Перстень и чаша. Том 1

И один я в поле, и отважно Жизнь зовет, а смерть в глаза глядит… Черный ворон сумрачно и важно, Полусонный, на кресте сидит. «На распутье». И.А. Бунин.

Полетели дни. Незнакомец ничем себя не проявлял, но его присутствие ощущалось всеми, всегда. Он находился словно везде и нигде. Молчаливый, с постоянно накинутым на лицо капюшоном, он тёмной тенью проскальзывал в коридорах, и страшно было подумать, что можно встретиться с этим человеком глазами. Монахи разговаривали понизив голос, с оглядкой, в коридорах… Казалось, незнакомец способен был читать мысли. Но за две недели ничего страшного не произошло, устроили одну скромную вечеринку, другую… и пошло-поехало! Мало-помалу присутствие зловещего гостя хоть и не забылось, но стало игнорироваться. Вновь начались походы братии в кабак и одиночные вылазки Армана. Стали думать, что, может, и зря устроили переполох вокруг друга настоятеля. Может, тот и впрямь ему друг, ведь люди бывают разные… И вдруг аббату по нраву такое холодное обхождение? В конце концов, им-то какое дело?.. Наступил февраль, и с ним, последним месяцем календарной зимы, в Прованс пришла весна. Пронзительные мистрали утихли, склоны окрестных холмов подернулись свежей травой, покрылись розовым туманом цветущего миндаля и золотом мимозы, хотя воздух еще оставался прохладным. Прогулки шевалье в лес участились, и его снова, еще более сильно, потянуло в Марсель. Не выдержав, Арман признался во всем Симону. Исповедник задумался. – Ладно! – сказал он наконец. – Мы сделаем вот что. Сегодня вечером пой литанию тихо и хрипло, ешь весь завтрашний день мало, притворяйся вялым. Говори всем, что у тебя ужасное самочувствие. Ну там… я не знаю… Тошнит, воздуха не хватает… Голова болит. Придумай что-нибудь! Послезавтра не вставай с постели. Я позову к тебе настоятеля. Он должен увидеть, что ты очень, очень болен, и тогда позволит тебе остаться в келье, а мне велит ухаживать за тобой. Тогда же ночью можешь сматываться. На такую прогулку тебе потребуется суток пять, не меньше. Это время я поморочу всем головы, говоря, что ты при смерти и не можешь никого видеть, кроме своего исповедника, меня. С мэтром Бужле, нашим врачом, если его позовут, я сумею договориться. И сам развеюсь: винцо, мясо… Потом ты вернешься и «выздоровеешь». Ну как? Глаза Армана сверкнули, и он крепко обнял Симона. – Благодарю тебя! Ты настоящий друг!.. Молодой человек смутился. – Да ладно тебе… И очень тебя прошу, будь осторожен. Говорят, в окрестностях объявился бешеный волк, некоторые даже утверждают, будто оборотень. – У меня же нож, Сим… – Ну вот и замечательно. Только ты уж вернись… Через неделю хотя бы… – Я вернусь, Симон, я вернусь! Условленной ночью Арман бесшумно вышел из своей кельи, преисполненный радостного, странного волнения, черной тенью скользнул по мрачным монастырским переходам. В окна глядела тьма… В келье Симона всё было уже готово, друзья обнялись напоследок. – Не подведи меня, Арман, – шепнул молодой монах, и де Претреше скрылся за стеной монастыря. По лесу шлось хорошо, быстро, и уже через два часа беглец вышел на дорогу. Он не думал о том, что произойдет, если их план раскроют, его мысли сейчас устремлялись только на одно – Ора!.. Подул рассветный ветерок, принося терпкое благоухание миндаля, в ветвях зашевелились птицы, над деревьями показался золотой верблюжий горб солнца. «Сейчас в монастыре, верно, утреня… – подумал Арман. – Заканчивают уже. Как-то справится Симон?.. – монах тряхнул головой, отгоняя тревожные мысли. Настроение было лучистым и свежим, как этот встающий рассвет. – Ах, какое чувство свободы! Птицы, дорога, небо до чего бездонное! А воздух!.. Бедняги, они там заперты в четырех стенах, а я иду сейчас по этой дороге!.. – веселое озорство зажгло глаза Армана бесшабашными искрами. Он чувствовал себя и напроказившим школьником, и пленником, вырвавшимся из тюрьмы. – Эх, был бы со мной мой Ангел… Ты уж забыл меня, верно… В конюшнях графа тебе неплохо живется, мой «араб»! Что ж, пусть так… А как живется Оре? Как?.. Теперь уж я всё узнаю! Может, и она привыкла к графской «конюшне»?.. Нет, не может быть!» Задумавшись, Арман запнулся и чуть не растянулся во весь рост на пыльной дороге. – Ч-черт! – выругался он сквозь зубы. – Господи, на что похож мой подол? – юноша на мгновение растерялся. – Так-то я «не вставал с постели»?.. Монах остановился и минут пять потратил, чтобы немного подобрать рясу под пояс, открыв ноги в темных туфлях. И только потом двинулся в путь. Солнце вскарабкалось уже довольно высоко, когда путника обогнал крестьянин на скрипучей телеге, груженной соломой. Телегу везла крупная, медлительная кляча, важно отгонявшая длинным хвостом мух. Арман устал, к тому же дьявольски клонило в сон, поэтому он окликнул хозяина «экипажа»: – Добрый человек! – Тпр-ру!.. – телега остановилась. Крестьянин в темной теплой рубахе внимательно изучал незнакомца из-под широкополой шляпы, пока тот говорил: – Не подвезете ли вы меня немного, если едете до Марселя, месье? Я иду еще с ночи и очень устал. Правда, денег у меня нет… – тихо и нерешительно пролепетал молодой человек, выворачивая пустые карманы. Крестьянин без какого-либо выражения смотрел на этого юношу, почти мальчика, в темной, хорошей монашеской рясе, огромные черные глаза которого смотрели чуть ли не умоляюще. – Залезайте, отче, – только и ответил пожилой возчик, разглаживая седеющие усы. – Но я не аббат… – смутился Арман. – Если вы подумали, что… Я простой монах… – Залезайте, вот наказание! – Спасибо! – радостно воскликнул юноша, обегая телегу и прыгая сзади на солому. Через несколько минут крестьянин задал вопрос и, не получив ответа, обернулся. Теплая и слегка насмешливая улыбка тронула его губы: юноша мирно спал, свернувшись клубочком на мягкой соломе. Миновало часа два. Арман проснулся и лежал с открытыми глазами, слушая мерный скрип колес, всматриваясь в головокружительную высоту неба, впитывая тепло нагретой солнцем соломы, ее сухой запах, ласковое касание лучей и ветра, мягкие толчки телеги и фырканье лошади… «Хорошо как! – подумал он. – Век бы так ехал». Тело требовало движения. Юноша сел, сладко потянулся, стащил с себя обувь, выпустил из-под пояса рясу, чтоб соломинки не кололи ноги, и, держась за борт телеги, встал на колени, сияющими глазами глядя, как медленно уползает назад дорога с гнущимися под прохладным ветром на обочинах кустиками цветущей мимозы… – Проснулись, месье? – спросил крестьянин. – Долго