Перстень и чаша. Том 1

На нивы желтые нисходит тишина; В остывшем воздухе от меркнущих селений, Дрожа, несется звон. Душа моя полна Разлукою с тобой и горьких сожалений. И каждый мой упрек я вспоминаю вновь, И каждое твержу приветливое слово, Что мог бы я сказать тебе, моя любовь, Но что внутри себя я схоронил сурово! А. К. Толстой

Утро вторника выдалось свежим и ветреным. Рассеянный солнечный свет путался в перистых облаках, и их призрачные тени скользили по земле в причудливом танце. Арман выехал к условленному месту, накинув плащ от холодного ветра. За городом стало еще прохладнее. Тревожно волновались травы на лугах, но сердце молодого человека переполняла радость. Оставив позади известный читателю трактир, он въехал в пасмурную дубовую рощицу. До перекрестка оставалось совсем немного. Вдруг, легко свистнув, сзади на шею скользнула туго сжавшаяся петля. Шевалье выбросило из седла на усеянную желудями и сухими листьями дорогу. От удара воздух вышибло из легких, петля затянулась еще туже, и Арман почти потерял сознание. Он все видел и слышал, но как из-под воды. И совсем не мог двигаться. Раздался смех. – Удачная охота, Поль! Вот наша дичь и попалась. – Вы прекрасно бросаете лассо, монсеньор! – Спасибо… Этому искусству я научился у индейцев, когда несколько месяцев жил у них… Послышались шаги. Сквозь туман, плававший перед глазами, юноша увидел, как граф, подойдя к Ангелу, погладил коня по морде. – Какой красавец… Теперь ты мой. Твой прежний хозяин лопух и недотепа, а главное – он благородный. Понимаешь? За это ему и придется расплатиться… – граф обернулся. – Поль, привяжи к дереву нашего церковного мальчика, пока он в себя не пришел. Только подальше от дороги. – Сию минуту, монсеньор! Армана подняли и оттащили в лес, за камни и густые заросли дрока – туда, где «охотников» ждали оставленные кони. Несколько движений – и юноша оказался крепко привязан к дубу. Петлю с шеи ему сняли, и марево перед глазами постепенно рассеялось. С нескрываемым презрением глянул шевалье на де Лангрежана. – Вы – самая мерзкая тварь, встреченная мной за шестнадцать лет. Вы – трус и предатель, виконт! – Смотрите-ка! Наш котенок еще и выпускает коготки, – насмешливо отметил граф, неторопливо подходя к пленнику. – Ну давайте, похорохорьтесь еще, шевалье. Это развлечет нас. Арман гордо вскинул голову. – Уж не думаете ли, что вы – лев? Трусливо заманив меня в ловушку после того, как я выбил шпагу из ваших рук и сохранил вам жизнь!.. Граф откровенно рассмеялся. – Да, мой мальчик! Ты прекрасно фехтуешь… для проповедника! Признаю, ты победил в фехтовании. А я победил в поединке ума, дальновидности, расчетливости. И моя победа окончательна, молодой человек! Ума не приложу, что вы дали бы Оре, женившись на ней. Угощали бы ее проповедями о святых девственницах по ночам? Поль визгливо расхохотался. Арман гневно дернулся, побелев от бешенства. Глаза его наполнились слезами ярости и отчаяния. – Развяжи мне руки, и я отвечу тебе, негодяй!.. – заорал он. Граф давился от смеха. – Ну-ну, – сказал он наконец, промокнув шелковым платочком уголки глаз. – Не надо так волноваться. Вы впадаете в грех гнева, друг мой… Армана отрезвили слова де Гюста, и юноша постарался успокоиться. Он не позволит, чтоб эти мерзавцы издевались над ним. – Смотри-ка ты! – вдруг снова захихикал Поль де Лангрежан. – На него подействовало! Он точно дурачок!.. – Наш друг святой человек, – пояснил шурину граф. – Просто он еще слишком молод, чтобы это осознать… Ну хорошо! – наконец деловым тоном заговорил он, повернувшись к Арману. – Памятуя о том, что вы сохранили мне жизнь, я отвечу вам тем же, но, в качестве компенсации за вашу выходку в церкви, заберу вашего несравненного скакуна. Кажется, он не будет против. Ангел?.. Ну и кличка, боже мой! – хмыкнул де Гюст. – А с вас я потребую всего лишь честного слова, что вы, как просила Ора, уйдете в монастырь, примете постриг и таким образом подавите любые искушения разрушить наш с Орой брак. Как говорится, – «монсеньор» снова усмехнулся, – что соединил бог, то да не разъединит человек. – Откуда такое великодушие у того, кто смеется над благородством? – де Претреше презрительно фыркнул. – Ну, не нужно из меня делать чудовище, – снова хмыкнул Марсельский, пиная палую листву. – Я ведь нормальный человек, а не убийца детишек. Хотя, если вы меня вынудите, с прискорбием пойду на крайние меры. Мне ведь надо обезопасить свой брак. – Вы можете убить меня, – спокойно ответил Арман, – но никогда не добьетесь подобного обещания. – Почему же? – притворно изумился граф. – Ведь ряса вам вполне подойдет по взглядам, вкусам, образу мыслей… – Вы с ума сошли! – фыркнул Арман. – Хорошо, я понимаю, что грешно разбивать союз, освященный Церковью. Даю слово, что вернусь в Претреше, успокоюсь и перестану