Нефритовая шпилька

— Ты точно ничего не путаешь? Лань Ванцзи поднял голову к высоким сводам. Таким простым, без украшений и излишеств. Не походит на место для вступления главы клана в брак. — Мгм, — кивнул он. Заметив недоверие на лице Вэй Усяня, Лань Ванцзи добавил: — У нашего клана не так уж и много храмов вне территории Облачных глубин. Это было правдой. У великих кланов всегда были резиденции тут и там, но храм — совсем другое дело. Когда Цинхэн-цзюнь был молод и только вступил в роль главы, он приказал отреставрировать это здание в знак верности традициям и преемственности поколений. Когда-то один из предков поставил храм на границе с Юньмэном в знак дружбы и приязненности кланов Гусу Лань и Юньмэн Цзян. А затем, так уж вышло, третью молодую госпожу Лань взял в жены второй господин Цзян. С тех пор в Гусу появилось не самое распространенное, но тем не менее вполне известное выражение «я добавлю тебе перца», означающее что-то вроде «хочешь подраться» или «получить наказание?» — если верить хроникам, девушка была очень счастлива в браке, но привыкнуть к юньмэнской кухне так и не смогла. Вэй Усянь недоверчиво улыбнулся: — Церемония в таком месте… Клан Лань и впрямь ведет свое начало от монахов! — Вэй Ин, — начал Лань Ванцзи, опустив взгляд на чинно сложенные на коленях руки. Пальцы едва заметно подрагивали, и он сжал их в кулаки, чтобы Вэй Усянь не заметил. Не сработало. — Ты знаешь… что ты знаешь о моей семье? Вэй Усянь склонил голову набок, напоминая самому себе трехлетнего ребенка. Казалось, его все это забавляет. Аромат сандала окутывал фигуры перед алтарем своим мистическим спокойствием, Лань Ванцзи выглядел хмурым, а Вэй Усяню жутко захотелось спать. После всех волнений и тревог вечера, как и последних нескольких дней, он наконец смог расслабиться, но разум его не выдерживал столь резкой перемены. — Я знаю, что тебя… Нет. Только не сейчас, не когда все наконец стало как прежде. Вэй Усянь хотел сказать «что старикашки из твоего клана пытались женить тебя на Вэнь Цин», но сейчас он не был готов обсуждать эту тему. И Лань Ванцзи, казалось, тоже. — …тебя с братом воспитывал дядя, я прав? Лань Ванцзи кивнул. — А ваш отец много сил уделял уединенным медитациям и почти не занимался делами клана и вами двумя, — продолжил Вэй Усянь, и получил еще один кивок. А потом Лань Ванцзи будто очнулся от раздумий и возразил сам себе: — Отец давно ушел в затвор, это правда, но не потому, что желал достичь бессмертия. Среди заклинателей было совсем не зазорно отречься от мира и уйти медитировать на какую-нибудь гору на ближайшую тысячу лет, хотя мало кто поступал так на самом деле. Быть прославленным в легендах отшельником хорошо лишь на словах. Когда-то Вэй Усянь в шутку звал Цзян Чэна уйти вдвоем, совершенствоваться и странствовать, ни перед кем не отчитываясь, но тот обозвал его дураком и сказал, что не может бросить клан, который еще надо восстановить как следует. У людей вообще всегда слишком много долгов — перед родней, перед любимыми, перед самими собой. Нужно быть Баошань-санжень, чтобы решиться на нечто подобное. Про Цинхэн-цзюня никогда не говорили ничего плохого. Образец даосской мудрости — вот каким он представал перед всеми. Клан Гусу Лань процветал, а усилиями главной семьи или своего главы, не столь важно. Два Нефрита выделялись талантами и умом среди сверстников. Лань Цижэнь был признанным великими кланами учителем и наставником. Но Вэй Усяню всегда казалось, что под всей этой праведностью и ослепляющей белизной просто не могло не быть чего-нибудь эдакого. Траурные одежды клана Лань наверняка что-то скрывали — неужто свадьбу в лесу у границы с Юньмэном? Если бы дядя Цзян выходил к семье раз в полгода, спускаясь с заснеженных вершин, каким вырос бы Цзян Чэн? И каким был бы сам Вэй Усянь? — Мой отец… — Лань Ванцзи вздохнул, собираясь с мыслями, и Вэй Усяню вдруг очень захотелось взять его за руку. Но светлые глаза не смотрели на него, а ладони оставались сжаты в кулаки. — Мы с братом знаем лишь то, что нам рассказали. Отец увидел маму в Гусу, возвращаясь с ночной охоты, и говорят, то была любовь с первого взгляда. Но она… — Она не разделяла его чувств, — Вэй Усянь поднял руку и, к удивлению Лань Ванцзи, вытащил из прически нефритовую шпильку. — Лань Сичэнь рассказал мне. Ну, он пытался, когда… когда увидел ее. — Эта шпилька была его свадебным подарком. Заверением в чистоте и возвышенности его чувств. И она приняла ее и его чувства. Какими были ее собственные чувства, не знал никто из ныне живущих. Шпилька лежала на коленях, красивая до слез, и Вэй Усянь вдруг понял, как не желает расставаться с ней. Словно они в каком-то смысле срослись за это время, стали связаны в одно. Он тоже не знал своих чувств, пока не стало поздно. — Эту шпильку должна носить следующая госпожа Лань, — не узнавая собственного голоса и не поднимая головы, Вэй Усянь касался нежного до боли нефрита и думал о том, как он пойдет девушке, которая ею станет. Даже если не сейчас и не Вэнь Цин… это ведь рано или поздно случится. Все их сверстники один за