я спал? – Арман повернулся к возчику. – Солнце уж к полудню идет. – Скоро ль Марсель? – Да еще с полчаса проедем, – крестьянин причмокнул и хлопнул вожжами. – Н-но, пошла!.. А вам что в Марселе, месье? От общины, что ль?.. – Да. С письмом к епископу, – не сморгнув, солгал Арман – и сам себе удивился. Как же он научился врать за год монашества! – Вот как… А из какого вы монастыря? Арман улыбнулся. – Ну, сейчас мы от него довольно далеко, – уклончиво ответил он. – Это иезуитский монастырь. – А вы что, тоже иезуит? В голосе крестьянина проскользнуло нечто, заставившее юношу насторожиться. – Я только монах. А вы что, не любите иезуитов? Крестьянин вздрогнул и зачем-то поправил шляпу. – Нет-нет! Я этого не говорил!.. – А что же в нас такого страшного?.. – наивно улыбнулся Арман. Мужчина обернулся и пристально всмотрелся в него. – В монахах – ничего. Ну, в других… А вот смотря кто эти другие… Разве ж вы не знали? Арман улегся на живот, подперев голову ладонями, и принялся болтать ногами в воздухе, весело насвистывая. Все эти недомолвки об иезуитах – такая чушь! Он пожил внутри Ордена и не заметил ничего особенного. Спутник посмотрел на беспечное лицо юноши, покачал головой и отвернулся. Но вскоре молчание надоело крестьянину. Его пассажир мог бесконечно смотреть на дорогу и мечтать. – Вы совсем молоды и так красивы… Отчего вы ушли в монахи? Свист умолк. После продолжительного молчания наконец ответили: – Долгая история. – И давно вы оставили мир? – Уже почти полтора года… Год в послушниках, пять месяцев в монахах… – Как вас зовут? – Брат Арман. В миру – шевалье Арман де Претреше. – Ага. Из дворян, значит… И как же живут у вас в монастыре? – Скучно. Посты, молитвы, наставления послушникам… Иной раз просто слоняешься из угла в угол. Раз меня посылали в деревню к умирающему. – Справились? – Да. – А теперь рады, что вырвались? – О! – рассмеялся Арман. – Ну, разумеется… – Я было подумал, что вы сбежали. Не в обиду вам будь сказано, – усмехнулся в усы возчик. – Почему? – Какой-то вы… вроде как сам не свой были. Как на иголках. – А вы не подумали, что я не монах? – Нет, – хитро сощурился крестьянин. – Это – нет. У вас слишком монашеский вид, месье, и я не об одежде. Кротость эта ваша… Простой вы человек, без вычур всяких, сразу видно. Добрый. Дите чистое! Не обижайтесь, правда же… А если мирянин обряжается в рясу, то это преступник, который прячется. Верно? Или человек, у которого какие-то свои делишки темные. Вы не из таких, сразу видать. – Вы наблюдательны. – Спасибо, месье… Немного есть. Да и сразу видно, что вы привыкли к рясе, как к вседневной одежде. Походка тоже у вас – плавная, мягкая. Так вот в монастырях и ходят, размышляя. А что там, опять же, еще делать-то?.. Вот только тонзуры у вас нет. Но ведь вы иезуит. Им не нужно… Мешает! – Как «мешает»? – Ха, месье! С волками жить и по-волчьи не выть?.. Надо уметь… Или вы сам дьявол, что не стали одним из их ангелов! – Вот уже второй раз… Да что вам иезуиты сделали? – Мне? Ничего! И упаси бог. – Но ведь бог одобряет действия иезуитов. – Тогда – упаси сатана. – Вы богохульствуете. – И верно… Прости господи! Арман нахмурился, но потом отбросил дурные мысли. Что взять с простого крестьянина? К тому же впереди вставал Марсель. На одной из площадей монах поблагодарил хозяина, натянул обувь и спрыгнул с телеги. С моря задувал теплый ветер, принося запахи соли, водорослей, морских ежей и рыбы… Откуда-то доносился аромат трюфелей и жареного мяса. Путался в волосах. Юноша радостно улыбнулся и весело зашагал по солнечным, но еще прохладным улицам. Прохожие почтительно склоняли головы, уступая дорогу божьему человеку. А «божий человек» готов был весело распевать во всё горло, и отнюдь не религиозные гимны или псалмы. Впереди показался дворец графа де Гюста, и тут впервые Арман пожалел, что у его рясы нет капюшона, как у доминиканцев или капуцинов, чтобы скрыть лицо. Юноша поспешно свернул в какой-то трактир и, подойдя к стойке, попросил у хозяина бумаги и чернил. Написав записку, Арман, не раздумывая долго, подозвал к себе востроглазого и шустрого мальчишку-прислужника в серой шерстяной куртке, подал ему сложенный листок и спросил: – Послушай, не сможешь ли ты пойти во дворец графа и отдать это в руки его жене? Лично? Правда, мне нечем заплатить тебе и ты рискуешь… Глаза подростка восторженно сверкнули. – Рискую?! О, месье, давайте сюда ваше послание, и, клянусь вам, оно попадет в руки той, которой предназначено, даже пусть меня разорвут на куски! Арман улыбнулся. – Хорошо, но помни: никому, кроме нее! И, кроме нее, никто не должен знать, кто послал тебя. – Ясное дело! – Держи. Мальчишка бегом вылетел из таверны. Скрывшись за углом, он остановился и принялся читать – благо хозяин обучил его грамоте, поскольку это здорово облегчало обслуживание клиентов в таком огромном городе, как Марсель. Ора! Если Ваше сердце еще не забыло, Вы поймете, кто пишет Вам. Я прошу Вас о последней встрече. Мое сердце не забыло, любимая. А Ваше?.. Подросток зажмурился от восторга. «Интересно, кто этот таинственный парень? И почему он переоделся монахом? Ха, я так и предполагал, что они любовники!» Построив сей странный силлогизм, посланник сложил письмо и помчался во дворец. Гордо взойдя на крыльцо и открыв дверь, он важно спросил лакея: – Где я могу найти мадам графиню? Личное письмо от его преосвященства! – Дай, я отнесу. – Нет! – шалун отпрыгнул. – Приказ епископа передать лично в руки! – Больно ты беден для посланца его преосвященства. – Это выбирать не тебе, а монсеньору епископу! – Покажи письмо. – Я вам не доверяю, месье цербер! – задорно расхохотался сорванец. – Ну, так где мадам графиня, или мне устроить тут погром, чтоб она сама вышла? – Хорошо, иди за мной. Они прошли анфиладу комнат, поднялись по мраморной лестнице и остановились перед высокими, изысканно отделанными позолотой белыми дверями. – Я спрошу, подожди. Мальчик топтался в коридоре на мягком ковре, глазея на статуи, вазы и картины. Наконец дверь открылась. – Войди. Мадам примет тебя. Подросток зашел в роскошную комнату, полную цветов и зеркал, устланную коврами, украшенную скульптурами. Ему навстречу из-за клавикорда встала молодая женщина. Вокруг лица, золотясь в солнечном свете, струился нимб легких каштановых волос. Глаза смотрели удивленно и озадаченно. Блестящее платье зеленого шелка с золотистым отливом ниспадало мягкими волнами вдоль ног, подчеркивало статность осанки, красоту спины, открывало