преследовать вас. Довольны? – Нет, к сожалению. Вы не тот человек, который способен долго усидеть в деревне. Вы не чужды софизмов, как мне кажется. Так, вы можете «вдруг» вспомнить, что перед своим последним обещанием клялись убить меня, а от этой клятвы вас никто не освобождал, посему она аннулирует вынужденное обещание смирно сидеть дома. Поэтому я настаиваю на вашем заточении в келье. – Но я молод, так мало видел свет, люблю путешествия… Жизнь! – в ужасе защищался юноша. – А добровольно похоронить себя… – Я не настаиваю на монастыре со строгим уставом, – успокоил его граф. – Что вы! Я выразился метафорически. И все же – не слагать с себя сан и обеты. Не делать ничего, чтобы порвать с Церковью. – Но грех принять постриг недобровольно!.. Это святотатство! – Беру его на себя. – Лучше поверьте моему слову. – Ну, так, мой мальчик! – потерял терпение де Гюст. – Довольно уже! Если вы немедленно не согласитесь, я отдам вас в первый попавшийся монастырь и не уверен, что устав там окажется мягким. Пока я предоставляю вам выбор обители и ордена, пользуйтесь моей добротой! – Вы не заставите меня! – гордо вскинул подбородок шевалье. – Можете даже пытать. Такого обещания я не дам. В глазах Марсельского засветился нехороший огонек. План мести, прикрытый высокими словами, срывался… Убить человека, унизившего самого Жермена де Гюста, казалось графу малой расплатой. Обречь на пожизненные мучения – только это могло послужить достойной карой наглецу. Что ж, так или иначе… – Хорошо… – процедил он. – Хочешь, я спрячу тебя в своем охотничьем домике и привезу ухо Оры? Потом ее пальчики… А потом и голову. Если и это на тебя не подействует, отпущу на все четыре стороны. – Вы шутите! – презрительно фыркнул юноша. – Она ваша жена! – Вот именно. Моя собственность. И я сделаю с ней все что пожелаю. Граф не шутил и не блефовал. Он констатировал факт. Арман прочел эту истину в глазах стоявшего перед ним жуткого человека – спокойных и безжалостных. Юный шевалье понурился. – Хорошо, – тихо проговорил он. – Я сделаю так, как вы хотите. Я уйду в монастырь и никогда не сделаю ничего, чтобы порвать с Церковью. Но Оре гарантирована безопасность?! – страстно взмолился юноша. – Более того. Почет и уважение. Богатство и роскошь. Вы правильно поступили, шевалье, – похвалил граф. – Ну, теперь, если вы пообещаете не кидаться на нас, а спокойно проехать в нашем обществе до первого попавшегося монастыря – вы сами виноваты, шевалье, я предупреждал! – я, пожалуй, вас развяжу. Арман мрачно кивнул. Он с таким удовольствием придушил бы графа… Все трое сели на лошадей и поехали наугад по редеющей дубраве, в которой все чаще начинали попадаться и высокие стройные сосны, и уже расцвеченные золотом клены. Вскоре за деревьями путники увидели мощные крепостные стены монастыря, увитые зеленым плющом. Над ними вздымался золотой эфес креста, вознесенный к хмурым облакам тонкой рапирой шпиля, а над округой – лесом, логом, лежащей под холмом среди полей деревней – плыл густой, печальный звон. – Вам по нраву эта обитель? – вежливо поинтересовался Жермен у Армана. – Какая разница? – безразлично ответил тот. – Ведь вам предстоит провести здесь всю жизнь. – Только не надо так заботливо относиться ко мне! – вспылил юноша. – Сойдет и эта! – Хорошо, – пожал плечами граф. Они объехали монастырь и постучались в тяжелые деревянные ворота, выходившие на деревню, что приютилась внизу, за логом. Открылось окошко, и старческий голос спросил, что угодно путникам. – Мой друг хотел бы принять постриг, – ответил граф. За воротами долго молчали. – Который? – наконец прозвучал вопрос. – Белокурый. Снова молчание. Наконец возглас: – Но ведь это ребенок! Я схожу за настоятелем. Арман спешился, взял Ангела под уздцы и медленно прошел несколько шагов. Удивительная тишина наполняла лес, лишь тихо шуршали опавшие листья под сапогами юноши да изредка звякала узда одного из коней… Осень. Ранняя осень. Когда же она наступила? Осенние листья, осенние тучи, осенние мысли… Боль золотого листопада. Тяжесть медленной смерти – листа, оторвавшегося от родного дерева. Вот и всё с красивыми мечтами о полете… Войдя в эти ворота, он уже не выйдет из них, его нога больше никогда не ступит на листья, устилающие землю этого мирного леса, никогда не коснется его рука белой шеи Ангела, грудь не вдохнет воздуха луарских лесов, а сердце не обретет Оры… Он дал слово! Арман не знал, что его разглядывают. Настоятель видел стройного подтянутого юношу в строгой поношенной одежде, с падающими на плечи волнистыми светлыми волосами. Наконец священник велел открыть ворота. Тяжелые деревянные створки бесшумно отворились. Меж ними стоял седой невысокий человек в черной сутане. – Войди, юноша, – мягко позвал он. Арман повернулся, в последний раз крепко обнял за шею своего коня и, бросив