другим заводят семьи. Почему ему казалось, что Лань Чжань останется с ним до последнего? — Ты… надел ее? — от звука этого голоса у Вэй Усяня все перевернулось внутри, и он поспешил взглянуть Лань Ванцзи в глаза. В них тоже стояли слезы. — А… нельзя было? — Вэй Усянь не был уверен, должен ли просить прощения. — Ты ведь… подарил ее мне. Почему? Но вместо ответа Лань Ванцзи отвернулся. Вэй Усянь сидел неподвижно и слушал, как гулко и отчаянно бьется его собственное сердце. Вот и все. Сейчас Лань Ванцзи врежет ему за осквернение семейной реликвии, а затем он умрет от стыда на месте, что парадоксально, учитывая, как все называют его бесстыдником. И когда он уже не ждал никакого ответа, послышалось тихое: — Потому что она всегда будет твоей. — А? — не веря своим ушам, Вэй Усянь обернулся к нему и позвал: — Лань Чжань? Ч-что ты сейчас сказал? Ты… — Я сказал, что она принадлежит тебе, — чеканя каждое слово, произнес Лань Ванцзи, глядя таким честным, обжигающим взглядом, что сияние светлых глаз, казалось, вот-вот рассеется тысячью маленьких светлячков, наполнит храм, весь мир, даже темную душу Вэй Усяня. А затем случилось невозможное. Лань Ванцзи медленно развязал свою лобную ленту и бережно вложил в раскрытые ладони Вэй Усяня рядом со шпилькой. Лобную ленту, которая означает… — Я люблю тебя, — вдруг сказал Вэй Усянь. Сказал со всей искренностью, на которую только был способен, не сводя глаз с напряженного и бледного, но все такого же красивого лица. Прошли года, и только сейчас язык без костей начал служить на пользу своему хозяину, а не во вред. Он всегда говорил много, почему же всё не то и без толку? Теперь появилась возможность это исправить. — И каждый день я любил тебя больше и больше, но мне пришлось потерять тебя, чтобы понять это. Прости, что не… не сказал этого раньше. Он не мог, не решался оторвать взгляд от лобной ленты и нефритовой шпильки на своих коленях, но стало легко. Так легко, будто Вэй Усянь сам стал светлячками и взлетел к сводам пустого храма. А потом он посмотрел в сияющие глаза. «Кто бы что ни сказал, эта шпилька, эта лента, эта душа принадлежит тебе. Так было всегда и будет затем. Вот мои чувства. Примешь ли ты их?» Так говорило, нет, пело сердце, которое теперь слушал Вэй Усянь вместе со своим в унисон, приникнув к чужой груди. Они одновременно потянулись друг к другу, слились в объятии, коснулись губами губ, и Вэй Усянь вспомнил прошлую ночь. — Ответь мне честно, Ханьгуан-цзюнь, — произнес он с медовой улыбкой, все еще смакуя их поцелуй, когда они наконец прервали его, не разнимая рук. — Пока ты был здесь, скажи мне, каким-либо образом ты мог приходить ко мне в комнату по ночам? Да, он был нетрезв и расстроен, но он совершенно точно целовался с этим человеком прошлой ночью, и ошибки здесь быть никак не могло. Ресницы Лань Ванцзи задрожали. Он припоминал сны, которые привиделись ему в этом храме. В них он и впрямь приходил к Вэй Ину и проводил с ним ночь. Что-то влекло его. Что-то звало прочь. — Незаконченное дело, — подсказал Вэй Усянь, уютно поежившись в его объятиях. — Я прав? Понимание проявилось на нефритовом челе Лань Ванцзи. Он кивнул. — Ты нашел меня без сознания? Я едва дышал? — уточнил он со знанием дела. Конечно, как заклинатель он понял бы все сразу, если бы увидел себя в светящемся кругу, лежащим на полу. — В тебе едва теплилась жизнь, — озабоченно пробормотал Вэй Усянь, на всякий случай касаясь непривычно оголенного лба, точно проверяя температуру у хворого ребенка. После нескольких дней в летнем Юньмэне на лице у Лань Ванцзи осталась едва заметная полоса — след от загара вокруг ленты. Да уж, это тебе не Гусу. Лань Ванцзи был на грани жизни и смерти, а его самым сильным желанием оказалось стремление вернуться к Вэй Ину, которого он так внезапно оставил одного в душной, подталкивающей к безумствам Пристани Лотоса. Его дух не был достаточно силен, чтобы надолго покинуть тело, ведь он все еще оставался жив. Но по ночам, когда властвует темная энергия, он пытался исполнить свою предсмертную волю, как мог. Быть с Вэй Ином. Целовать Вэй Ина. Делить с Вэй Ином ложе. Вэй Усянь невольно задохнулся от этой мысли. Лань Ванцзи был рядом, он был жив, пах благовониями и касался мягко, почти ненавязчиво. Это были объятия «если ты захочешь, чтобы я отпустил, я сделаю, как скажешь». Объятия «я не буду удерживать тебя против твоей воли». Объятия «ты дорог для меня вне зависимости от того, примешь ли мои чувства или нет». — Второй молодой господин Лань? — украдкой начал Вэй Усянь, чуть коснувшись носом белоснежной шеи. Мочки ушей тут же залились алым, но выражение лица Лань Ванцзи оставалось расслабленным и спокойным, как и ранее. Это начинало раздражать Вэй Усяня, чье сердце норовило вырваться из плена костей и плоти, и он чувствовал, как краснеет, как потеет и как волоски у лица прилипли ко лбу от волнения. Нельзя быть таким идеальным, как Лань Ванцзи, просто нельзя! — И как давно я начал нравиться тебе? Он ощутил, как на миг замерло дыхание Лань Ванцзи, а рука на его спине (преступно высоко!) чуть сдвинулась