гордые плечи. Все движения графини наполняла удивительная гармония. Очарование нарушал лишь живот, который уже не могли скрыть складки пышного подола с завышенной талией. Мадам графиня ходила на последних месяцах. «Ну, это дело вкуса», – подумал мальчик и, поклонившись, подал сложенный вчетверо листок, громко объявив на случай подслушивания: – Письмо от монсеньора епископа. Девушка удивленно взглянула на посланника, но, не сказав ни слова, развернула записку, и взгляд заскользил по известным подростку строкам. Мертвенная бледность залила лицо мадам. Она в замешательстве ухватилась за клавикорд и, покосившись на дверь, поманила мальчика к себе. Горячечный шепот едва уловимым дыханием коснулся его уха: – Кто передал тебе это письмо? Так же тихо посланник ответил: – Молодой человек со светлыми волосами, лет восемнадцати. Ора стиснула письмо в кулачке. Бумага жалобно захрустела. – Он. Это он!.. Боже мой… А как он был одет? – В монашескую рясу. Отличный маскарад, да?.. Похоже, последнего она не услышала вовсе. – В рясу?.. Он! Он!.. Но как? Каким образом?.. Я была уверена, что Арман постригся в монахи… – У него нет тонзуры. – Но ряса?.. Помоги мне, господи! За что мне это? Принеси мне подсвечник, дружок. Через минуту от письма остался лишь пепел. Ора задула свечу. – Что мне передать? Арман… я не ошибся?.. Арман может прийти? – Сейчас?! – ужаснулась графиня. – Сюда?! Нет, это исключено! Муж дома… Постой. Женщина кинулась к столу черного дерева, схватила лист гербовой бумаги и быстро написала ответ. Сложив, протянула записку мальчику. – Возьми. Тут всё сказано. Отдашь ему. Тому, кто послал. Иди. Иди быстрее! Не дай бог, муж узнает… Арману грозит смерть! Сорванец поклонился. – Вы можете рассчитывать на меня, мадам! – напыщенно изрек подросток, пряча записку в карман штанов, и скрылся в дверях. Его уже ждал лакей. – Был ответ? – Нет! – Было очень тихо. – Разве? У слуг графа привычка подслушивать? Или он не так идеален, как думает народ? Или жена ему неверна, и за ней следят? Где ваша голова, мессир?.. Ха!.. Шельмец вывернулся и, стремительно промчавшись по коридору до лестницы, выскочил на улицу. Тут он не удержался, чтоб вновь в укромном местечке не прочесть письмо. Арман! Мое сердце не забыло. Я жду Вас, будьте в саду под окнами. Я подам Вам знак свечой в окне, после полуночи. Целую, любимый мой. Ора. P.S. Я жду ребенка. «Да, – подумал цензор. – Если бы не ее положение, этой ночью граф получил бы рога!» Он, пританцовывая, вбежал в зал трактира и протянул монаху письмо. – Вот ваш ответ, месье. Я довольно легко получил его, вряд ли вам смог бы так замечательно помочь другой мальчишка! Глаза Армана лихорадочно полыхнули, и он вцепился в бумагу. – Как Ора, что с ней, говори!.. Мальчуган протараторил свою эпопею с победоносным видом. – Жаль, мне нечем отблагодарить тебя… – Ответьте на мой вопрос! – Да? – Где вы достали такую хорошую монашескую одежду? Ее ведь так просто не купишь. Грустная улыбка пробежала по лицу молодого человека. – Я же монах. Подросток замер, и лицо его вытянулось. – Как?.. – Ты хочешь узнать нашу историю, дружок? Ну что ж, садись и слушай, ты заслужил… Когда Арман закончил, в глазах мальчика стояли слезы. – Значит, вы больше не увидитесь?.. – Скорее всего. Она замужем, я – монах. После встречи с ней я вернусь в монастырь и вряд ли когда покину его стены… – И ничего нельзя изменить? – Если бы! Я взял бы Ору вместе с ребенком, у нас была бы дружная, крепкая семья… Увы! Бог не захотел этого.

* * *

В темном саду царила тишина, лишь задувал ветер в только начинающих покрываться листвой, прозрачных еще кронах. Арман стоял под окнами за стволами деревьев, и его черная сутана сливалась с ночным мраком. Все окна гасли одно за другим, и наконец дом де Гюста погрузился в сон, как в омут. Внезапно в одном из окон второго этажа вспыхнул слабый огонек. Вспыхнул, погас, снова вспыхнул – словно свечу на короткое мгновение прикрыли рукой. Арман бросил в это окошко галькой. Огонек в окне погас, но створки распахнулись, и раздался негромкий голос: – Арман? Вы здесь? Он вышел из тени. – Я спущусь… – Нет, Ора, я поднимусь к вам. Молодой человек ухватился за водосточную трубу, подтянулся, встал на лепные украшения и вскоре впрыгнул в темную комнату Оры – ту самую, где днем она принимала сорванца-посланника. На клавикорде еще дымилась потушенная свеча. Влюбленных просто-таки швырнуло в объятия друг друга, губы приникли к губам с яростной жаждой… но графиня опомнилась и отстранилась. – Арман… Я замужем, а вы… Он горько усмехнулся. – А я монах, хотели вы сказать?.. – Так это правда?.. – тихо спросила она. Он опустил голову. – Увы, да… В ее голосе что-то неуловимо переменилось. – Что вы делаете в Марселе? – Говорю с самой прекрасной женщиной в мире… – Арман!.. – притопнула графиня. Но тут же перешла на деловитый, сухой, даже какой-то нетерпеливый тон. – Ну ладно. Что вы хотели мне сказать? – Ничего и всё… Как вам живется, Ора?.. Вы счастливы? – Да, по-своему. Граф очень чуткий и понимающий человек, особенно… – Что? – В постели… – смущенно потупившись, призналась она. И пожаловалась: – Но я постоянно ощущаю себя вещью, собственностью, и это не дает мне забыть ваших поцелуев… Забыть вас, трепетного и нежного… – Только это? – Не обижайтесь! Да, Арман. Он закусил губы. – Я рад за вас, Ора. Рад, что вы не страдаете. Обретите же счастье не «по-своему», а вообще! – юноша шагнул к окну. Она окликнула. – Арман! – Да? – обернулся он. – А вы… счастливы?.. – Неужели вы думали, Ора, что я постригся добровольно? Только потому, что вы меня попросили? – горькая, саркастичная усмешка на миг исказила его черты. В глазах затаилась боль. Она закусила губы, но замешательство ее длилось недолго. – Я знала, что вас заставили муж и брат. – Знали?! – он застыл, как пораженный молнией. – И можете жить с графом? Вы, говорившая мне о совести?.. – Да. – Графиня встряхнула головой, с вызовом поглядев на бывшего возлюбленного. – А почему нет? В известном смысле вы получили по заслугам, ведь вы хотели смерти графа. Арман со страхом смотрел на нее. – Вы так спокойно об этом говорите… А знаете ли вы, как принудил меня ваш муж дать обещание обета? Чем грозил мне?.. Она вновь на секунду опустила глаза. – Да, знаю. Моей смертью. Но вы сами виноваты. Поймите, граф такой человек: властный, пылкий, эгоистичный… – Значит, его вы оправдываете, а меня обвиняете? – Да! Да, Арман. Вы хотели его убить, и он поступил даже благородно… Для