревшись лбом о его лоб, Вэй Ин нехотя ответил: — Я просто… жалею, что тебя здесь нет… Вэй Усяню очень хотелось к нему прижаться, ощутить его всем своим телом, но воздух между ними настолько раскалился, что, казалось, любое прикосновение причиняет боль. Если бы он исполнил это желание, бьющееся вместе с бешеным пульсом в висках, на шее, в паху, их одежды мигом прилипли бы к коже. И их… пришлось бы… снять… — А что, если бы был? — услышал он шепот. Ему показалось, что Лань Чжань проговорил это сквозь улыбку — но тот ведь не улыбается по-настоящему, а значит, это просто очередная выдумка. Чужие руки легли на талию приятной тяжестью. Все тело зудело и чесалось, изнемогая, Вэй Усянь еле сдерживал себя, чтобы не начать кататься по постели в попытке хотя бы так облегчить свою долю. — Если бы ты был здесь, — засмеялся Вэй Ин, — мы бы пили чай и играли какое-нибудь глупое Очищение, или ты бы поучал меня, что нельзя так поздно ложиться спать или так много пить. Потому что ты — самый занудный и невыносимый человек из всех, кого я знаю. Ты… — Я — невыносимый? Вэй Усянь отпрянул — холод этих слов сработал точно пощечина. Даже руки, до сих пор поддерживающие его, будто застыли, окаменели безжизненно тисками. И точно — в светлом взгляде плескался тщетно сдерживаемый внутри ледяной огонь. — Лань Чж… Лань Ванцзи немного помолчал, прежде чем, успокоившись немного, тихо промолвить: — Зачем ты так поступаешь со мной? Его голос звучал как обычно спокойно, но в глазах, где-то за стеной из подкрашенного хрусталя, таились боль, мерцая слезами, что никогда, никогда не сорвутся с ресниц, и смех, что навеки останется скрыт за печатью строгого, неулыбчивого рта. Лань Ванцзи с детства привык прятать чувства, и это стало его естественной чертой, как у кого-то — манера говорить или особенности внешности. Прямой и решительный характер Ванцзи не позволял выразить все, что было у него на душе, как-то в обход, иносказательно. Но и сказать как есть частенько мешал то избыток воспитания, то недостаток эгоизма. Вэй Усянь частенько на это злился: на совместных ночных охотах Лань Ванцзи мог скрывать даже самые глупые детали, например, делал вид, что ест густо приправленные красным перцем блюда, или что забыл о собственном сне, не разбудив Вэй Усяня, когда наступала его очередь стоять на ночном дозоре, и позволив продрыхнуть до самого утра. Раскаяние затопило хмельное сердце Вэй Усяня с головой, и его глаза и впрямь чуть не оказались на мокром месте: — Прости меня, я… А как «так»? — Что-то во всем этом не давало ему покоя и было очень, очень неправильно. Вспомнив, он на эмоциях хлопнул себя ладонью по лбу: — Точно, ты же ненастоящий. Откуда тогда вся эта драма? Разве мне нравится подобное выяснение отношений? Он непонимающе наклонил голову вбок, как мальчишка, впервые столкнувшийся с жестокостью законов мироздания, например, силой притяжения, заставляющей больно падать, а не лететь, с качелей. Лань Ванцзи вдруг осторожно приподнял его подбородок. Совсем немного, ведь они были почти одного роста, но он сделал это так, будто это было для него привычным. Будто уже тысячи раз возвращал его внимание к себе одному. Вэй Усянь невольно, даже нервно сглотнул. — Да ты и сам все прекрасно умеешь, не так ли? — с придыханием усмехнулся он. А может, восхитился? В этом ночном Лань Ванцзи, его Лань Ванцзи, его фантазии наяву, не оставалось почти ничего от того вечно бесстрастного и льдисто сурового молодого господина, которого все знали и не знал толком