повод графу, твердо прошел под каменным сводом, над которым был высечен крест. «Крест на жизни!» – горько подумал Арман, когда, ступив на просторный монастырский двор, услышал шорох закрывшихся за спиной ворот. – Я хочу поговорить с тобой, юноша, – сказал настоятель. – Почему ты решил принять постриг? – Моя девушка вышла замуж, – просто ответил Арман. – Без нее нет мне радости в этом мире… – Сын мой, – сказал священник, покачав головой. – Мир велик и разнообразен. Ты еще многое можешь повидать, многое успеть сделать. Ты молод! И еще встретишь любовь… Поживи здесь; если хочешь, стань послушником. Но постриг требует призвания бога, а не одной сердечной тоски. Поверь, это серьезный шаг. – Знаю, отец. И тем не менее хочу оставить мир! – Я не вижу призвания в твоих глазах. Но я вижу там отчаяние… – Вы не понимаете… – Арман вздохнул. – Но я готов стать послушником и усердием доказать свою твердость. – Хорошо, сын мой. Мы рады новому товарищу. Брат Симон расскажет тебе, что ты должен делать. И если по истечении года твое решение не изменится, я приму твой обет. Брат Симон станет твоим исповедником и наставником. Он не намного старше тебя. Надеюсь, вы подружитесь… – Я тоже. И еще… Мне надо написать батюшке… – Не беспокойся ни о чем. – Отец мой, какого святого этот монастырь? – Как! Ты не знал? – Я постучал в первые попавшиеся ворота. Священник изумленно покачал головой. – Это храм святого Павла в местечке Ларжерак. Монастырь принадлежит Ордену иезуитов. Арман потрясенно застыл. Промысл божий…

* * *

Обязанности юноши были не обременительны. Он вставал с первыми лучами зари и, сотворив короткую утреннюю молитву, спускался мести двор. Шуршание метлы о камни вплеталось в тонкую тишину прохладного утра, а глубокая синь неба медленно наполнялась солнечным сиянием; четко очерчивались ветви лесных деревьев над стенами, крест на шпиле наполнялся золотым горением… и вот уже начинало звучать стройное пение утрени, смешиваясь с птичьим. А свет солнца все ниже и ниже скользил по стенам монастыря, слизывая свежую холодную тень… И душа Армана вся трепетала, волновалась, рвалась за стены обители, в мир, над которым всходило солнце. Порой слезы застилали глаза… Здесь было чудо как хорошо, но взбудораженный Арман не находил созвучия своему состоянию в этом покое. Стены монастыря душили его… Закончив убирать двор, молодой человек шел в монастырскую столовую, где уже ждали накрытые столы: братии – отдельно, послушникам – отдельно. Аппетит никогда не пропадал у юноши от огорчений. Скорей, Арман предпочел бы стол побогаче, хотя скромная и сытная монастырская еда вполне соответствовала его всегдашним вкусам и потребностям. После завтрака послушников отсылали мыть посуду, на что уходило часа два, а затем до обеда предоставлялось свободное время, которое должно было уходить на благочестивые помыслы, но у Армана оно уходило на мучительные терзания. Одетый в белую рясу послушника, он поднимался на стену и часами смотрел на деревню, залитую солнцем, на поля, на сверкающую в логу речку. Ветер перебирал его длинные волосы, доносил мычание коров, смех людей – и сердце Армана рвалось к ним. Всё это было там, за пределами обители… Иногда крестьяне приносили то ли десятину, то ли пожертвования, и Арман выбегал во двор, с жадностью слушая далекие от богословия разговоры, всматриваясь в мирские лица… И внутренне горько усмехался почтительным взглядам. Ему так хотелось выйти отсюда! Раз в неделю в монастыре все мылись, и послушники грели воду. Потом следовало постирать белье… Это занятие нравилось Арману. Они спускались стирать на речку, и молодой человек не мог надышаться воздухом свободы. Студеная черная вода осенней реки безжалостно ломила руки, но разве это имело значение? Целую корзину белья отстирывать было мучительно, но Арман охотно позволил бы взвалить на себя куда больше, лишь бы подольше не возвращаться в стены монастыря! Иногда его отправляли готовить, иногда – гладить, иной раз – шить. Арман всё выполнял прилежно. На вечерне собирался весь монастырь. А после, в келье, на исповеди, Арман коленопреклоненно говорил брату Симону, в чем согрешил за день. И опять звучало одно и то же: – Во мне нет смирения, всё во мне бурлит и клокочет! Я хочу отомстить!.. – «Прощайте врагов своих», – так сказал Иисус. – Не могу! Простить было бы подлостью! За исковерканную жизнь девушки, за ее счастье, втоптанное в грязь, за насилие над ней каждую ночь – простить?.. Про-стить?! За мою жизнь, за предательство – простить?! А сам бог, он прощает? Лишь по мелочам! А зачем тогда ад? Прощать так прощать! Начал бы с дьявола!.. О, как глубоко лицемерны эти слова!.. – Арман!.. – вскричал брат Симон в ужасе. Юноша обессиленно уронил голову к сложенным молитвенно рукам, словно эта вспышка сожгла в нем последние силы. – Простите