своего склада. Его я… люблю по-дружески, а вас – как мужчину, и потому… требую с вас большего. Я не могу ставить вас и его на одну доску. – Вот вы какая, Ора… – он усмехнулся. – Что ж… Теперь в любом случае всё равно! – Я рада, что вы не стали устраивать сцен. Постарайтесь забыть меня, а я постараюсь забыть вас. Спасибо, Арман. Эта встреча была необходима нам обоим… В каком монастыре вы живете? – Я не скажу вам. К чему, Ора?.. – Тоже верно! Не к чему! – графиня рассмеялась и протянула руку. – Но мы расстаемся друзьями, брат Арман?.. – Зачем этот легкий тон, мадам? – Молодой человек с ужасом смотрел на нее, вглядывался через мрак комнаты, пытаясь найти в этой чужой женщине, губы которой он только что целовал, хотя бы тень прежней Оры. – Как вы изменились! – Я и была такой, – небрежно пожала она плечами. – Просто жила в глуши, а не в свете, была фрейлиной, а не госпожой! Граф дал мне всё. – Да… А у меня всё отобрал. Вы так весело прощаетесь, зная, что останетесь в свете, окруженная всеобщей завистью и восхищением, а я уйду в монастырь, в глушь и безвестие, к молитвам, к одиночеству! Зная, что я бросил свои возможности, надежды, мечты, молодость, жизнь, счастье из-за вас! Вы так легко говорите: «Расстанемся друзьями, брат Арман»!.. Зная, что этот брат Арман когда-то носил шпагу, ездил верхом, жил и надеялся, что у этого брата Армана старый отец, который умрет в одиночестве... Из-за того, что сын влюбился в некую девушку и предал всех, кого знал, из-за нее!.. А она всегда была такой! Вот такой!.. И из-за нее я сломал себе жизнь! – Арман обжег Ору презрительным взглядом. – Нет, мы не расстанемся друзьями, мадам де Гюст. Нет. Минуту назад могли бы, но не теперь! Боже, из-за нее я погубил себя и отца… Господи… Что ж, оставайтесь в лучах славы и будьте счастливы со своим благородным супругом, мадам графиня! – А вы нисколько не изменились… Столь же рьяно обличаете зло, – насмешливо ответила она, с презрением искривив губы. – Оставляю вас вашей совести, – только и ответил молодой человек, становясь на карниз. Ора захлопнула ставни.

* * *

...Обратный путь занял два дня. Впрочем, монах не очень-то торопился под родную сень. На сердце легла мучительная тяжесть, словно он отдал всё за ничто. Так, собственно, и было. И теперь в душе поселилась пустота, которую ничем не заполнить… Арман все чувства выплеснул Оре, но горькая обида слезами накипала на глазах. Любовь предала, обманула, девушка оказалась иной, не той, ради которой стоило так поступать, а слово осталось… Быть может, в мире жила та, настоящая, его любовь, но вряд ли ему доведется с ней встретиться… Дорога медленно вползала в лес. Юноша свернул в окутанную туманом юной листвы прозрачную дубраву и пошел между деревьями по шелестящим прошлогодним листьям, сквозь которые только начинала пробиваться молодая трава. Тишина пасмурного леса успокаивала, утешала, и вскоре слезы высохли на глазах Армана. Утром третьего дня, после ночевки в дупле, молодой монах подходил к стенам обители. До них оставалось часа полтора ходу, и следовало подумать, где затаиться до вечерни, чтобы потом, под покровом ночи, незаметно вернуться в келью Симона. ...Шум в стороне привлек внимание путника. Рычание зверя, испуганный рев мула, звук падения и – совершенно отчетливо! – выстрел. – Помогите! – донесся до ушей Армана отчаянный крик. Юноша, подхватив подол одной рукой, кинулся на помощь, другой вытаскивая из-за пояса подаренный Симоном нож. По поляне, сцепившись в схватке, катались огромный волк и человек. Тут же валялся разряженный пистолет, на земле четко отпечатались следы удравшего мула… Де Претреше мгновенно оценил обстановку. – Держитесь! – крикнул он незнакомцу, бросаясь на зверя… Нож вошел не в загривок животного, а, скользнув по лопатке, застрял меж ребрами: волк прыгнул, бросаясь на новую жертву. Руки обезоруженного Армана сомкнулись на горле хищника... Зверь и человек покатились по траве. Матерый волк мотал головой, пытаясь высвободиться, и в какой-то миг его клыки распороли рукав Армана. Юноша душил чудовище изо всех сил, но чувствовал, что долго не удержит. Оскаленная морда все ближе, на лицо капает зловонная слюна, в глазах полыхает почти человеческая злоба… Вдруг зверь дернулся и затих. Его туша, сброшенная носком сапога, съехала на землю. В загривок, у основания черепа, точным ударом был всажен нож Армана по самую рукоятку. – Вот мне урок: не пренебрегать холодным оружием, – раздался приятный, немного насмешливый голос. – Вам помочь, сударь? Вы не ранены?.. Арман, пошатываясь, поднялся и взглянул на этого человека. Монашеская ряса с отброшенным сейчас капюшоном, умный взгляд, кольцо на пальце… Да это же друг настоятеля! «Я пропал», – решил Арман. – Вы спасли мне жизнь… – пролепетал он непослушным языком. – Как и вы мне, молодой человек, – непринужденно ответил аббат. – Всё дело в том, что я люблю сразу отдавать свои долги, а этот был бы немал!.. Уф, как эта зверюга набросилась на меня!.. – засмеялся он. – И как вы кинулись на нее… А я ведь вам никто, так, прохожий! – Вы не ранены? – Пустяки, царапины! Но, я думаю, вы, брат Арман, вряд ли сойдете в монастыре за больного… Взгляните на вашу одежду. Этот зверь основательно перекроил ее на свой лад. Юноша побледнел. – Вы меня знаете?.. Вопрос, казалось, позабавил собеседника. – Бог мой, прожив месяц у вас, неужели нельзя запомнить всех в лицо! Кстати, именно вы стояли во дворе в день моего приезда, и именно вы растрезвонили обо мне всем раньше, чем я успел показаться. – Аббат улыбнулся. – Настоятель у вас, кстати, шляпа! Ничего не замечает. Прожив вместе с вашей развеселой братией двадцать лет! Такое надо уметь… Впрочем, дела монастыря не касались меня ни с какой стороны, потому я и промолчал. Обо всем. Так-то, милые мои конспираторы! Арман потрясенно безмолвствовал. Наконец смог выговорить: – Вы… знали всё?.. Аббат улыбнулся. У него была обаятельная улыбка: умная, добрая и чуть насмешливая. – Всё? Не уверен. Мне было известно о вечеринках в кельях Симона, де Брижа, Селюна и… О, да я, оказывается, знаю больше, чем вы! Судя по вашему ошеломленному лицу. Верно, вы ведь знакомы лишь с компанией Симона… По-моему, всё!.. Могу ли я спросить у вас, юноша, что еще было? – Почему я должен говорить? – де Претреше вызывающе вскинул голову. – А вы не должны, – мягко и чуть снисходительно усмехнулся иезуит. – Я спросил, могу ли я поинтересоваться. Нет так нет! Догадаться нетрудно. Судя по тому, что вы гладко