ниже. — Ну же, с каких пор я тебе нравлюсь, а, Ханьгуан-цзюнь, Лань Чжань? — прельстиво повторил свой вопрос Вэй Усянь. Он не ожидал ответа, но Лань Ванцзи помолчал немного, а затем не спеша произнес: — Однажды я возвращался с уединенной медитации, уже после того, как колокол возвестил о наступлении времени отдыха. Мой путь в цзинши пролегал вдоль стены. Я шел вперед, и вдруг услышал шум. Поднял голову и увидел… — Нарушителя, — подсказал Вэй Усянь, чья ухмылка сама собой расплылась в растроганную улыбку. Захваченный рассказом, он с неохотой отстранился, чтобы не упустить ни единого слова из этого рта — еще на стадии их формирования в кольце губ. — Мгм. — Как ни в чем не бывало, Лань Ванцзи продолжил: — Нарушитель, — его светлые как хрусталь глаза неожиданно сверкнули во тьме, — сидел на стене в запретный час, поставив на черепицу сосуды с запрещенным вином, и смотрел на меня. Смотрел так же, как в эту секунду, в заброшенном храме. Не отрываясь и не отводя глаз. — Ну, хоть смотреть-то на тебя запрещено не было? — снова перебил его Вэй Усянь. — Я сидел на гребешке крыши, только-только перекинул ногу на ту сторону, а потом глянул вниз, и знаешь что, Лань Чжань? — Что? — послушно спросил тот. — Я тогда подумал, какой дивный вечер! — Вэй Усянь с готовностью погрузился в теплые воспоминания. — В небе прекрасная луна, на земле столь прекрасный и изящный человек — таких я еще не видел даже в Гусу, — а между ними я со связкой «Улыбки императора» в руке, и на душе просто песня. В какое все же замечательное место меня привела судьба, подумал я тогда! А ведь на следующее утро все это казалось досадным недоразумением. Многое могло быть иначе в Гусу, не будь той встречи. Не поссорься он с Лань Чжанем, не расскажи тот Лань Цижэню, не будь тот столь предвзят и косен. Впрочем, такой человек, как Вэй Усянь, всегда умел находить проблемы да наживать себе врагов. Он бы непременно вляпался во что-то другое. Что-то гораздо, гораздо хуже, чем юноша с сияющими глазами в белой налобной ленте, глядящий на него снизу вверх с неодобрением. Так с каких пор он нравился Лань Ванцзи? Не с тех ли, с каких тот нравился ему? Он потянулся вперед, желая закрепить эту мысль в разуме печатью поцелуя, и лепестки губ мягко приоткрылись навстречу. Он знал, что они могут быть настойчивыми и страстными, но сейчас Лань Ванцзи не напирал и не диктовал условий. У них было все время мира в стенах этого храма. И торопиться наружу бессмысленно — пока что. Пока они вместе чего-нибудь не придумали. Вэй Усянь был абсолютно убежден, что сам по себе является ударной силой, а уж вдвоем с Лань Ванцзи им точно нет никаких преград. Любая задача рано или поздно поддастся, любая дилемма решится, и нет того, что им не по плечу вместе — но, пожалуй, чуточку позже. — Выходит, с самого начала? Быть этого не может! — возмутился Вэй Усянь, желая касаться, касаться и ничего кроме. — Я так долго тебе нравился, а ты ничего не сказал? Это так… так… жестоко! — с трудом подобрал он подходящее слово. И замер, широко распахнув ресницы, чтобы не упустить ни мгновения драгоценного действа — уголки сухих растрескавшихся губ Лань Ванцзи приподнялись в теплой, точно весенний ветерок, улыбке. — Жестоко? — переспросил он, все так же улыбаясь, и Вэй Усянь позабыл, что хотел сказать, зачем и почему. — Конечно, жестоко, — подтвердил он упрямо, с трудом сбросив с себя любовные чары. — Ты… Вэй Усянь не успел завершить мысль — в его голове раздался оглушительный шум, будто сотни духов принялись ругаться между собой. Лань Ванцзи этого не заметил — он осторожно взял его руки в свои и тихо произнес: — Вэй Ин… Ты не обязан. — Что? — переспросил Вэй Усянь, щурясь от боли. На глазах выступили слезы, и сквозь них Лань Чжань будто расплывался, сам становился соленой водой. — О чем ты? Кажется, Лань Ванцзи разглядывал его ладони, словно ища ответы в прерывистых линиях. Темная энергия, сотканная из обиды, ненависти и горечи, накрывала их за барьером невидимым куполом. — Я знаю, что ты хочешь… спасти меня, но… не стоит, — еще тише проговорил он. — Что ты такое говоришь? — Вэй Усянь и впрямь оказался сбит с толку. Лань Ванцзи посчитал, что Вэй Усянь хочет спасти его от нежеланного брака? И потому… делает все это? Потому целует и обнимает? Потому признается в искренних чувствах? Да за кого он его принимает?! Вэй Усянь резко отпрянул, и раскрытые ладони выскользнули из чужих рук. Раздался оглушительный грохот, а затем — треск, как от раскалывающейся древесины. Вэй Усянь уж подумал, что это слышит только он, но Лань Ванцзи тоже вздрогнул, а потом обернулся. Большие тяжелые двери позади него пошли трещинами, а потом раскололись на кусочки, впустив внутрь яркий свет, и из клубов пыли появились фигуры в белом. Новоприбывшие застали в храме тревожную картину, правда, совсем иного характера, нежели Вэй Усянь до них — Ханьгуан-цзюнь прикрывал того рукавом и торсом, с тревогой оглядываясь на вторженцев и вызванные ими разрушения. Вэй Усянь выглядывал из-за его плеча и, кажется, сидел если не на его коленях, то очень-очень