Перстень и чаша. Том 1

Каюта была роскошна! Через окна в позолоченных рамах лился свет, играя на отделанных красным деревом панелях. Изящный стол, полка для книг, шкаф, зеркало как застывший лунный свет… Смежная комната для слуги, отделанная хоть и не столь изысканно, но вполне уютно, почти не уступала в комфорте господской. – Ну вот, Арман, – весело произнес Монци, когда они остались одни. – Ты доволен?.. Юноша не мог оторваться от окна, за которым тяжело вздыхала мощная грудь полуденного моря. – Энрико… Будет справедливо, если вы разместитесь в этой роскошной каюте, а с меня сойдет и лакейская. Ведь настоящий хозяин – вы! Монци улыбнулся. – Ну, потому-то я и прикидываюсь сельским дурачком. Арман спохватился. – Ах, простите, я всё забываю, что за вами охотятся… – Скорее всего, они уже бросили это утомительное занятие, но осторожность не повредит… Кстати, и вам выгодно, если все вас будут считать кабальеро да Гольей. – Мне?.. – изумился Арман. – Чем же?.. – Если ваши враги вдруг узнают, что вы не мертвы и не в монастыре, вы для них как в воду канете. Чужая фамилия – это как чужое лицо. Они не узнают, где вы, что с вами, что вы делаете, что собираетесь предпринять… Теперь, Арман, вы словно вышли с яркого солнечного света в тень, во тьму. Вы прекрасно видите всех, оставшихся на солнце, а они вас – нет! Вы можете появляться, наносить удары, снова исчезать. Словно некий призрак, фантом, всюду и нигде, и за вами таких сонмы, легионы! А ваши соперники – горстка слабых, затравленных людей. – Марсельский не слаб и не затравлен. Итальянец усмехнулся. – Все они сначала такие: гордые, самоуверенные… А потом!.. Потом! Посражайся-ка с призраками, что с тобою будет?.. Люди теряют веру в себя, и, как только это происходит, ты можешь делать с ними что хочешь... – А если меня видели в Марселе?.. Меня чуть не сбила карета, пока вы договаривались с гребцами, и я узнал герб де Гюста… Энрико Монци всплеснул руками. – Боже мой! Ну что вы за человек! Почему вы всё время ухитряетесь попадать в неприятности?! Что вы сделали? – Я?.. Нахлобучил шляпу пониже и юркнул в толпу… – Слава богу, у вас хватило ума не стоять пугалом на дороге, с разинутым ртом глядя вслед карете! Теперь вы в любом случае успеете скрыться, если они не остановились сразу. Испанский багаж и ложное имя собьют их со следа. А в Италии вы вновь перемените фамилию и окончательно запутаете ваших врагов. – А если они меня узнали?.. – Исключено! У них была тень сомнения, даже если вас и заметили. Иначе бы карета остановилась. А теперь поздно! Фантомы, оставленные нами, обманут их. Вы умерли для мира, Арман. Теперь вы тень, оборотень с тысячью имен и лиц. И только Орден будет знать, что вы живы, что вы Арман де Претреше. Я мог бы, конечно, просто завербовать вас, но я хочу – научить. Я хочу дать вам возможность карьеры… – Вы так добры ко мне, синьор Монци… – О! Слышите?.. – Колокольчик… – Склянки отбивают!.. Сейчас отплываем. – А вы успели? Ну, говорили, что запаздываете… Иезуит коротко, искоса глянул на спутника и буркнул: – Успел! – и тут же перешел на веселый, непринужденный тон: – Идите смотреть свой багаж! – Багаж?.. – Ну конечно! Вещи мы повесим в этот шкаф до Ливорно. Корабль вздрогнул, раздался скрип брашпиля, поднимающего якорь, бриг чуть накренился на мористый борт, стали видны, а затем исчезли причалы Марселя: судно развернулось. – Выходим в открытое море, – задумчиво произнес Энрико. – Ты не хочешь проститься с берегами Франции, Арман? По крайней мере несколько лет ты их не увидишь… Шевалье испуганно посмотрел на него и выпрыгнул из каюты. Монци улыбнулся. – Вот так, мой мальчик… – довольно прошептал он, склоняясь над сумкой. Из нее полетели сорочки, камзолы, парики, принадлежности туалета… – Ага! Вот оно!.. В руках иезуит держал шкатулку светлого орехового дерева. Он открыл ее, вытряхнув оттуда все гребешки и флаконы, и, отковыряв дно, на черном бархате увидел лежащие бумаги… – Во-от они-и… Милые мои… Это из-за вас я рисковал головой. Большой Совет будет доволен! Так… Это мои документы… А вот пакет! Монци распечатал его и прочел: In nomine Iesu! – и дальше по-латыни: – Капитану Э.