выбрались за пределы монастыря, тайный выход-вход у братии налажен. Значит, бывали ночные вечеринки в местных деревнях. Вам зачем-то понадобилось отлучиться на более долгий срок, и вы составили с Симоном, вашим самым близким другом, план. То-то он сидит в вашей келье, «молясь» за вас. Сам, конечно, не просыхает. – Но я… Собеседник перебил юношу, терпеливо вздохнув, словно понимая необходимость объяснять ему, в сущности, элементарные вещи. – Брат Арман, зачем мне доносить настоятелю? Это не мое дело… Не будьте наивны. Важнее то, что ваше притворное недомогание обмануло меня! Я восхищен… А вот игра Симона, ничего не открыв другим, мне открыла всё. Я понял, что вас нет в монастыре, и мысленно пожал вашу руку. – Ироническая искорка пропала из глаз аббата, они стали внезапно очень серьезными. – Вы смелы и умны, Арман, и меня удивляет, что вы делаете в этом захолустье… О, мой вопрос огорчил вас? Хорошо, извините! Вы вовремя оказались здесь. Разрешите пожать вашу руку теперь! Армана глубоко тронули слова этого человека, и он от всего сердца ответил на рукопожатие. – Как жаль, что мы познакомились так поздно и вы уже уезжаете!.. Вы так проницательны и умны, так порядочны… – Порядочен? Гм!.. – веселый огонек вновь зажег глубину карих глаз. – Скажем так: я умею отличать свое дело от не своего. Впрочем, слуги бога не могут быть иными. – Еще и скромны… – Юноша, вы мне нравитесь! – вдруг просто сказал аббат. – Жизнь взаперти не для вас… Хотите, я возьму вас с собой? – Куда?.. – В Италию. Во Флоренцию, а потом и в Рим… – О!.. – воскликнул радостно юноша, но тут же сдержался. – Я обещал не порывать с Церковью… – Вы с ней не порвете. Вы перейдете на более высокую ступень, станете студентом коллегии, а потом аббатом Ордена иезуитов. Мне кажется, у вас есть способности стать и его солдатом. – Не понимаю… – Не беда! – улыбнулся искуситель. – Выучитесь понимать. Так как? Всё закружилось перед Арманом: море, солнце, дворцы Италии, новые земли, путешествия… – Я подведу Симона… И как же монастырь? – Я напишу вашему настоятелю из ближайшей же таверны, что взял вас с собой, что Симон участвовал в вашем тайном выходе, что это надо для дел Ордена… И никто не пострадает. – Настоятель так вас слушается? Почему?.. – Арман не мог преодолеть некоторого недоверия. Всё было слишком хорошо, чтоб оказаться правдой! Или казалось таким… Аббат рассмеялся. – Видишь это кольцо? Оно – символ моего ранга. Это внешне я простой священник. Я капитан Ордена иезуитов! Не понимаешь?.. Не беда! Со временем всё поймешь… По дороге я объясню тебе немного. Идет? Арман интуитивно почувствовал, что столкнулся с той странной силой, загадкой и темной тайной Ордена, которой все так боялись, но не испугался, как ожидал. Он ощутил немыслимое притяжение! Наконец он всё узнает… – Да, я поеду с вами в Италию! – Отлично. Только помни: ты солдат, я – капитан. Дисциплина и повиновение! – Есть, монсеньор! – с засиявшими глазами вытянулся в струнку юноша. – Это лишнее… – мягко усмехнулся капитан. – Мой мул убежал… Проклятая скотина! Ну что ж, поднимите мой пистолет, Арман, и двинемся в путь. Мое имя Энрико Монци. Можно просто синьор или месье, или аббат Монци, как больше нравится. Наедине можете звать меня Энрико. Я думаю, мы подружимся! А сейчас в ближайший трактир, а потом в Марсель. На корабле уже забронирована каюта. К вечеру путники добрались до известного читателю придорожного трактира, где, перекусив, Монци сразу взялся за перо, начертав вместо обычного приветствия четыре заглавные латинские буквы под крестом: AMDG. В письме было всего несколько строк: Уведомляю, что в целях Ордена я забрал у Вас брата Армана, шевалье де Претреше, и мне требовалось, чтоб об этом знало как можно меньше людей. Брат Симон помогал мне. Призовите его и передайте, что Арман «умер». Безотлагательно организуйте всё для видимости этого, вплоть до захоронения пустого гроба. Рассчитываю на Вашу скромность, теперь и впредь. In nomine Iesu. Э.М. Письмо было запечатано сургучом, на котором перстень иезуита оттеснил крест и под ним то же AMDG, а на лицевой стороне капитан набросал: «Местечко Ларжерак, монастырь святого Павла Ордена иезуитов. Настоятелю аббату Карону». Отдав письмо трактирщику, он вернулся за стол к Арману. – Вы уверены, что он отправит по адресу? – спросил юноша. – Да. При мне он передал письмо мальчишке, и тот побежал в Ларжерак, – улыбнулся Монци. – Поверь, простые люди либо не понимают этого знака, – аббат указал на печатку, – либо боятся так, что предпочитают немедленно исполнять. Ну, конечно, ты должен соображать, кому ты даешь документ и какой… Мое письмо не ахти какое важное! А люди – пуганые. Мы заночуем в этом трактире, Арман, а утром возьмем здесь лошадей и двинемся в путь. Запаздываем! – Кто нас ждет? Монци улыбнулся. – Не знаю. И Арман понял, что прежде всего должен научиться не лезть в дела итальянца, отличать «свое дело от не своего» – так же, как Энрико не лез в их дела. Но проделки монастырской братии показались ему такими детскими по сравнению с действиями Энрико! – Ясно. – Арман вернул улыбку капитану. – Вопросы исключены? Аббат даже рассмеялся. – Ну, смотря какие!.. – А какие можно? – Какая погода, который час, как ваше здоровье… – Монци улыбался. – Поверьте, Арман, если я сочту нужным рассказать вам что-либо, я сделаю это сам, без ваших вопросов. Пока, простите, не могу довериться вам. – Но я спас вам жизнь! – Тут речь идет не только обо мне, но о многих людях… – внезапно Монци расхохотался и погрозил юноше пальцем. – Вот вы уже кое-что и вытянули из меня! Арман обиделся. – Ничего! Ведь это было ясно с самого начала!.. Не держите меня за дурачка! Монци оттолкнул кружку и резко поднялся из-за стола. Лицо его потемнело, а брови сдвинулись. – Это уже мне решать, за кого держать вас, молодой человек! – сухо отрубил он. – Не дуйтесь, словно глупая девица. Не закатывайте истерик. Если, конечно, хотите, чтобы хоть кто-то доверился вам! Умейте держать себя в руках, ради себя же. Особенно с вышестоящими. То, что я обращаюсь с вами по-дружески, не умаляет того, что вы – мой подчиненный. Запомните это раз и навсегда! А теперь – спать. Арман молча встал из-за стола и направился к лестнице. На сердце лежала тяжесть, словно от незаслуженной обиды. Арман еще ни разу в жизни не был вынужден подчиняться и не привык к этой роли. Юноша понимал, что Монци прав и поставил его на место, желая добра… Ведь если Арман действительно хочет вырваться отсюда, он