меня, брат Симон… – тихо ответил он. – Порой я и сам не знаю, что говорю… Брат Симон – высокий, черноволосый молодой человек – озадаченно смотрел на послушника. Сердце его сжималось от жалости и сострадания к юноше, так мужественно переносившему свое несчастье. – Шевалье, позвольте мне нарушить тайну исповеди и рассказать о вашей беде настоятелю. Он придумает что-нибудь! Шевалье де Претреше лишь обреченно покачал головой. – Нет, благодарю вас. Я обещал, что ничего не сделаю, чтобы порвать с Церковью… Шло время. Арману исполнилось семнадцать. Листва на деревьях облетела под мистралями, на землю обрушились дожди, превращая ее в склизскую слякоть… Потом – на деревьях набухли почки, распустились листья, зацвели цветы… Миновало лето… За весь год ничто не нарушило однообразия жизни, даже праздники, лишь удлинявшие богослужения. И теперь юноше предстояло навсегда отказаться от мира и провести всю жизнь так, как этот нескончаемый год. Более того – монахи редко покидали монастырь: они не работали, они молились и постились… – Итак, – однажды сказал послушнику настоятель, – твое решение неизменно. Эту ночь и следующий день ты должен непрерывно молиться, не брать ни крошки еды и ни капли воды в рот, отбросить все греховные помыслы и отрешиться душой от мира, отряхнув с себя его суету, как пыль с ног… Следующей ночью я совершу таинство посвящения тебя богу! Арман истово молился в своей скромной келье о ниспослании покоя и забвения, утешения и мира. Он просил, чтоб, как только плеч его коснется сутана монаха, сердце его стало глухо к призывам мира, чтоб стены монастыря не мешали, давя, а утешали, оберегая. Чтоб мир, где кружит вихрем подлость и жестокость, где живут такие люди, как граф, никогда больше не вторгался в его жизнь… – Господи! – воззвал Арман. – В миру остался граф. Покарай его и пошли утешение бедной Оре! Боже, я много грешил против тебя сердцем и мыслями, позволял себе даже вслух хулить тебя. Боже всемилостивый, прости мне грех отчаяния и пошли покой!.. Покоя прошу у тебя, ничего более! Прости мне, и я прощу врагам своим… В лихорадочном возбуждении провел юноша эти сутки. Он не чувствовал ни голода, ни жажды, вообще ничего. Это был воистину транс, в котором Арман отрешился от мира, от ощущений, погрузившись в себя и слившись со всем сущим. Никогда прежде шевалье не испытывал такого головокружительного, возвышенного состояния, парения души над всем миром… «Наверное, это и есть благодать!» – решил он. И был прав. Хотя под другими именами чудо это приходило и к йогам Индии, и к друидам, и к ученым, философам и писателям… Арман испытал великий миг единения, слияния со Вселенной, тот миг, что дарует величайшие озарения, очищает души, наполняет силами… Арман пришел к этому через молитву – и использовал для молитвы. Он молил за отца, за Ору, за себя. Просил о счастье и благополучии близких ему людей. Юноша не заметил, как пролетели сутки, но в какой-то момент его молитвы прервал стук в дверь, выведший послушника из транса. И снова вся тяжесть положения незримо обрушилась на несчастного. Как ни прекрасна была самоотдача в молитве, душа его не обрела покоя… За дверью ожидал Симон. – Настоятель видел, как вы молились. Это произвело на него неизгладимое впечатление, и теперь все его сомнения позади. Идемте в собор, вас ждут. В огромном сумрачном пространстве храма, полном золотым мерцанием свечей и благоуханием ладана, звучало пение. У алтаря, в парадном облачении, ожидал настоятель. Арман у входа опустился на колени и так, согласно обряду, прополз через весь собор, сопровождаемый поющим клиром. У ног настоятеля шевалье замер, склонив голову. Волосы рассыпались по плечам… Симон встал рядом, держа в руках бархатную подушечку, на которой покоились ножницы. Большие золотые ножницы, так часто преследовавшие Армана в кошмарных снах. Арман взял их. Тяжелые. Не холодные и не теплые. Странно никакие. Равнодушные… Не поднимая головы, юноша почтительно протянул их настоятелю. Аббат небрежным жестом скинул их на пол. Ритуал. Мучительный ритуал: проверялась твердость и смирение послушника. Шевалье поднял ножницы и вновь протянул настоятелю. И опять они были отброшены. Юноша взял их в последний, третий раз. Если он протянет сейчас, постриг свершится. Вся душа взбунтовалась в молодом дворянине, вся кипучая кровь его предков. Всю жизнь свою похоронить здесь?! Как виденье, мелькнула перед ним безмятежная гладь Луары, ласковая тишина зеленых лесов, доброе сияние звезд в окне отчего дома, Ора… Слово дворянина. Не раздумывая более, юноша протянул ножницы настоятелю. Тот принял их, перекрестил голову Армана, осторожно взял одну его прядь надо лбом: юноша почувствовал металл, услышал звон смыкающихся лезвий – и слова: – In nomini patris … Прикосновение ножниц на затылке: – …et filii… Сбоку: – …et spiritus sancti… С другого: – Amen! В руках аббата остались четыре светлых пушистых пряди, как четыре оборванных лепестка. Срезанных крестообразно… – Benedictus sis, mi frei. Ex hoc nunc et usque in seculum seculorum. Встань и вознеси вместе с нами хвалу господу. Арман поднялся с мрачным лицом и тяжелым сердцем. По краю сознания скользнула мысль, что иезуиты почему-то не выбривают себе тонзур… На него надели черную сутану монаха поверх одежды послушника, и юноша стоял в темном, пахнущем ладаном соборе – среднего роста, стройный, с падающими на плечи светлыми волосами, – поя всенощную литанию. Утром, добравшись наконец до своей кельи, Арман упал на жесткую постель даже не раздеваясь; уткнулся в подушку – и впервые за весь этот долгий год разрыдался. Рыдания душили, сотрясали его. Слезы солеными потоками лились по щекам на подушку, на волосы, все изголовье стало мокрым – а юноша никак не мог остановиться. Оказывается, до этого он еще на что-то надеялся, а теперь надеяться уже было не на что!.. Он монах! Монах! Он состарится в этих стенах, а кости его сгниют на монастырском кладбище! Рыдания Армана перешли в тонкие судорожные всхлипы и вой, пока легкие не отказались издавать столь сильные звуки. Так, обессиленный, Арман и уснул. Проснулся он от осторожного прикосновения к плечу. Открыл глаза. За окнами уже дремала глухая ночь. Над ним со свечой в руке стоял брат Симон. – Арман, – тихо произнес он. – Я пришел к тебе, чтобы позвать к нам. – Куда? – изумился юноша. Сон притупил боль, и сейчас у шевалье достало сил на удивление. – Извини, что потревожил тебя… Я знаю, тебе надо развеяться. Ты мой друг и теперь один из нас – и наконец можешь видеть то, что ни под каким предлогом не показывается послушникам и, кстати, настоятелю. – Симон лукаво улыбнулся и подмигнул. – Нас ждет жареный молодой барашек и доброе вино! Думаю, это именно то, что тебе сейчас надо. Ты идешь? Только теперь Арман будто увидел своего исповедника. Перед ним стоял стройный, сильный молодой человек лет двадцати, с красивым аристократическим лицом и роскошными черными волосами. Шаловливо и умно блестели темные глаза. Монаха в нем выдавала лишь одежда. Даже держался Симон несколько самоуверенно, а отнюдь не со священнической кротостью… Да и телосложение его говорило не о постах и безделье… В голове Армана пронеслась вспышкой мысль, что ведь почти все монахи в монастыре имели столь же счастливый, цветущий вид. – Это же грех… – нерешительно пробормотал шевалье. Симон хохотнул: – Не смеши меня! Оставь подобную ерунду непосвященным болванам да прихожанам сельской церкви! Ну так как? – Хорошо, идем! – Арман резко и решительно поднялся, но Симон вдруг остановил его, положив руку на плечо. – Если об этом узнает настоятель… Молодой человек твердо встретил взгляд своего исповедника. – Он не узнает. Симон хлопнул приятеля по спине, и они вышли в коридор. В такой же маленькой келье, как и келья Армана, ярко горел свет, в очаге весело трещало пламя, облизывая хрустящую корочку сочной тушки ягненка, укрепленной над очагом на шпаге, – и недовольно шипело, когда с мяса скатывался в огонь лимонный сок: им время от времени поливал жаркое один из монахов. На вытащенном в середину столе ожидало блюдо, уже наполненное доверху готовыми кусками, источающими умопомрачительный аромат. Бутылки, оплетенные паутиной; золотые тяжелые чаши… Сюда приволокли множество табуретов – должно быть, с кухни, – поскольку в келью набилась масса людей, которые сидели, стояли, ходили, ели, пили, смеялись, обменивались тостами… У окна – оно выходило в лес, – прямо на подоконнике сидел молодой человек и наигрывал что-то на гитаре… Все присутствующие были молоды, от двадцати до тридцати лет. Видимо, старшие устраивали свои пирушки отдельно… да, похоже, и среди молодежи существовало несколько групп: тут собрались далеко не все знакомые Армана. – Господа! – от входа провозгласил Симон. – Представляю вам Армана де Претреше, нашего новобранца! Все обернулись к вновь прибывшим, общество загудело, смущенному юноше поднесли вина, угостили мясом… И пошло-поехало! Для невинного Армана эта дружеская вечеринка была равносильна большой попойке… но, к собственному изумлению, он нашел ее приятной. Вдруг по собранию пронеслось словно бы некое поветрие: всем сразу надо стало в деревню! – Как?! – вскрикнул Арман. – Ведь вас там узнают, и… – Э, нет! – утешил Симон. – Не в Ларжерак. Мы что ж, по-твоему, дураки? Тут в часе ходьбы есть еще большая деревня… или маленький городок, как больше нравится. Вот там можно и покутить! Арман первым вскочил с места. – Чего же мы ждем?! Это послужило сигналом. На свет явилась широкая доска, которую укрепили на подоконнике – и братия по очереди, весьма и весьма ловко, перебралась по этому хлипкому мостику на широкую