никто, кроме, может быть, Лань Сичэня. И кроме него, Вэй Усяня. Его… друга? Вечного соратника, соперника? А может, люб… — Нет, нет, нет, нет, нет! — затараторил Вэй Ин, пытаясь заглушить голос в своей голове. Просто Лань Чжань оказался слишком близко. А он пьян и не в себе. Он ведь ищет его, беспокоится о нем. Это становится манией, наваждением (особенно судя по тому, что Лань Ванцзи ночь за ночью появляется в его снах, и те с каждым разом становятся все откровеннее). Но это пройдет, как только он его найдет. Всегда проходило. На самом деле, Вэй Ину всегда нравился второй молодой господин Лань — бесспорно, самый красивый человек Гусу, а может, и всей Поднебесной. Вэй Ин предпочитал считать себя эстетом, падким на прекрасные вещи, людей, предметы искусства. Но когда-то ему уже снился Лань Чжань. Кому в юности не снятся странные и почему-то возбуждающие образы, говорил себе он. Цзян Чэну как-то приснилась хули-цзин в облике собаки — зря тот рассказал об этом Вэй Усяню, конечно. Самому Вэй Усяню как-то приснилось, будто рукоять меча (духовного оружия!) можно использовать как… Но то была до безумия жаркая юньмэнская ночь, простыни чуть ли не выжимать пришлось наутро. Должно быть, он перегрелся, и разум насоздавал чудовищ да искажений. Вот и сейчас — очень душно, очень… горячо. Воздух раскален, все тело чуть ломит от жара, в горле пересохло. В такую погоду Вэй Усянь всегда был распален чуть больше положенного. В юности он бы заперся в комнате после ужина и не уснул бы, пока вся богатая коллекция весенних сборников не будет хорошенько обновлена в памяти. Но с возрастом он стал предпочитать хорошее вино и компанию всему остальному, особенно если в компании были молодые люди — должно быть, начинал уподобляться мертвецам и соблазняться кипящей энергией ян. Или же дело было в том, что его ровесники безнадежно старели, и поговорить с ними за пьянящей чашей о чем-то, кроме семейных проблем, вопросов женитьбы и воспитания детей и других скучных штуках, становилось все сложнее и сложнее. Пожалуй, только Цзян Чэн и Лань Чжань оставались прежними — и, хвала богам, холостыми, иначе впору было бы обзаводиться семьей только для того, чтобы не оставаться белой вороной. К счастью, Вэй Усяню нравилось выделяться из толпы. А уж если за компанию, тем более, с этими двумя, то можно было только порадоваться своей удаче. Правда, Вэй Усянь иногда думал, каково это — иметь своего ребенка, свою плоть и кровь, свою отраду. Его шицзе оригинально сравнивала процесс воспитания с местом на трибунах во время большой ночной охоты. Ты вроде как приглашен, но можешь лишь поддерживать со своего места, пока твой ребенок падает с лошади, целится в мишень, сражается с каким-нибудь мелким змеем-измерителем — или с ужасной тварью размером с тренировочное поле в Пристани Лотоса; как он горделиво машет тебе или же старательно прячет лицо. В меру собственных сил и склонностей, Цзян Яньли всегда была их с Цзян Чэном зрителем на трибунах. Она бросала цветы, хлопала в ладоши, варила суп к их возвращению. С некоторых пор Вэй Усяню все это было отчасти знакомо. Он не мог участвовать в состязаниях, как прежде — и отклонял все предложения, ссылаясь на злополучный случай на горе Байфен, мол, а вы точно уверены, что я нужен вам в списке участников? К этому быстро привыкли, тем более, что аргумент был резонным — да и спорить с Ушансе-цзунем в открытую люди обычно не стремились. За спиной говорили разное. Чем больше времени проходило с Низвержения Солнца, тем