должен слушаться Энрико, а если ему так дорога независимость, он может возвращаться обратно в монастырь и петь литанию! От слова ведь его никто не освобождал… На следующее утро, заплатив за коней, они мчались по дороге во весь опор. Арман немного отвык от верховой езды, к тому же мешала ряса, и потому он отставал, потому не мог не восхищаться ловкостью старшего товарища. Похоже, для итальянца не имело значения, ряса на нем или камзол – так ловко он вскочил в седло, так горделиво держался на лошади, так стремительно летела она по дороге! Да и под рясой у него оказались штаны для верховой езды – что обнаружилось, едва иезуит поставил ногу в стремя… Вскоре перед всадниками вставал Марсель. Здесь, въехав в городские ворота, Монци придержал коня: – У нас остается время, Арман. Поедемте шагом. Де Претреше выполнил приказ капитана, и монахи в молчании продолжили свой путь по мощеным солнечным улицам. Наконец Энрико повернул голову к своему спутнику. – Я хотел поговорить с вами, шевалье. Арман вздрогнул. Как давно к нему так не обращались! – Мне надо знать вашу историю, Арман. – Но вы мне ничего… – Шевалье, вы в армии, а не в пансионе для благородных девиц. Это приказ! – В армии?.. – опешил Арман. Монци не удержался от смешка. – Да, милый мой! Вы попали в самую сердцевину, суть Ордена. То, что вы знали, шелуха!.. Иезуиты – огромная армия, основанная на железной дисциплине. Здесь не рассуждают, получая приказ, здесь выполняют его. В Уставе говорится: «Если старший по званию говорит, что белое – это черное, а черное – это белое, то так оно и есть для подчиненного»! Субординация строго соблюдается. Понимаете, де Претреше, если бы я не имел на вас виды, – Монци улыбнулся, – я не стал бы так разговаривать с вами. Но мне жаль бросать такой неограненный алмаз!.. Я не привык сюсюкать, и, надеюсь, вы оправдаете то, что мне приходится сейчас это делать… С самого начала мы обговорили, что вы – солдат, а я – офицер. Вам не суждено было стать мушкетером или гвардейцем, но вы можете стать солдатом Иисуса. И кем-кем только ни становиться!.. Где только ни побывать… – А если я не оправдаю ваших надежд? – Вас убьют, Арман. От неожиданности шевалье осадил лошадь. Монци обернулся. – В чем дело?.. – Убьют? Почему? – Ну, не на начальном этапе! Сейчас, если вы не справитесь, вас просто отправят обратно в монастырь. Не в Ларжерак, разумеется, а в другой… Я говорю на будущее, имейте в виду. Когда будете побольше знать… Итак, вы вернетесь? Или едете со мной? Арман замер. Его души словно коснулось леденящее дуновение… Но всё же… Всё же… – Я еду! – тряхнул он головой. – И теперь, видит бог, мне некого будет обвинять, я знал, на что шел!.. Благодарю вас, Монци!.. – Итак? Я слушаю, рассказывайте, шевалье! Арман вздохнул и начал свою повесть. Иезуит слушал внимательно, хоть и не смотрел на собеседника. Его взгляд скользил по солнечным улицам, по деревьям – иным еще голым, иным – начинающим зеленеть, а иным, таким, как миндаль – в цвету. Останавливался на товарах на рынке… Изучал встречных людей… Но стоило Арману дойти до пересказа беседы с Полем де Лангрежаном, как капитан закатил глаза и издал болезненный стон. А потом так глянул на Армана, что вогнал того в краску… – Ну как вы могли?.. – с мукой спросил Энрико. – Этот виконт вел себя, как недоумок… дурак… глупец! А вашему поведению нет названия, молодой человек!.. Попасться на такое… Будь я на вашем месте, я бы скрутил Поля вместе с Марсельским в турий рог и продал им же самим с потрохами… на всё бы пошли ради спасения своих грязных шкурок! Вам надо было только… А, впрочем, продолжайте! Но запомните: с такими людьми нельзя быть благородным, их надо бить их же оружием! – Каким? – Подлостью. Подкуп, ложь, шантаж, лицемерие, искусство интриги… Убийство, наконец… Мало ли!.. – Как?.. – Арман не смог сдержать негодования и изумления. – Вы… Вы же священник! – Да. Я иезуит, солдат Иисуса. Мы совершаем гнусности не ради своих целей, а ради процветания религии и Церкви. И потому выходим чистыми из любой грязи… Это угодно богу, а значит, и хорошо. Мы всё делаем его именем, к вящей славе господней. – Откуда вы знаете, что это ему угодно? – Во-первых, сама Дева попросила святого Игнатия основать Орден с подобным уставом; во-вторых, бог еще никого из нас не покарал за эти деяния. А если б они оскорбляли его имя, он не стал бы ждать! – А если человек благородный? – Поверни это благородство против него! Как сделали с тобой… Потому и говорю: «Не будь наивным». Но продолжай! – Право, мне жутковато доверяться вам… Монци ласково улыбнулся. – Это уже хорошо. Но пока ты не предашь нас, мы не предадим тебя. Арман тоже улыбнулся. Теперь он примерно понял и Орден, и самого учителя. Страх пропал. Просто «не надо быть наивным»… Вскоре юноша закончил свой рассказ. Капитан задумался. – Хочешь отомстить? Шевалье запнулся, но все же не выдержал. – Да, хочу!.. – Кому? – Им, всем! Графу, Полю, Оре… – Ага… Арман, вот лавочка подходящая. Слезай! Здесь мы «снимем» с себя духовный сан и, одевшись в мирское платье, «станем» светскими людьми! Войди и выбирай, мой мальчик! Спешившись, Арман замешкался. Никто и никогда не говорил ему «войди и выбирай». Отец был беден, и сын довольствовался старомодными костюмами из дешевой скромной материи. В путешествии юноша не задумывался об одежде – впрочем, он не располагал и лишними средствами, – а потом на полтора долгих года нарядом его стала ряса… Никто из друзей Армана не делал ему подарков, и сердце молодого человека тронула забота этого почти незнакомца, так тепло сказавшего простому юноше «войди и выбирай, мой мальчик»… – Ну, что же ты? – Монци улыбнулся. – Здесь, конечно, тебе не обзавестись шикарным костюмом, которые шьют знаменитые портные для знати, но дай срок, в свое время будет и это!.. А пока примерь то, что предложит этот честный торговец. Видишь ли, хозяева лавок скупают невостребованную одежду у портных – дешевле, чем знать. – Почему?.. – Но, дорогой мой! Если костюм или платье не нужны заказчику, то кому еще нужны?.. Причем часть денег уже уплачена вперед, за материал. Потому портные рады спихнуть одежду в лавочки – за меньшую, конечно, плату, но всё равно приличную… А купец продаст дворянам победнее, нагрев при этом руки… – Откуда вы всё знаете?.. – восхищенно спросил Арман. – Зная факты, найти связь нетрудно. Ну, иди… – А у вас хватит денег на двоих?.. Монци засмеялся и легко подтолкнул юношу ко входу. Они вошли в лавку, и у молодого монаха разбежались