близко. Первый из вошедших недовольно кашлянул и сложил руки перед собой, потоками ци прогоняя мелкую каменную взвесь в воздухе. Разумеется, это был Лань Цижэнь во главе отряда Ланей. Отбрасывая в стороны обломки, за ним пытались прорваться внутрь остальные. Вэй Усянь заметил, что среди них почему-то нет Лань Сичэня. — Дядя, — невозмутимо поприветствовал Лань Ванцзи. Он опустил рукав и сел очень прямо, потом помог Вэй Усяню подняться на ноги и встал сам. Все это время он избегал смотреть на Лань Цижэня. Вэй Усянь чихнул и помахал ладонью. Послышались голоса, вернее, шепотки. Почему-то численное превосходство Ланей в этом странном гусуланьском храме действовало ему на нервы. — А я-то боялся, вы там вовсю начали свой глупый опасный обряд. — Раздражение, которое Вэй Усянь совсем недавно испытывал из-за упертости старика Ланя, и страх за жизнь Лань Ванцзи, поставленную им на карту, вернулись в полной мере. Да если бы не он, сейчас в Гусу уже могла отправиться похоронная процессия! Впрочем, развивать эту мысль Вэй Усянь отказывался, и она повисла в воздухе между ними троими. Лань Цижэнь хмыкнул: — Держишь нас за дураков? Ученики клана Лань проследили за тобой и выяснили, где ты прячешь моего племянника! Вэй Усянь залился хохотом. Конечно, он Ушансе-цзюнь, но в краже наследников его пока не обвиняли — разве что наследниц, и то, давно и всё быстро разрешилось благодаря вмешательству Цзян Чэна, с которым на момент предполагаемого обесчещивания девицы они собирали лотосы в пруду. Лань Ванцзи молча глянул на него, а затем повернулся к дяде и другим членам своего клана и… церемонно поклонился. — Дядя, Вэй Ин не удерживал меня здесь. Он спас меня, — сообщил Ханьгуан-цзюнь с присущей ему краткостью и прямотой. И замер со сложенными перед собой руками, точно отчитывался об итогах ночной охоты. Неожиданно для себя Вэй Усянь отметил, что среди Ланей появились новые лица. Очевидно, старейшины — в сравнении с учениками, которые изначально прибыли в Пристань Лотоса на поиски, узнать их было совсем не трудно. Большинство из них явно находились в возрасте Лань Цижэня, а то и старше, и седые бороды навевали всем вокруг благоговейный трепет. Видимо, Лань Цижэнь созвал их себе в подмогу. Ха! К несчастью для себя, Вэй Усянь был начисто лишен того, что называют уважением к сединам. Он восхищался прославленными заклинателями из поколений постарше, особенно перед теми, кто еще оставался у дел, невзирая на преклонные лета, сочувствовал невзгодам пожилых и всегда был готов помочь какой-нибудь старушке или старику донести мешки с рынка или отыскать нужный дом в паутине улиц. Но уважение, по мнению этого недостойного, следовало заслуживать — хотя бы благими деяниями или мудрыми изысканиями истины. Без сомнений, все члены клана Лань — благочестивы и праведны, однако за одну лишь праведность, как говорится, серебра не дают. Когда-то из-за редких, но метких препираний с госпожой Юй Вэй Усяню доставалась добрая половина всех наказаний, назначаемых в Юньмэн Цзян за год. Лань Цижэнь был известным заклинателем и славился как учитель, но Вэй Усянь, оглядываясь назад, мог бы сказать безо всяких сомнений, что основным качеством, выгодно выделявшим учителя Ланя среди прочих, была строгая дисциплина вкупе с крайней степенью занудства, а не какие-то особые знания или достижения на поприще заклинательства. Лань Цижэнь не скупился на наказания, как и госпожа Юй, но в его случае те были такими скучными, что любой из его учеников рано или поздно начинал слушаться просто потому, что не желал проводить часы в библиотеке за переписыванием правил Гусу Лань — а те в годы учебы Вэй Усяня в Гусу сами по себе уже вызывали у юношей зевоту. Теперь этот занудный человек, будто застрявший в том же своем состоянии, каким он был много лет назад, и не изменившийся с тех пор ни на цунь ни в «плохую» сторону, ни в «хорошую», был свято уверен, что Вэй Усянь… держит его племянника в плену? В старом храме Гусу Лань? И зачем же? — Это просто нелепо, — он не сдержал улыбки, положив руку на плечо почтительно опустившему голову Лань Ванцзи. — Не стоит оправдываться из-за этого. Нужно вернуться в Пристань Лотоса, пока Цзян Чэн и глава Лань не… И тут кто-то за спиной Лань Цижэня обнажил меч. И направил его на шагнувшего вперед, к разлому в стене, Вэй Усяня. Всё случилось в мгновение ока. Сверкнуло лезвие Бичэня, и Лань Ванцзи отбил так и не случившуюся атаку. А затем побледнел и качнулся, потратив драгоценную энергию на этот выпад. Вэй Усянь подхватил его под руку, крикнув Ланям что-то крайне несвоевременное. После того, как он оказался рядом с Лань Ванцзи, хмуро озираясь по сторонам, на них обоих неуверенно направили ещё несколько мечей. Лань Цижэнь поднял руку, призывая к порядку. Он внимательно смотрел на племянника. И Лань Ванцзи тоже не отводил горящего решимостью взгляда. Вэй Усянь поддерживал его, приобняв, и думал лишь о том, чтобы поскорее показать его лекарям. Но и теперь им с Лань Чжанем преграждали путь — не только светящееся поле, а еще отряд Ланей в проходе. — Можете потом… призвать меня