монастырскую стену, откуда уже спускалась по веревке, замаскированной под плющ. Чувствовалось, что ничего необычного в подобных “упражнениях” ни для кого тут не было. И Арман, подоткнув рясу за пояс, уверенно последовал общему примеру. Вскоре юный монах стоял под высокими темными дубами. Раскидистые вершины скрыли молчаливую спящую громаду монастыря. Компания весело и быстро тронулась в путь: следовало успеть вернуться к заутрене. Похоже, дорогу знали хорошо: все уверенно продвигались по темному лесу. Вскоре послышался лай собак, вдали замаячили золотые искры горящих окон… Через несколько минут веселая толпа с хохотом ввалилась в небольшой трактир. – Хозяин! Вина!.. – заорал Симон на весь дом. – Путники притомились! Где ты, черт тебя дери?! По лестнице засеменили торопливые шаги, и со ступенек буквально скатился пухленький трактирщик в ночном колпаке. Впрочем, похоже, поздний визит “праведной братии” не показался ему чем-то невероятным. – Господа! Это вы! Я не ждал вас сегодня… Громовой хохот был ему ответом. – Пришли обмывать новичка! Армана вытолкнули вперед. – Ух ты, какой славный ягненочек! – восхитился трактирщик. – А любит ли он девочек?.. – Не всё сразу, Жак! Дай ему прийти в себя! – Вина, Жак, вина!.. Все с шумом и грохотом расселись за длинный стол, который, словно по волшебству, стремительно покрылся яствами и кувшинами с вином. Посреди всеобщего разгула Арман наконец отважился спросить Симона, почему же он-то стал монахом и что это за “личный” трактир монастырских гуляк. – Видишь ли, – ответил брат Симон, запросто отправляя в рот половинку жареного каплуна, – этот трактирщик прежде тоже был монахом и гулял вместе с братьями. Потом, насколько я слышал, получил наследство, расстригся – Жак ведь, в отличие от тебя, никому ничего не обещал, – завел сие заведеньице… и у нас появилось пристанище в миру. По старой памяти! – монах лицемерно вздохнул, подняв очи горе. – А что касается меня, – Симон захрустел огурчиком, – то я – младший сын очень плодовитого отца, и, сам понимаешь, из наследства самое большее, что мне светило, – положение бедного родственника. Или же – серьезная борьба за место под солнцем. Ну а я достаточно ленив, ибо люблю спокойную жизнь и развлечения. Карьера – не для меня. Несколько лет назад меня занесло в эти края, трактирщик рассказал мне о веселых гульбищах братьев-иезуитов, и я решил: вот то, что мне надо! Арман, подай-ка во-он ту бутылочку!.. Арман смущенно пожал плечами. В истории Симона было нечто неуловимое, что невыносимо претило его душе. Арман сам не смог бы сказать, что именно… Возможно, они просто по-разному относились к жизни. Впрочем, сами по себе вечеринки отнюдь не отталкивали молодого человека, поэтому он охотно выполнил просьбу приятеля – и налил себе за компанию. Вернулись еще затемно. Вовремя успели уничтожить следы вылазки, затем произошла короткая сутолока у бочки с холодной водой, куда все стремились окунуть голову, дабы уничтожить внешние признаки хмеля, и едва с уликами было покончено, как над тихой обителью поплыл звон к заутрене... Эти вылазки спасали Армана. Хотя он старался не злоупотреблять ими, тем не менее они отвлекали его от переживаний. К шлюхам в кабаке юного монаха даже не тянуло. Совесть, как ни странно, совсем не тревожила его: в их компании один был исповедником другого, и не существовало такого греха, что не отпустился бы приятелями. И шевалье гнал от себя мысли о том, правильно это или нет. Потому что затруднился бы с ответом… Теперь юноша уже не чувствовал себя запертым в монастыре, но – привязанным к нему. Его всё чаще и чаще тянуло за пределы стен, и он уже не останавливался перед тем, чтобы уходить в одиночку. Уходить без цели, бродить по тенистым ложбинам, выбираться на дорогу, вновь окунаться в мудрую тишину леса… Как дома, в Претреше… Таким образом, за два месяца после пострижения, к своему восемнадцатилетию, молодой человек уже прекрасно изучил окрестности. Симон пытался отговаривать приятеля от подобных одиночных вылазок: в лесу бродили волки, которые осенью сбивались в стаи. Что уж говорить о зиме! Однако переупрямить Армана оказалось невозможно, и Сим в конце концов махнул рукой. И подарил другу на Рождество хороший нож. Сильнее и сильнее Армана тянуло в Марсель. Эта мысль возвращалась и возвращалась – с упорством надоедливого нищего, который не уйдет, пока не выклянчит подачку. Но как успеть к заутрене? Как не подвести друзей, которые были столь добры к нему? Подобное казалось Арману предательством… и всё же, несмотря ни на что, желание видеть Ору росло и крепло с каждым днем, превращаясь в навязчивую идею. Поговорить, объясниться – и поставить наконец точку в конце его грустного романа. Но пока юноша не видел никакой возможности вырваться… Как-то, незадолго до обедни, Арман, прогуливаясь