острее становились языки. Но Вэй Усяня это не волновало — в конце концов, если тебе чешут спину, лучшее, что можно сделать, это подставить еще и бок. Правда, и мириться с этим он никак не желал. Какая-то его часть по-прежнему мечтала о подвигах и свершениях, да не каких-нибудь, а чтобы в первых рядах. Изобретать себе по-тихому талисманы и артефакты, которыми так или иначе пользуются все — это одно. А вот с мечом наперевес во главе своего отряда мчаться в бой, кипя азартом, и у всех на виду, пока твое имя не сходит с девичьих уст на трибуне — немного другое. И Вэй Усянь не мог определиться, что все-таки престижнее и желаннее для него. Он с детских лет любил чужое внимание — наверное, потому что на улицах Илина оно могло спасти ему жизнь. А если подумать, чье внимание он всегда отчаянно хотел привлечь? Губы Лань Чжаня были мягкими, будто наполнены прохладным соком. Сладкими. Такими, какими и представлялись на вид. Его руки на спине и талии Вэй Ина чуть подрагивали. Мочки ушей, такие нежные и беззащитные на вид, пылали, их отчего-то хотелось прикусить, попробовать на вкус. Удивительно, но лицо оставалось спокойным, и только дыхание выдавало потаенные чувства. Вэй Ину хотелось вытащить их наружу, заставить явить себя, обнажить, сделать Лань Ванцзи уязвимым. Это никому не было под силу. Это был бы его личный маленький подвиг, пусть и снова не напоказ. Под их телами постель нагрелась до ужаса, одеяла терлись об одежду с возмутительным жаром. — Тебе не жарко? — облизнувшись, спросил Вэй Ин, зачем-то положив ладонь на вздымающуюся грудь Лань Чжаня. — Может быть… Он недвусмысленно потянул за ворот его верхних одежд, но руку тут же остановили, цепко схватив за запястье, прижали над головой, опрокинув на валик подушки, да так, что не вырваться. Что-то такое он уже испытывал… кажется. Впрочем, какая сейчас разница? Не время размышлять о дежавю, подумал Вэй Ин: — Что не так? Светлые глаза смотрели с замешательством. С тревогой. — Ты пьян и… — Лань Чжань сделал паузу, будто и сам не зная, что именно «не так», но пытаясь подобрать что-то связное. Его лицо не выдавало ни тени эмоций, будто выточенное из цельного нефрита, но во взгляде появилось нечто… жуткое. Вэй Усянь хотел бы, чтобы это было желание. И не хотел одновременно. — Все верно, — прошептал он, с шумом глотая слюну. Светлые глаза Лань Ванцзи на миг задержались на его дернувшемся кадыке, и Вэй Усянь ощутил власть над ним, пьянящую, подлинную. Хоть его прижали к постели, до саднящей боли сдавив руки, хозяином положения был он. Он мог повелевать и властвовать, это он знал точно. Оно и не удивительно: — Я пьян, и я сплю. Что может нам помешать? Вэй Ин приподнялся как мог, выгнув спину, и ненамеренно прижался к Лань Чжаню всем своим естеством. Поначалу это его испугало — во время спарринга между учениками клана и не такое случается, но на тренировочной площадке или в пылу сражения нет никакого… напряжения, нет контекста. Сейчас же все его тело кричало о желании, и он с удивлением понял, что Лань Ванцзи вовсе не легче, чем ему. За секунду до этого Лань Ванцзи был столь твердо настроен не позволить дотронуться до себя, удержать его, что не успел отстраниться, когда тот перешел в атаку. И стоило Вэй Ину неловко толкнуться в чужое бедро, как то будто бы ответило, а Лань Ванцзи так и замер, не в силах пошевелиться. В его взгляде плескалась горечь вины, и хотелось испить ее до дна. Вэй Усяня охватило радостное лихорадочное предвкушение: — Ну же, Лань Чжань, чего ты