к ответу, или что еще вам нужно, — в сердцах сказал Вэй Усянь, — но сейчас помогите Лань Чжаню выбраться из ловушки! Казалось, спокойный как скала Лань Цижэнь на миг дрогнул. Он взволнованно, не торопясь произнес: — Ты хочешь, чтобы мы поверили, что… — и в нерешительности замолк. Конечно, они поймали отвратительного Ушансе-цзуня на месте преступления. С их Ханьгуан-цзюнем в объятиях, ослабевшим, ведущим себя странно. Еще и запершегося в храме Гусу Лань и окружившего себя темными барьерами — не иначе как для осквернения святыни. Это можно было понять. Вэй Усянь практически понимал. Однако на его плече висел Лань Чжань, на нефритовом лбу которого выступила испарина от слабости. Лань Чжань, которого он не мог потерять теперь, когда уже отыскал, уже спас, уже услышал от него то, о чем и помыслить не мог! И все-таки, разве можно быть настолько…! — Где лента Ханьгуан-цзюня? — поддержал учителя Ланя кто-то из толпы. Голоса вторили, сливаясь в единый гул: — Да, и почему он в таком состоянии? Что вы ему дали? Почему он не узнает свой клан? Вэй Усянь не мог, да и не хотел узнавать среди говорящих юных Ланей, с которыми успел сдружиться за время поисков. Или ему так казалось… — Вэй Ин, — Лань Ванцзи прервал эту совершенно не свойственную Гусу Лань какофонию, и все разом затихли. — Как тебе уже известно, это храм моей семьи. Дядя, я хотел осмотреть его, но попал в ловушку, — начал он снова, но не смог продолжить, закашлявшись кровью. — Лань Чжань! — ужаснулся Вэй Усянь. Он попытался взять барьер вокруг них штурмом, но его отбросило обратно к Лань Ванцзи. — Почему вы просто стоите и смотрите?! Он услышал шепотки вновь, но не стал вслушиваться. Голова раскалывалась на кусочки — не сколько от шока, столько из-за явного недовольства местной нечисти. Храм ненавидел вторженцев. Он жаждал, чтобы его оставили в покое и тишине. Но отчего-то не выпускал их из своего плена! Что же ему надо? Лань Цижэнь с нескрываемым сожалением покачал головой. Кто-то из старейшин подле него взялся за сердце. Но учитель Лань оставался прям как сосна, хотя Вэй Усяню на миг почудилось, что и его сердце разрывается от боли. — Я знал, что это закончится плохо, — сказал он, почему-то уставившись на Лань Ванцзи, а не на «виновника всех бед» Вэй Усяня. — Когда ты уехал в Юньмэн вместо того, чтобы возглавить свадебную процессию в Илин… я знал. И теперь… я вижу, что проклятие нашей семьи по-прежнему не оставляет нас… В его голосе было столько горечи, что Вэй Усянь потерял дар речи. — Проклятие? На семействе Лань? Помилуйте, разве кому-то под силу наложить проклятие на главную семью великого клана, к тому же такое, чтобы его невозможно было развеять? В проклятиях Вэй Усянь разбирался хорошо. И если бы на клане Лань что-то было, Лань Ванцзи обязательно обратился бы к нему. Но Вэй Усянь ничего такого не помнил. — Ты понял слишком буквально, — аккуратно стерев кровь из уголков губ, пояснил Лань Ванцзи. Вэй Усянь поражался, как ему удается оставаться таким спокойным. Даже скорбно меланхоличным. Смиренным, если хотите. С того самого момента, как он склонился перед дядей… — Это не реальное проклятие, а злой рок? — прошептал Вэй Усянь, невольно прижимая его сильнее. Лань Ванцзи кивнул, по-прежнему избегая на него смотреть. Его светлые глаза отражали свечение барьера, становясь белыми сияющими бликами. Как пустые глазницы восставших мертвецов… Вэй Усянь покрепче перехватил Лань Ванцзи, вот-вот готового потерять сознание, и потребовал у Лань Цижэня ответов: — Что это за место на самом деле? Почему я нашел его здесь? Что, гули вас раздери, тут происходит? Вздохнув, Лань Цижэнь вновь встретился глазами с племянником, повисшим на Вэй Усяне. Ханьгуан-цзюня, должно быть, еще никто и никогда не видел таким — разве что только сам Вэй Усянь, когда тащил на себе по забытым небожителями пещерам искаженной черепахи. И видимо, это зрелище подтвердило некие догадки Лань Цижэня, ведомые лишь ему самому. Он с неохотой начал рассказ: — Когда-то я уже стоял на этом же самом месте. Только по ту сторону был… — Мой отец? — с неожиданной для себя интонацией спросил Лань Ванцзи. Вэй Усянь не мог и вздохнуть. Он вновь был заворожен, растерян, захвачен. Лань Чжань в его руках… бросал своей семье и ее тайнам вызов. Лань Цижэнь сухо кивнул. Через некоторое время он продолжил: — Мне казалось, мною было сделано всё, чтобы ошибки предыдущего поколения не сказывались на вас с А-Чэнем. Но похоже, я во всем потерпел неудачу. Вэй Усянь вспомнил обгорелые остовы домов в Облачных Глубинах. И залитый маревом Безночный город в огне. Вспомнил трупы на тренировочном поле в Пристани Лотоса. А теперь — лежащего без чувств Ханьгуан-цзюня в кругу света. Какие еще секреты члены клана Гусу Лань унесут с собой в могилы?.. — Родители Лань Чжаня преклонили здесь колени пред Землей и Небом, верно? — Он испытующе уставился на Лань Цижэня, окончательно позабыв про манеры. — А за это их разлу… — Что ты знаешь, Вэй Усянь? Что ты можешь знать?! — повысил и без того зычный голос Лань Цижэнь. Вэй Усянь с некоторой долей беспокойства