М. предписывается прибыть в Рим не позже 15 числа следующего месяца. Часть бумаг передана по назначению. Действуйте по собственному усмотрению, документы передадите в Риме известной вам особе, 15-го, в 3 часа пополудни, в гостинице “Золотой рог”. Ad majorem Dei gloriam. И печать. Монци вздохнул, сложил бумагу и спрятал за пазуху. Остальные документы положил на место, сунул в шкатулку все вытряхнутые вещицы и аккуратно поставил ее на стол. Вещи из сумки иезуит озаботился разложить по ящикам шкафа, развесить на плечиках, и, когда юноша наконец вернулся, ему предстала прежняя уютная каюта, обильный, исходящий ароматным паром обед на столе – и бутылка вина. Монци поднялся ему навстречу. – Я жду вас, Арман! Кушать подано. – О, Монци… – Это будет приятное путешествие, – улыбнулся итальянец. – Померяйте одежду на досуге. Вот, в шкатулке, туалетная вода… Приятно пахнет. – О… – растроганно пробормотал Арман. – Вы меня опять восхищаете… Это всё не мое… – Пока мы путешествуем – ваше! – Мне, конечно, нельзя часто показываться на палубе?.. – Почему же? – искренне изумился спутник. – Можно! Делайте всё что вам угодно, только… – Только что? – Вы говорите по-испански? – Д-да… – опешил Арман. – И что вы знаете о Кастилии? – внезапно довольно резко спросил Монци на языке Испании. Настолько чистом, что юноша даже на мгновение испугался. Но ответил на том же языке: – Сейчас там правит Филипп IV, они ввозят много ценностей из Америки… – Довольно! Ваше произношение ужасно! – вновь заговорив по-французски, прервал этот лепет Монци. Но Арман не хотел сдаваться. – Я скажу, что я наваррец. Монци усмехнулся. – У вас не тот акцент. Итак, правило первое: не пытаться переходить на «родное» наречие в присутствии капитана и его помощников. – Они испанцы? – уточнил Арман. – Да. – Монци! Всё очень просто! – озорно улыбнулся юноша. – Я испанец, но воспитывался в Орлеанэ, на родине матери, так как отец мой умер, а родовыми поместьями правили опекуны. Я лишь недавно имел счастье вступить ими во владение. И тут же, получив независимость, отправился путешествовать. – Хм… Неплохо… – задумчиво признал Энрико. – Таким образом оправдывается то, что вы по языку и манерам более француз, нежели кастилец. Я не ошибся в вас!.. Только придерживайтесь своей легенды, не забывайте ее, и мы прекрасно доплывем, не возбудив ничьих подозрений. Так, с испанским всё ясно. Какие еще языки вы понимаете, на каких сами можете говорить?.. Де Претреше смутился. – Ну… А вы, Монци? – Кроме итальянского, французского и испанского я знаю португальский, английский, голландский, немецкий. А еще говорю на датском, шведском, венгерском, турецком, арабском, иврите, идише, хинди. Разумеется, на латыни и древнегреческом. Новогреческим я тоже владею, но как-то забыл упомянуть… – итальянец обезоруживающе улыбнулся. Арман был потрясен, раздавлен, уничтожен. – И на всех одинаково свободно?.. – Да. – Вы же можете объясниться с кем угодно практически в любой точке цивилизованного мира! Иезуит улыбнулся холодной улыбкой. – Или подслушать кого угодно. Прочитать любой документ. Я приобрел эти знания на службе Ордену, практически каждый из нас знает больше пяти-шести современных языков и двух мертвых, канонических. Впрочем, зная один, другой выучить уже легче… Итак, я слушаю, каковы же ваши познания, мой милый француз! – Испанский и английский, латынь… немного, – смущенно прошептал Арман, не глядя на учителя. – Ничего-ничего! – ободрил Монци. – Для вашего образования это даже хорошо. Если вы свободно объясняетесь по-английски и по-испански, нужно лишь сгладить ваш акцент. Латынь вам придется подучить, но… Вы плывете в Италию и не понимаете