глаза. Стены украшало различного вида оружие, тонкие дымки вуалей, тяжелое великолепие платьев и костюмов; на полу вытянулись массивные свертки и рулоны: шелка, бархат, шерсть, ковры… На прилавке – сверкание дорогой посуды и украшений… Черный раб присматривал за посетителями. – Эта лавочка не из бедных! – шепнул Арман своему наставнику. Тот лишь довольно усмехнулся и пожал плечами. – Ну так! Поверь, я знаю, где что искать… Арман всё беспокоился о деньгах, но Энрико сказал ему: – Не смущайся и бери что пожелаешь. Позволь себе пошиковать. Не возражай! Это приказ! Орден возместит все убытки моим карманам. Его кладовые неисчерпаемы… Теперь ты служишь Ордену и потому можешь ни в чем себе не отказывать. – О, Монци… – только и смог вымолвить шевалье. В этот момент вошел хозяин, худощавый остроносый человек в белом восточном бурнусе – и сразу радушно улыбнулся гостям. – Святые люди?.. Очень рад! Что угодно, ваше преподобие? Арман замялся, но итальянец выступил вперед и резко сказал: – Светское платье мне и моему господину! Живо!.. Монсеньор не любит ждать!.. Арман как стоял, так и застыл, потеряв дар речи. Столь стремительно став из солдата монсеньором, он немного растерялся. Лавочник быстро сориентировался. – А! Понимаю. – И повернулся к Арману. – Прошу сюда, монсеньор! Де Претреше бросил панический взгляд на Энрико, но тот только согласно опустил веки, и монах позволил увлечь себя тараторившему лавочнику за занавеску. – Вот здесь всё для внимания монсеньора! Костюмы, сапоги, перевязи, шпаги!.. Обратите внимание… Арман обратил. От всей этой роскоши, среди которой он мог выбрать всё что угодно, душу его переполнил восторг… К Монци он вышел через четверть часа, полностью преобразившись. Костюм мягкого черного бархата, легкое ажурное кружево сребротканого воротника, изящные кисти рук утопают в кипени манжет… Пышные кружева украшают и гетры, опускаясь на сапоги из прекрасной кожи. Грудь туго, по-военному, перехвачена перевязью, и на боку – длинная шпага с золоченым эфесом. Светлые волосы юноши ниспадали на плечи из-под широкополой шляпы, украшенной роскошным страусовым плюмажем. О такой он когда-то мечтал… И как же восторженно сияли глаза! Арман чуть не кинулся на шею Монци. Удержало элементарное здравомыслие… Итальянца тоже было не узнать. Он переоделся в хороший добротный жилет из славного темно-зеленого сукна поверх чистой льняной рубашки. Довершали наряд черные шерстяные штаны, носки и хорошие туфли. Выглядел он как заправский пройдоха-лакей, во всем норовивший подражать хозяину: хотя бы длинными волосами, так удачно завивающимися в естественные тонкие и крупные кольца. Монци поклонился Арману. – Вы великолепны, монсеньор! Мы можем ехать?.. – С вас двести ливров! – вмешался лавочник. – Я заплачу. На свет явился кошелек, все дела были улажены, и спутники покинули лавку. Итальянец сразу, взглядом велев «монсеньору» молчать, повез того к цирюльнику, где от природы прямые волосы молодого шевалье вновь завили в мягкие локоны. – Право, синьор Монци, я чувствую себя заново рожденным! – возбужденно восклицал Арман по дороге в порт. – Снова шпага, седло… а этот роскошный наряд!.. А ведь еще два дня назад я думал, что всё кончено, что я погиб, мертв, похоронен! А вы… Вы – дар небес! Монци, Монци!.. Прикажите, и я умру за вас! С рясой покончено! Ура!.. Чтоб я еще хоть раз в жизни залез в нее! Итальянец только холодно улыбался и, наконец, не выдержал. – Поубавьте ваши восторги, молодой дуралей!.. – довольно резко отрубил он. – Не орите на всю улицу. Пока что я прикажу вам придержать язык. Умереть за что-, кого-либо сумеет каждый недоумок. Это просто. А с рясой не покончено, и вам придется влезать в нее еще не раз. Поймите, что никто не освободил вас от монашества, и вы примете сан. Я для того и везу вас в Италию. Но после… – тон Монци потеплел, ласковые искорки зажгли странный, нежный свет в глазах. – После вас ждут интересные дела… И рясу, и роскошный наряд дворянина, и простую одежду крестьянина, и робу матроса, и что только ни придется вам надевать!.. Вы научитесь владеть и кинжалом, и тайным искусством рукопашного боя, и шпагой, и мечом… Пистолетом, мушкетом… Но не это главное оружие иезуита! Нет!.. Нет… – Монци задумался, опустив голову. – А какое же?.. – осторожно спросил Арман. – Прежде всего ум. Искусство владеть собой и ситуацией. А потом… Есть средство… – Энрико улыбнулся и, прищурившись, лукаво глянул на своего подопечного. – Перстень и чаша. – Не понял. – Перстень и чаша, юноша! Они действуют наверняка и дают тебе время скрыться… Вы поняли?.. – Н-нет… Какая связь между украшением и столовой принадлежностью?.. Энрико закрыл лицо руками и расхохотался. Он смеялся долго, до слез, пока, наконец, промакнув глаза, не махнул рукой. – Ладно, шевалье! Конечно, вы просто еще не встречали таких перстней, которые не только украшают палец, но и хранят кое-что… Ну так пока и не надо! – Хранят кое-что… Что же? – внезапно Арман побледнел и прикрыл рот рукой. Глаза его широко-широко распахнулись. – Яд?.. – тихо спросил он. Монци посуровел и молча кивнул. Арман продолжал бормотать: – Яд… из перстня… сыплют в вино… в чаше!.. Вот оно! Связь между украшением и посудой… Перстень и чаша. То же, что яд и еда. Перстень… и чаша! Перстень и чаша… – Прекрати истерику. – Но… как же, Монци… Ведь это подло! Энрико вздохнул. – Мы не убиваем невинных, мы убираем преступников и предателей. Тех, кто пошел против Бога, Церкви, Ордена. Их ждет смерть. – Но так… Лучше честно вызвать на бой… – Арман!.. – рявкнул Монци. – Все они – подлецы. А подлецов надо бить их же оружием. Мы это уже обсуждали! Ты попер в лоб против Марсельского, ну и… А подсыпь ты яд сначала ему, а потом Полю… Да после свадьбы… И ты получил бы всё графское состояние вместе с графиней. Но это было бы преступлением! А вот сделай ты то же самое в целях Ордена, к вящей славе господней, отдав состояние графа в нашу казну, и бог благословил бы это! Быть может, он послал меня к тебе, чтобы ты наконец понял… Это выгодно всевышнему, ибо мы заботимся об его деле. Как видишь, меня не поражает молния! Никого она и не поразит, когда мы перейдем от слов к делу. Мы Его гвардия, Его легион! И выходим чистыми из грязи… Дуэль! Пф-ф!.. Зачем лишний раз рисковать?.. Юноша опустил голову. – Я еще так мало понимаю, Монци… На первый взгляд вы говорите страшные вещи. Но… Кто я такой, чтоб судить бога?! А он не может не одобрять, иначе вас давно не было бы… Я лучше буду