и в то же время безотчетной гордости заметил, как сжались кулаки Лань Чжаня. Лань Цижэнь снова вздохнул и уже более мирно пояснил: — Никто не желал этой свадьбы. Никто, кроме брата. Учитель просил его одуматься, но… Разговоры за спинами его и старейшин стали настоящим гулом. Немного осуждающим, немного неуверенным. Молодые ученики клана решали, что думать об услышанном. — Учитель, которого убила мама? — едва слышно спросил Лань Ванцзи. — За это преступление ей было запрещено выходить из ханьши, — так же тихо, устало подтвердил Лань Цижэнь. — Но ты и сам это знаешь. — И видеться с нами, — то ли добавил, то ли возразил Лань Ванцзи. — С ее детьми. — Все опасались, что убийца плохо повлияет на наследников клана, — почти взвизгнул Лань Цижэнь. Да, он кричал на Вэй Усяня в молодости, но с совсем иной интонацией. Теперь он… защищался, а не нападал. Или не вполне нападал. Вэй Усянь напрягся, и не он один. В храме стало тихо, как в могиле. Зато в ушах Вэй Усяня словно взрывали сигнальные огни. Он сомкнул глаза, сильно-сильно, чтобы почти до боли, после повторил. Когда он увидел перед собой расплывающееся взволнованное лицо, он заторможенно подумал: «О, это же Ханьгуан-цзюнь», — хотя только что они стояли рядом. А потом он закрыл глаза, а открыл их… в лесу. Звуки птиц и шелест деревьев, запахи хвои и прелой листвы, даже ветерок по коже, всё такое знакомое, такое реальное. Лунный диск завис в небе немигающим око. Но фаза луны отличалась — а значит, это не по настоящему. Сон? Воспоминание? «Опять курильница?» — удивился Вэй Усянь. И тут он поднял руки и увидел, что они — в белых рукавах, шитых облаками. А еще — взрослее и изнеженнее, кожа так и норовит лопнуть на костяшках. Он был прав, в храме жил как минимум один дух, и его темная энергия была настолько велика, что ему удалось затащить Вэй Усяня в Сопереживание против его воли. Одно чудо за другим. Благословенная ночь какая-то… Он услышал отдаленное «Вэй Ин!», почувствовал лёгкий, точно дуновение весеннего воздуха, толчок ци. Кто-то там, в настоящем, пытался влить в него светлую энергию. «Ханьгуан-цзюнь, это… глупо», — растрогался про себя Вэй Усянь. Ему это ничего не давало уже много лет как, а Лань Чжаню тратить на него силы не следовало. Но он все равно это сделал. Как обычно. Эти чувства, его собственные, не смогли надолго затмить человека в белом ханьфу, который столь любезно, хоть и без спроса показывал ему свое воспоминание. А человек был… раздражен, или скорее, рассержен. Но его эмоции описать было непросто даже Вэй Усяню, который за свою жизнь побывал в Сопереживании многих усопших. Что-то в них было… странное. Может, презрение? Или ревность? Как горчинка специй в блюде, они неуловимо меняли окрас всего кругом. Прекрасная ночь, и та казалась обузой, человек не желал нестись по лесу в такой поздний час. Позади него, судя по шагам, следовали еще несколько заклинателей в белом, но человек к ним не оборачивался. Они мчались вперед, очевидно, к храму. Как они нашли его? Ответ был в рукаве человека — он как раз достал отслеживающий талисман, сверяясь с ним, как с картой. — Хорошо, что ты вовремя дал его брату, Цижэнь, — человек отрывисто похвалил одного из сопровождающих, очевидно, Лань Цижэня. Ответа не последовало, и хотя Вэй Усяню очень хотелось посмотреть на молодого старика Ланя, его собственный Лань глядел только вперед. Белые стены выросли перед ними внезапно — обычный магический лабиринт, который под силу преодолеть заклинателю определенного уровня, расступился почти смущенно. Правда, Вэй Усянь ничего такого не помнил. Впрочем, оба раза, когда он находил храм, его вела Тьма (и немножко Любовь, но в одиночку она бы с таким не справилась в два счета). Почему у заклинателей вообще так мало способностей, завязанных на столь мощных эмоциях? Наверное, потому, что мощным эмоциям в посмертии свойственно превращать людей в нечисть… С грохотом распахнув двери рукой в белом, Вэй Усянь увидел именно то, что ожидал. Перед алтарем отбивали поклоны двое, мужчина и женщина. Мужчина обернулся на шум, и Вэй Усянь узнал Цинхэн-цзюня, более молодого и, несомненно, нетронутого пока невзгодами жизни. В юности Вэй Усянь считал, что именно от него Лань Чжаню передалось скорбное выражение лица — «как у мужа, безвременно потерявшего любимую супругу». Тогда он оказался даже слишком точен в подборе сравнения. Хотя следовало признать, особенно теперь, что оба Нефрита похожи на отца так, как капли воды напоминают о целительных водах источника. Его живой темный взгляд — такой был у Цзэу-цзюня. Белоснежная кожа — точно у нефритовой статуэтки. Профиль — благородный, как у ученого мужа. В одном Вэй Усянь мог поклясться наверняка — прошлый глава Лань, как и нынешний, вызывал расположение у любого, кто бы ни взглянул на него. На фоне этого странным казались слухи о нелюбви между ним и супругой, несмотря на двоих сыновей, несмотря на очевидную привлекательность и статус. Конечно, женщина рядом с ним тут же привлекла внимание Вэй Усяня. Она выглядела спокойной и совсем не удивленной вторжением. В ее светлых