по монастырю, вышел к келье настоятеля. Это место нравилось молодому человеку: коридор здесь превращался в открытую галерею, и золотые лучи солнца падали с высоты на серые древние камни, невесомо касались толстых монолитных блоков парапета и колонн, и всегда тут чутко дремала добрая тишина, слушая птиц, кружащих в далеком небе. И пускай зимой с ней беседовали только вороны, но и в этом диалоге жила мудрость спокойствия… Ряса Армана мягко шелестела складками подола в такт неспешным шагам, руки задумчиво перебирали четки, волосы шевелил ветер, а задумчивый грустный взгляд время от времени устремлялся в даль… В синюю даль, открывавшуюся отсюда до самой кромки поредевшего леса… Выдался один из редких погожих дней в вечной слякоти зимнего Средиземноморья, продуваемого пронзительными мистралями. Арман давно уже не выбирался из обители… и не мог сейчас упустить случая хотя бы подышать воздухом, хотя бы просто полюбоваться видом со своей любимой галереи… Человек так странно устроен: даже в тюрьме у него непременно появятся дорогие сердцу местечки. Дверь кельи настоятеля, прервав размышления молодого человека, отворилась, и на галерею вышел сам аббат Карон – низенький и полный старичок. Он казался очень взволнованным… может быть, даже испуганным. Юноша склонил голову в знак приветствия. И заметил в руке у почтенного отца письмо. Настоятель словно не увидел монаха, а потом как-то внезапно очнулся. – А, Арман! Конечно, здравствуйте. Н-да… Да… Юноша мягко улыбнулся. – Я могу чем-то помочь? – Что?.. Ах да, спасибо, Арман. Нет… Нет. О, гос-споди! – Что-то случилось? Тот вздрогнул, пристально взглянул на монаха и, воздев палец, ответствовал: – Смирение! Смирение, брат мой, и послушание! Н-да… Да, Арман!.. – Аббат хлопнул себя по лбу. – Прости господи, из головы вон! Хорошо еще, что вспомнил! С таким-то известием… забыть немудрено… Быстро! В деревне умирающий, надо его исповедовать и причастить. Справитесь?.. Вы ведь никогда прежде не делали этого… “Выйти из монастыря!” – Справлюсь, святой отец. Но имею ли я право?.. – Вы, конечно, не священник, а простой монах, но столь элементарные требы исполнять в столь суровых условиях можете. Ну, с богом! У ворот провожатый уж заждался, верно. Поторопитесь, брат Арман! Деньги возьмите. В казне! Молодой монах не слышал последнего. По собственному почину он влетел в монастырскую казну, не говоря ни слова схватил один из увесистых кошельков и помчался к воротам, по дороге заскочив в кладовую и одним движением сметя в сумку все необходимое для причастия. – Где провожатый? – крикнул он привратнику на бегу. – За воротами ждет, брат Арман… В монастырь мирянам нельзя просто так… – Откройте! – Неужто ж вам велели причащать? – Мне. Старичок поднялся, тяжело вздыхая, и отомкнул калитку. Арман выбежал наружу. Под деревьями стоял крестьянин, крайне взволнованный и необычайно бледный. Он кинулся навстречу монаху. – Вас отправили к моему отцу, брат? Арман ласково улыбнулся мужчине, стараясь его хоть как-то успокоить. – Конечно же, сударь. – Почему же вы не поторопились, месье? – неподдельное отчаянье звучало в голосе бедолаги. – Так не будем же снова терять время. Идем! Они поспешно спустились с бурого от глины и прошлогодней травы откоса, миновали узенький, из двух досок, мостик над черной неприветливой речушкой в логу и, поднявшись по косогору, вышли к унылой, потемневшей от дождей деревне. Дом стоял недалеко от околицы. Едва открылась дверь, в нос Арману ударил тяжелый смрад мочи и лекарств, но монах бестрепетно вошел в затемненную комнату, освещенную лишь свечой на столе, и приблизился к постели умирающего. К счастью, больной находился в сознании. Молодой человек, утерев пот со лба, попросил всех выйти. – Пусть с нами останется только бог. Юноша волновался: еще никто и никогда не открывал перед ним свою душу. – Желаешь ли ты исповедоваться, сын мой? – Да. – Как твое имя? – Жан… – еле выдохнул умирающий. Юный монах, стараясь унять волнение, прерывисто вздохнул – и начал молитву, обязательную для любого священника перед принятием исповеди: – Господи боже спасения рабов твоих, милостивый, щедрый, долготерпеливый, сожалеющий о наших беззакониях, нежелающий смерти грешника, но его обращения к жизни! Ты сам и ныне умилосердись над рабом твоим Жаном, даровав ему таинство покаяния, прощение и отпущение грехов. Прости всякий грех его, вольный и невольный, примири и соедини его со святой твоей церковью во Христе Иисусе, господе нашем, с которым принадлежит тебе слава и великолепие, ныне и присно и во веки веков. Аминь! – Арман перекрестился. – Я слушаю тебя, сын мой. Исповедь крестьянина не была особой. Простой человек, жуливший ради блага семьи на базаре, веселившийся по молодости на сеновале с девками, изменяя жене. Грех пьянства, гнева – бил жену и