боишься? Я не причиню тебе вреда, — он начал нести какую-то околесицу, тщетно вытягивая шею, надеясь дотянуться до манящих губ, сейчас сжатых в тугую полоску. Так крепко, что казалось, вот-вот эта натянутость порвется, выпустит из себя нечто важное, неспособная удержать себя в узде. — Ты не причинишь мне вреда, — покорно повторил Лань Ванцзи, блуждая взглядом по лицу Вэй Усяня, раскрасневшемуся, потному, загорелому, с завитками мелких волос, прилипших ко лбу, в общем и целом, совершенно не привлекательному — по мнению своего владельца. Сквозь окружающую его пелену жара чужого тела, летнего ночного зноя и винных паров, Вэй Усянь смутно осознал, что их тела уже вовсю потираются друг о друга, пояса сплелись, а колени Лань Ванцзи расположились вокруг его правой ноги, будто там им и было самое место. — Лань Чжань… — вырывалось из его уст против воли, — Лань Чжань… Волосы вконец растрепались, края верхних одежд давно разошлись, обнажая тонкие и влажные нижние штаны, голую грудь без единого волоска, и даже будучи в полнейшем смятении, Вэй Ин ощутил легкий укол досады — потому что Лань Ванцзи по-прежнему выглядел так, будто прибыл из Облачных Глубин. Разве что его кожа тоже блестела от влаги, подобно камням в пещерах Гусу с холодными источниками, глаза чуть покраснели, даже потемнели, а губы очаровательно подрагивали, ловя воздух так отчаянно, что Вэй Усяню даже захотелось пожалеть героя своего сна. — Давай я научу тебя, Лань Чжань, — он тут же придумал, как помочь ему, хотя на деле это была помощь себе — ведь фантазии не обязательно испытывать удовольствие, верно? — Я скажу тебе, что делать, Лань Чжань, Лань Чжань, — ласково звал Вэй Усянь, плавясь под его хваткой, его скрываемым напрасно напором. Лань Ванцзи закрыл глаза. Ха, неужели он сейчас повторяет правила клана Гусу Лань или еще что-то того же рода, чтобы отвлечься? — Посмотри на меня, — потребовал Вэй Усянь, оскорбившись, и совсем не притворно. — Разве сейчас время отвлекаться? Я здесь, а ты даже не смотришь! Он вскинул бедра, выдохнув тихий неприличный стон прямо в это красивое лицо, искаженное мукой сомнения. Конечно, он понимает: пользоваться положением неправильно, и это нарушение правил Гусу Лань, но ведь это все не по-настоящему — так о чем убиваться? Это просто… урок. Лань Ванцзи свел брови, поджал губы. Казалось, он не выдержит и оттолкнет Вэй Усяня, который вызывает у него столь сильное недовольство. Казалось, он ударит или наложит мудреное проклятие, чтобы подобной вольности никогда не повторилось. Но вместо этого Лань Чжань рвано толкнулся в ответ, соприкасаясь явно наполненным ян донельзя мужским естеством с таким же болезненно возбужденным Вэй Усяня. И тоже издал звук, не раскрывая рта, низкий, почти жалобный, обжигающий. Вэй Ин поймал этот стон ртом, опалив лицо Лань Ванцзи дыханием. Еще немного, и он не выдержит, но тогда все закончится слишком быстро. И какой из этого будет урок? — Лань Чжань? — спросил он, задыхаясь, вглядываясь в едва заметную складку на лбу, длинные ресницы, припухший алый рот. Вот бы увидеть его таким в реальности, некстати подумал Вэй Усянь и закусил губу с досады — такого никогда не будет и пора уже с этим смириться, даже если ты возбужден и пьян… — Что… мне надо делать? — услышал он неожиданно. Этот напряженный, ломаный голос прошиб его холодным потом, пробежав разрядом молнии по напряженному позвоночнику куда-то вниз, вниз… Вэй Ин распахнул глаза так, чтобы не упустить ни мгновения, запомнить каждую