глазах таилась сталь, холод которой не был свойственен даже чопорным ученикам Гусу Лань. Глядя на нее, Вэй Усянь невольно восхитился выбором Цинхэн-цзюня. Будущая мама двух Нефритов клана Лань напоминала воительницу куда больше, чем ее утонченный жених, в углу притулился колчан со стрелами и мастерский лук. Еще привлекали внимание волосы, собранные в замысловатые косы, — казалось, их можно распустить небесным шатром. Женщина была иноземной красавицей и вольной заклинательницей. Наверняка, она дорожила своей свободой. И Вэй Усянь тут же понял чувство, терзавшее его «человека в белом». Это была неприязнь сродни той, что сам Вэй Усянь испытывал к псам клана Вэнь когда-то. Правда, у него-то были на то причины. Человек с каждым взглядом на нареченную Цинхэн-цзюня испытывал нечто, похожее на судорогу в желудке, и даже не пытался совладать с собой. — Учитель! — произнес Цинхэн-цзюнь, и Вэй Усянь удивился — разве так разговаривает глава клана? Учитель или нет, но этот человек вторгся без приглашения и прервал церемонию. Кроме того, судя по нарастающему гневу в его груди, он собирался закатить скандал. Вэй Усянь в свою очередь мысленно закатил глаза. Он понимал, что будет потом. Этот человек в белом, прежний учитель Лань, умрет в этом храме. Видимо, от руки невесты. На глазах у свидетелей. И все будет кончено, неважно, в каких красках. И ни этому, ни следующему поколению не будет покоя. Ни уж тем более духу, запертому в затхлом храме, в обиде на весь мир за свою несправедливую смерть. — Вы завершили обряд? Завершили?! — Кажется, учитель и его сопровождающие пытались пристыдить нерадивого ученика, напомнить ему, что глава клана должен совершить поклоны Земле и Небу в храме своих предков, что Цинхэн-цзюнь стал сокрушительным разочарованием и что негоже впускать в прославленную семью скверну. При последних словах светлые глаза девушки, которые, как знал Вэй Усянь, уже через несколько лет повторятся в ее младшем сыне, чуть сузились, но Цинхэн-цзюнь стоял рядом и всё пытался объясниться. Они не успели сделать три поклона и еще не были женаты. Кроме того, Цинхэн-цзюнь собирался повторить церемонию по всем правилам Гусу Лань позже, когда не будет тому препятствий и «будет покончено с распрями». Как оптимистично! Даже слишком для главы великого клана. Вэй Усянь уже не удивлялся тому, что Цинхэн-цзюнь не желал управлять Гусу Лань после всего, что еще только произойдет — но произойдет непременно. А случись нечто, пошатнувшее веру в людей у того же Лань Сичэня, как бы поступил он? Их поколение было закалено войной. Сердце Лань Сичэня окрепло в пламени, охватившем Облачные глубины, в реках крови, омывших Поднебесную во время Низвержения солнца. Но если бы случилось нечто еще более ужасное, чем все до этого… Наверное, ответ был очевиден. Если бы Лань Чжань погиб, что сделал бы Вэй Усянь?.. Он слушал препирания учителя с учеником лишь вполуха, потому что где-то там, в реальности, кто-то держал его за руку, возвращая в собственное сознание, правда, только наполовину. Раздвоенный, как в тисках, Вэй Усянь пытался сосредоточиться хотя бы на одной из двух картинок перед собою. И тут преследователи Цинхэн-цзюня обнажили мечи. Слово за слово — Вэй Усянь и сам знал, как это бывает. Но случившееся после вышибло из него все мысли. Всё произошло очень стремительно. Влюбленная пара стояла у алтаря, и тонкий дымок благовоний поднимался к сводам позади. Когда учитель бросился в атаку, целясь в сердце будущей госпоже Лань, Цинхэн-цзюнь закрыл ее собой. Хотя меч был при нем, он не желал обнажать его и, вероятно, мог получить серьезную травму — даже членам клана Лань не под силу остановить атаку, когда она почти завершена. А вот будущая госпожа Лань поступила… обдуманнее. Она упала наземь, но вовсе не так, как было бы при травме. Опустившись на одно колено, она… влила свою энергию в едва заметное защитное поле под ними. Это поле оказалось таким мощным, что учителя, с яростной гримасой летящего вперед и почти преодолевшего барьер, попросту разрезало пополам. Всё кругом окрасилось в алый — цвет крови, цвет свадьбы. Кто-то закричал, и… Вэй Усянь вернулся в объятия своего Ланя, в реальность. Сердце колотилось в горле, перед глазами стояла немая картина трагедии, что случилась на этом самом месте много лет назад. Вероятно, своим решительным шагом госпожа Лань спасла руку, а может, и жизнь Цинхэн-цзюня и, разумеется, свою собственную… Но цена, которую они оба заплатили за это, оказалась неподъемной. Неодолимой, как стены храма-ловушки, задуманного как храм-защитник. Всё было неправильно, перекручено в слухах, переврано, искажено. И это Вэй Усяню тоже было знакомо не меньше. — Лань Чжань?.. — деревянными губами проговорил Вэй Усянь, цепляясь за белый рукав в облаках. Теперь это был не его рукав, но он не сразу это осознал. Из Сопереживания всегда нелегко выплыть без последствий, будто ныряешь в бездонный омут. А он вдобавок только что пережил смерть человека, в чьем теле оказался, пусть и только в воспоминаниях. Ладонь обожгло теплом чужой ци, и Вэй Усянь нехотя, но