вникать. – Похвально, Арман. А теперь слушай: ты – знатный дворянин, направляющийся в Италию. Я – твой слуга. Для дворянина да Голья… повтори! – Да Голья. – …забронирована каюта. Сначала я сам хотел быть этим дворянином, но потом, встретив тебя, решил, что слуга – незаметнее. Видишь ли, кое-кто не хотел бы, чтоб Энрико Монци удрал из Франции… Ха! В монастыре мой след потеряли, – итальянец доверительно улыбнулся. – Всё же даже опытный иезуит может иной раз «наследить»!.. – Я для вас ширма?! – вскинулся Арман. – И ширма тоже. Арман лишь вздохнул, но решил промолчать. Иной раз он бывал в восторге от Монци, иной раз тот выводил его из себя. И всё же первые уроки шевалье де Претреше усвоил. Он научился подчиняться… но не смирять себя. И молча глотать вопросы иногда становилось немыслимо трудно! Но юноша понимал, что чем быстрее ему удастся освоить и эту науку, тем легче будет ему самому. Они выехали на причал, погрузившись в людской океан с его течениями, водоворотами и волнами. Всюду, как монолитные утесы, громоздились груды тюков, бухты канатов, бочки… Были и «заливчики», где расположились мелкие торговцы… и, усиливая впечатление, мощно и тихо вздыхали у пирса волны моря, качавшего корабли на рейде… – Наш корабль «Прекрасная Элоиза», – тихо шепнул Монци на ухо Арману. – Безвкусное название, ни с чем не спутать. Они спешились, продали коней и пошли к причалам разыскивать шлюпку с «Прекрасной Элоизы». Правда, Арман больше глазел на людей, на товары, на проезжающие по портовой площади кареты… Восторг переполнял его: от новых впечатлений, надежд, от немыслимой удачи… От того, что они едут за границу, в прекрасную, легендарную Италию! От того, что поплывут на корабле… Итальянцу постоянно приходилось его одергивать. Наконец шлюпка обнаружилась, и Монци вступил в оживленный разговор с гребцами, улаживая какие-то формальности, а Арман отошел на несколько шагов, предпочитая оставаться в сторонке и не вмешиваться в дела наставника. Он полной грудью вдыхал морской воздух, смотрел на небо, где с пронзительными криками летали вольные чайки, и их белые изогнутые крылья напоминали ему паруса кораблей… И ветер, свободный ветер! – Эй, отойди!.. Де Претреше вздрогнул и шарахнулся в сторону. Кучер огромного черного экипажа, чуть не сбившего Армана с ног, громко выругался, и карета покатила дальше. Юноша успел заметить, что шторки ее приоткрылись… В сумраке кареты молодая женщина стремительно отпрянула от окна и испуганно повернулась к мужу. Глаза ее расширились от ужаса. – Что с тобой, дорогая?.. В твоем положении нельзя волноваться. Женщина крепко стиснула руку мужчины. – Жермен… Останови! Мне страшно… – Боже мой, ну что опять случилось, мадам? Эй, кучер! Карета замерла. – Я понимаю, дорогой, я просто дурочка… Но… Мне показалось, я видела там Армана!.. – Родная моя, это невозможно! – отмахнулся граф. – И когда тебя перестанет мучить твоя нелепая детская ошибка? Тем более после вашего разговора четыре дня назад… Мальчишка сумасброд, но ведь должно же что-то поставить его на место!.. А теперь он и вовсе носа из монастыря своего не высунет… – Нет! Нет… Теперь я уверена… Это был Арман, он!.. Дворянин, которого чуть не сбила наша карета. Но так богато одет, в шляпе… Это и смутило меня сначала, но теперь я уверена – это он!.. Неужели он удрал совсем из монастыря, не вернулся?.. Мне страшно… Он что-нибудь сделает с тобой, он обещал!.. – Ора находилась на грани истерики. – Ну-ну, дорогая… Человек, не сдержавший клятву богу, не сдержит ее и людям. Но я всё же выйду, спрошу, чтобы ты не волновалась, мой ангел… – граф нежно поцеловал пальцы жены и вышел из экипажа. Но когда де Гюст стремительно шел по площади, лицо его было мрачно. На самом деле его сиятельство куда большее значение придал словам Оры, чем показал ей. Сначала выясняется, что этот «ангелочек» удирает из монастыря на «последний» разговор с его, Марсельского, женой, потом – что мальчик и не думал обратно возвращаться… «Брось! – сказал сам себе де Гюст. – Такие люди не умнеют». – Эй! – окликнул он матросов на пристани. – Здесь стоял дворянин, белокурый, молодой такой… Куда он делся, не знаете? Те кивнули на море. – Со слугой в шлюпку сел. Ему каюта на «Элоизе» забронирована, еще с Испании. – А-а! – успокаиваясь, протянул граф, но всё же счел необходимым уточнить: – А кто он? Мне вроде знакомый показался… – Ну, испанец, наверное. Раз в Испании багаж на корабль поставил. Путешественник. Да Голья зовут… – И куда он плывет? – В Тоскану. – Ну, тем более… – прошептал граф, возвращаясь. – В Испании забронировать каюту и поставить багаж этот щенок никак не мог… Да и откуда у нашего монашка деньги на шляпу и костюм, на слугу?.. Ора, ты милая выдумщица! – громко объявил он, садясь в карету. – Кучер, трогай! Мадам, ваш «Арман» оказался испанцем да Гольей, путешественником, который, вовсе не собираясь никому мстить, мирно плывет в Тоскану. – Странно… Очень странно… – задумчиво проговорила Ора, покусывая платок. – Всё-таки это был де Претреше… Да-да. – Но, Ора!.. – Или же… Такое невероятное сходство… Вы видели этого человека? Говорили с ним? – Нет, я говорил с матросами его корабля. – Ну вот! Я так и знала!.. – тут же разрыдалась графиня. – Вы беспечный человек! Вы убиваете меня! А если вас… О боже!.. Граф рассмеялся и обнял жену за плечи. – Очаровательная паникерка, Ора… Ну хорошо! Хотите, я отправлюсь в этот чертов монастырь, увижу там мальчишку, передам привет… Ну… Ну… Высморкайтесь. Вот так… Вытрите глазки. Скажу, чтоб не лазил к чужим женам. Хотите? Ора кивнула. – Вот и прекрасно! На следующий день граф выехал из Марселя, а вечером вернулся на взмыленном коне. – Не знаю, хорошая или дурная весть для тебя это, дорогая, но твой «мститель» де Претреше – умер. Мне даже показали свежую могилу на монастырском кладбище. Похоже, мальчишка после вашего разговора покончил с собой! Щенок… О, дорогая, прости! Как ты? Ора, всхлипывая, прижалась к груди мужа. – Мне жаль Армана… И очень дурно, что я рада. Я рада. Теперь моя совесть не мучит меня, и я не разрываюсь меж двумя мужчинами. И всё же не могу понять, как раньше я могла любить его?.. И… – она на мгновение запнулась. – Теперь я за тебя спокойна! Хотя Арман ничем не мог навредить нам, он тебе и в подметки не годился!.. Но… я такая дурочка! Упокой, господь, его душу… – Аминь… Так интриги Монци дважды спасли Армана и сбили со следа графа Марсельского.

Конец первой части

Примечания: In nomine Iesu – Во имя Иисуса (лат.)