детей, напившись… – Редко! – хрипел умирающий. – Я раскаиваюсь, отче! Отпусти! Юноша усмехнулся уголками губ. Перед лицом смерти любые мелочи, казавшиеся нам незначительными, приобретают пугающие черты, едва мы вспоминаем, что это – грех… – Твои прегрешения отпустятся, сын мой. Я вижу, душа твоя полна покаяния перед богом. – Арман накрыл голову кающегося епитрахилью и, волнуясь, произнес главную молитву таинства: – Господь наш Иисус Христос да разрешит тебя, и я властью его разрешаю тебя от всяких уз отлучения и запрещения, насколько могу и ты нуждаешься, а также я тебя разрешаю от грехов твоих во имя отца, и сына, и духа святого. Аминь. И, причащая умирающего облаткой, напутствовал, пытаясь хоть как-то успокоить тоскующую перед безвозвратной дорогой душу: – Все мы не святы перед господом. Тело слабо, а если заглянуть в твое сердце, то ведь никого дороже семьи у тебя не было… И ты оставляешь им крепкое хозяйство, дом, землю. Им есть на что жить, а значит, есть за что помянуть тебя добрым словом. Вот в чем искупление твоих грехов перед близкими: в жизни ради них! Но скажи сам жене и детям, что любишь их. Пусть и они простят… А за смертным порогом ты забудешь все тяготы земной жизни. Ты забудешь, что значит боль и слезы, насмешки и обман. Ты познаешь свободу и покой. И вечную, светлую любовь бога… Арман тяжело вздохнул. В этот момент он вдруг усомнился в своих словах. Любовь бога… – Сейчас ты переступаешь этот порог, безгрешный, как дитя. Ты и есть дитя бога и возвращаешься к нему. Простись со своими братьями. – Спасибо… Спасибо, святой отец… Я помяну тебя перед господом. Позови… мою семью. Жена плакала, слушая признание мужа, целуя ему лицо и руки, а сыновья молча стояли, пряча скупые слезы. Арман тоже невольно прослезился. – Простите меня… – шепнул умирающий, и тогда Арман вышел вперед. – Они простили. Посмотри на них! Разве ты не чувствуешь? – Чувствую… О да! Боже, я умираю счастливым! Благодарю… Благословляю вас, дети… Прощайте! По телу умирающего волной прокатилась судорога, и он затих. Арман, не привлекая к себе лишнего внимания, подошел к столу, положил кошелек и отправился восвояси. Он медленно шел по дороге, задумавшись, не отвечая на поклоны встречных крестьян. Ему было странно радостно и удивительно: облегчить кончину! Юноша поднял глаза к затянутому низкими тучами небу. «Интересно, встретилась ли уже твоя душа с богом?.. И что он готовит мне? Ты хотел помянуть меня – так помяни! Боже, вспомни обо мне…» У монастыря Арману открылось странное зрелище: распахнутые ворота. По двору метались послушники. В центре всей этой кутерьмы возвышался незнакомый человек в рясе капуцина, восседавший на муле так, словно под ним красовался королевский скакун. Вокруг новоприбывшего суетился настоятель. Арман тихо вошел во двор и, перебирая четки, издали наблюдал за происходящим. Почему-то он сразу соотнес переполох с письмом, которое недавно видел в руках аббата, прыгающего сейчас вокруг гостя. Того явно злила суматоха. Был час обедни, поэтому Арман оказался единственным монахом, видевшим эту волнующую встречу. По странному наитию юноша осознал, что не стоит привлекать к себе внимание, и быстренько юркнул в часовню. После обедни, в трапезной, им сообщили, что к настоятелю приехал друг, тоже аббат, и некоторое время поживет с ними, на положении простого монаха, по их уставу. Тем же вечером Арман доложил своей компании об увиденном. Как обычно, они сидели в одной из крайних келий, выходивших окнами на лес, где никто не мог заметить света и услышать голосов – если не подслушивать специально. Шевалье, положив ноги на соседний стул, возбужденно размахивая руками, рассказывал: – Я бы не торопился верить сказкам о «добром друге настоятеля»! Наш аббат выглядел последним болваном, так ему хотелось выслужиться! – Выслужиться? – Да! О том-то и речь! Этот «друг» держался, как большой начальник… Я рассмотрел его. Волосы темные, вьющиеся. Выправка как у военного. Сухощавый, высокий, смуглый. Глаза умные, холодные и о-очень малодружеские. Во всяком случае, я предпочел избегать его взгляда… На пальце перстень, но какой, не разглядел. По-моему, печатка. Воцарилось молчание. Наконец заговорил Симон. – Друзья! Надо быть осторожнее. Черт его знает, что этому типу нужно здесь и кто он. Лучше пока никуда не лазить. И тебе, Арман… Шевалье вздохнул. – А вечеринки? – Ну… Если только через какое-то время… Присмотримся для начала. – Эх-х! – безнадежно махнул рукой шевалье. – Ну, что ж поделать? Надо так надо… Примечания: In nomini patris – Во имя отца (лат.) et filii – и сына (лат.) et spiritus sancti – и святого духа (лат.) Amen - Аминь (да будет так) (лат.-др.греч.) Benedictus sis, freus meus. Ex hoc nunc et usque in seculum seculorum. – Благословляю тебя, брат мой. Ныне и присно и во веки веков. (лат.)