твердо отстранился: — Перестань, — мягко попросил он, наконец сосредоточившись на светлых внимательных глазах напротив. Похожие глаза смотрели на него в воспоминании учителя — с красивого женского лица. У Вэй Усяня защемило в груди — от осознания, что и их с Лань Ванцзи судьба привела в этот самый храм. Должно быть, когда церемония окрасилась кровью, кто-то запаниковал, кто-то встал на меч и отправился за подмогой в Облачные Глубины, а Цинхэн-цзюнь схватил свою избранницу за руки и завершил положенные поклоны. Возможно, за этим наблюдал Лань Цижэнь, который тоже был в числе процессии. Возможно, если бы вместо этого Цинхэн-цзюнь встал на меч и унес свою избранницу куда-нибудь достаточно далеко, дальнейшее развитие событий не стало бы траурно-белым, как снега на вершинах в Гусу. Но тогда не было бы у клана Лань двух Нефритов. Не было бы у Вэй Усяня Лань Ванцзи. Потому он не сожалел о прошлом. Просто не имел на то никаких прав. В горле пересохло, и Вэй Усянь с трудом сглотнул. Он огляделся. Похоже, что он упал, когда в него вселился дух. Вокруг барьера столпились обеспокоенные Лани, а самый обеспокоенный из них склонил голову к земле — то ли от слабости, то ли от облегчения. Что-то неприятно кололо в бок, и Вэй Усянь рассеянно сунул руку под ткань. Шпилька, как запоздало вспомнил он, осталась на полу, когда явились «спасители». Посмотрев на выуженную там же смятую ленту, потом — на мягкое, спокойное выражение лица Лань Чжаня, несмотря ни на что не размыкающего их сплетенных пальцев, Вэй Усянь все-таки не удержался, и хотя понимал, что не стоит при всех, заботливо вернул шелк в облаках на место — без ленты на лбу Лань Чжань казался каким-то осиротевшим. Возможно, он еще некоторое время будет казаться ему таким, вне зависимости от лент и шпилек. — Учитель Лань, — набравшись храбрости, обратился Вэй Усянь. Лань Цижэнь вздохнул, словно предчувствуя, что никакие его слова не принесут ничего хорошего клану Лань, даже если он продолжит пожеланиями радости и счастья, а не: — Мы хотим совершить церемонию и ждем вашего благословения. Ты же… не против, Лань Чжань? Лань Цижэнь вздохнул еще угрюмее, но это было неважно. Вэй Усянь видел перед собой только одного человека. И этот человек, несмотря на слезы, затуманившие его взгляд, едва заметно улыбался — тоже ему одному. — Но сначала нужно упокоить одного озлобленного призрака, — вспомнил Вэй Усянь, не без помощи поднимаясь на ноги. — Это поможет против барьера, учитель Вэй? — спросил какой-то из юных Ланей, самый не раздражающий. — Мгм, — согласился Лань Ванцзи, озираясь в поисках циня. — Оставь, — попросил Вэй Усянь, дотронувшись до плеча. Его завораживала возможность таких маленьких прикосновений. И как Лань Чжань больше не отшатывался от него, будто Вэй Усянь способен заражать скверной одной левой. По правде сказать, он давно так не делал, а Вэй Усянь не умел хранить обиды, и все же… Все же в прошлом это было неприятно. Они не друзья… и это было правдой. Они — куда большее. «Родственные души» подошло бы лучше. У Вэй Усяня сводило живот от мысли, что он только что попросил благословения у Лань Цижэня — и тот не сказал «нет». По известным только ему самому причинам либо по чистой случайности, но не сказал. Вэй Усянь от души надеялся, что и не скажет. В конце концов, теперь добрая часть клана Лань знает, что Ханьгуан-цзюнь — обрезанный рукав. А такие новости не сдержать даже силой Молчания Гусу Лань. И как минимум, он сбежал перед помолвкой, не желая ее. Такого жениха не выдать даже за Вэнь Цин — как будто та вообще славилась пониманием. Вэй Усянь отчаянно надеялся, что она хлопнет дверью, стоит только заикнуться о ситуации в целом. В конце концов, клан Вэнь и без того находился в шатком положении, и новый скандал никак не мог поспособствовать залечиванию старых ран. — У меня есть с собой гуцинь, Ханьгуан-цзюнь! — вдруг сообщил ликующий голос по ту сторону барьера. — И у меня! — А у меня — сяо, это ведь ничего? Правда, учитель Лань? — Я знаю Очищение, вместе наверняка получится не хуже! — Подразумевалось, что «не хуже, чем у Ханьгуан-цзюня в одиночку», но в этом, конечно, нельзя быть уверенным наверняка. — Тем более, с нами учитель Вэй! — поддержал кто-то. Тот самый, кажется, Лань Цзинъи. Инструмента у него не было, но энтузиазма хватило бы на трех музыкантов разом. Вэй Усянь без лишних разговоров достал Чэньцин и начал играть Очищение. Флейта пела в его пальцах, ластилась к губам, послушная и даже робкая после его (только подумать!) поцелуев с Лань Чжанем. Эту мелодию знал любой ученик, так что к нему присоединились остальные музицирующие Лани. Лань Цижэнь пристально и сурово смотрел на них, но вслух не возражал. Ничему из сказанного Вэй Усянем. А еще на него смотрел Лань Чжань, Лань Ванцзи, Ханьгуан-цзюнь, которого он… собирался мучить признаниями да разговорами все последующие ночи — жаркие в лекарском юньмэнском павильоне, бодрящие в тихом послеотбойном Гусу, какие угодно и где. Или не только разговорами… День, точнее, ночь чудес всё не прекращалась. И это было само по себе чудесно. ***