черточку, изгиб, белую ленту с защитной вышивкой, шелковое полотно черных точно ночное небо волос. — Коснись меня, — попросил он, не сдерживаясь, не сомневаясь, только открываясь навстречу так, как никогда никому не открывался. Он знал, что у Лань Чжаня перехватило дыхание, и что он смотрит беспомощно не из страха или стремления отказать. — Там, — уточняет он, только чтобы увидеть легкую тень паники на холодном как лед лице. У Лань Чжаня большие ладони, натруженные струнами и рукоятью меча с детских лет, он может одной рукой пригвоздить Вэй Ина к месту, и Вэй Ин это знает, еще с тех пор, как им было шестнадцать — знает, что в теории это возможно. А теперь еще и ощущает. И когда горячая ладонь осторожно, даже нежно пробирается через надоевшие складки ткани и решительно обхватывает его плоть, пока другая с силой сжимает запястья, так, что почти наверняка остались бы синяки, будь это реальностью… О, шестнадцатилетний Вэй Ин излился бы с шумом в чужую огрубевшую ладонь от одной только мысли о подобном! И Лань Чжань оказался на удивление хорош в этом, он ласкал неторопливо, ритмично, до дрожи привычно, как будто… как будто… — И часто ты занимаешься подобным, а, Ханьгуан-цзюнь? — сверкнул глазами Вэй Ин, вырвав из уст Лань Чжаня сдавленный рык. Его вовсе не интересовал ответ, хотя стоило только представить, как Лань Ванцзи чинно восседает в своем заупокойно тихом и благоухающем цзинши, только вместо гуциня он держит в ладони расцветший янский корень, вздыхает еле слышно, боясь, что кто-то придет на шум, представляет его, Вэй Усяня, изливается, зажав себе рот и трясясь от наслаждения — и пальцы на ногах сами собой поджимались от восторга… Вэй Ину захотелось это увидеть, он уже почти попросил отпустить его руки, чтобы запустить их в белоснежные одежды, но вовремя вспомнил, что не представляет себе, как Лань Ванцзи выглядит там, и вряд ли в таком положении сможет нафантазировать все правильно. Кроме того, разве персонажу его эротического сна нужно внимание? Единственным, кто здесь способен что-то испытывать, остается он, Вэй Усянь. Так что нужно расслабиться и перестать думать о других, тем более, о вымышленных любовниках. — Лань Чжань… — попросил он, елозя по смятым в полнейшем беспорядке одеялам. — Быстрее… И Лань Чжань, его Лань Чжань, нереально идеальный, самый лучший, самый близкий, этот самый Лань Чжань послушался. Кажется, он произнес все это вслух — Лань Чжань поднял голодный взгляд, как-то по-особенному провернул кулак и приник зубами к его беззащитно обнаженной шее… Каждое прикосновение Лань Чжаня становилось искрами под кожей, сотней мурашек-фейерверков разносясь по телу, как по цепочке вызывая все новые и новые взрывы чувства. Вэй Ин не мог заставить себя молчать, не мог заставить себя лежать спокойно, не двигаясь навстречу с единственным желанием покончить с наваждением и пыткой, не мог ничего, кроме как полностью отдаться во власть его ладоней, будто став духовным клинком и слившись с ними в одно убийственное целое. В голове зашумело, кровь прилила к вискам, сознание блаженно опустело; за мгновение до этого оно было перегружено эмоциями, и разница между этими состояниями сработала как выключатель. А когда Вэй Ин, пытаясь отдышаться, осознал себя лежащим на своей постели, он понял, что наконец проснулся. Совсем один, как и обычно. *** — Вэй Усянь! — грохотало за дверью. Другой голос добавил: — Учитель Вэй, вы сказали разбудить вас! Пора! Он с трудом разлепил веки и тут же схватился за голову. Что же было вчера? Он пил с Цзян Чэном? А когда он все-таки лег в постель? И… Лань Чжань… Вэй Усянь свалился с кровати — тоже с грохотом. Потому что кое-что вспомнил. Все тело ломило от этого воспоминания. А может, оттого, что ученики Юньмэн Цзян несли его в комнату недостаточно нежно? Он рывком приподнялся и сел, таращась по сторонам. Все как обычно: ослепительный солнечный свет, стол, лампа, зеркало, шум и переругивания снаружи. Зеркало. В нем отражался ужасно всклокоченный, чуть опухший от сна и лоснящийся от пота человек, который несомненно был Вэй Усянем собственной персоной. К счастью, в тазу для умывания оставалась вода, и он хорошенько омыл лицо, прежде чем снова уставиться на свое отражение с сомнением. Да нет же, было ведь… Или не было? — Учитель Вэй! Вы там как? Глава Цзян нас до смерти запытает, если мы не приведем вас сейчас же! — послышалось из-за двери. Ученики явно были в нетерпении. — Ска… скажите ему, что я не приду! — Вэй Усянь и не думал скрывать раздражение, хотя ощущал скорее недоумение. И зачем он в такую рань мог понадобиться Цзян Чэну? Или это опять как-то связано с Ланями? Впрочем, разве это важно? Сейчас главное — выспаться. С этой мыслью Вэй Усянь вновь рухнул на постель, а затем демонстративно захрапел в голос. — Учитель Вэй, мы принесли вам воды! — взволнованно сообщил второй посыльный. Вэй Усянь приоткрыл один глаз, подумал, а потом вздохнул и вскочил на ноги. Резко открыв дверь, он забрал у учеников кувшины и захлопнул перед их носом. Они недовольно загалдели. — Дайте мне пару минут! — заявил он тоном, не терпящим возражений, осушив залпом по меньшей мере треть их незамысловатой дани. Тут его взгляд вновь упал на сияющую гладь медного зеркала. Вэй Усянь хмыкнул: — Через полчаса выйду. И не стойте над душой! Смех учеников разнесся над Пристанью Лотоса, как всегда полной кипучей энергии жизни: тренировки, суета, работа, работа, и еще раз работа. На местной кухне никогда не затухал очаг. Столы здешних жителей всегда были накрыты для приятной доверительной беседы за чашечкой чая или чего покрепче. Казалось, каналы попросту не могли без хоть одного утлого суденышка, а жгучее солнце никогда не заходит над Юньмэном. — Глава Цзян, как поживает госпожа Цзинь и ваш племянник? — мелодичный голос звучал успокаивающе, выбиваясь из юньмэнского гула. Его обладатель чинно поставил чашу на салфетку, такой же необычный, выделяющийся на фоне зеленых пейзажей. — Благодарю за заботу, глава Лань, все хорошо, — Цзян Чэн, когда он того желал, имел такой прищур, что могло показаться, будто он подозревает тебя в чем-то ужасном. Или сейчас заговорщицки подмигнет и предложит какую-нибудь авантюру. Многое зависело не только от желания самого Цзян Чэна или восприятия собеседника, но скорее от его характера. Лань Сичэнь, по первому имени Лань Хуань, широко прославился во времена Низвержения Солнца — в основном готовностью помочь всем, кто нуждался в его помощи. Если не брать победы на поле боя в расчет, он никогда не делал ничего ужаснее плохой каллиграфии при переписывании правил клана. Поэтому сейчас он просто улыбнулся в ответ: — Рад это слышать, — и посмотрел на курильницу, стоящую на столе. Пару чашек чая назад глава Цзян поклялся небесами, что если «этот лентяй Вэй Усянь» не придет к завтраку, пока догорит палочка благовоний, он лично переломает ему ноги. Оба они, и глава Цзян, и глава Лань, прекрасно знали, что подобного не случится, даже опоздай тот тысячу раз, но помечтать все равно было приятно. ***