итальянского!.. Вот что прискорбно. Я буду заниматься с вами! – решительно объявил иезуит. – Спасибо, Монци! – пылко воскликнул юноша. – Начнем прямо сейчас. Вам будет легко: мой язык родственен вашему и языку Испании, а также уходит корнями в латинский. Таким образом, основы вам известны. Пожалуй, самое трудное, что придется вам освоить – это скорость нашей речи. Ну-с, начнем! За обедом Энрико говорил четко, сжато, только на итальянском, жестами поясняя сказанное. И, надо отметить, Арман схватывал на лету. К концу обеда он мог уже назвать по-итальянски некоторые блюда и столовые принадлежности. Более того, он усвоил «да», «нет», «не знаю», «может быть», «спасибо» и «передайте, пожалуйста». Монци был рад и не скрывал этого. Вообще, итальянец был превосходным учителем, Арман – способным учеником, и, когда через два дня на горизонте показался берег Апеннинского полуострова, шевалье де Претреше мог уже строить довольно сложные предложения и понимать куда более трудные фразы Монци. – У вас способность к языкам, Арман, – говорил тот. – Мне ее привили вы!.. – смеясь, отвечал юноша. …Они стояли на палубе, глядя на берег, откуда ветер доносил запахи зацветающих магнолий, миндаля и вечнозеленого лавра, смешивая с запахом пиний и моря. Там, в окружении пологих, буро-зеленых сейчас холмов, раскинулся огромный город, где тянулись к небу тонкие изящные шпили церквей и сияли белизной стен мраморные палаццо в окружении полупрозрачных февральских садов. И грозно высились над морем массивные укрепления крепостных бастионов. Монци преобразился: он выпрямился, подался вперед, глаза этого мужчины возбужденно засверкали. – Вот она, земля Италии! – с необычайной торжественностью произнес иезуит. – Вот она, моя родина! Вот средоточие, сердце Ордена! Отсюда он осеняет своими благостными лучами весь мир. О, Арман, я завидую вам: вы впервые видите Италию, священную Италию… – И прошептал: – Будь благословенна ты, земля Рима… Арману нечего было сказать на это, кроме того, что вид, открывшийся им, был и в самом деле прекрасен, но внутреннее состояние юноши не позволяло любоваться пейзажем. Перед ним лежал чужой берег, порт, страна! Страна, так любимая Монци… Арман раньше никак не мог предположить, что у великолепного учителя могут быть какие-то человеческие слабости и привязанности. Хотя… почему нет? Похоже, для иезуита не имело значения, кому принадлежат на Аппеннинском полуострове те или иные земли: герцогам ли Тосканы, Генуэзской ли Республике или Святейшему отцу. Энрико в сердце своем не делил Италию, он любил ее всю, от Альп на севере до Калабрийских Аппенин на юге, всю считал средоточием Ордена. – И куда мы теперь, синьор? – полюбопытствовал шевалье. – Мы не будем останавливаться в городе? Монци даже не повернул головы. Он стоял, держась за трос такелажа, и ветер трепал его волосы. – Ты прав, у нас мало времени, и путь далек. Придется тебе позднее осмотреть Ливорно. Теперь мы пересечем равнину и, даст бог, окажемся в Пизе, а там, по долине Арно, достигнем Флоренции, где я оставлю тебя и направлюсь в Рим. Но мы еще встретимся, я обещаю, Арман. Через несколько лет… – Вы забудете… – горько прошептал юноша. Монци резко обернулся, и его орлиные глаза властно сверкнули. – Я вспомню о тебе! Когда придет срок, если буду в живых. Запомните это, юноша! Если буду в живых!.. И скажу тебе еще один параграф Устава: «Готовьтесь к тому, чтобы вас призвали, и будьте готовы, когда призовут». Это значит: совершенствуйтесь на службе Ордену, будьте достойны его доверия, но, когда вас почтят им, не колеблитесь и не откладывайте, когда бы ни пришел призыв и что бы вам ни предписывалось. Сейчас ты еще не готов, и я даю тебе время, но когда оно пройдет, ничто не позволит тебе отступить. Запомни! Не я, так другие: жребий брошен, Арман!

* * *

Как прекрасна была Италия! Казалось, в самом ее воздухе присутствовало нечто неизъяснимое, в солнечном свете… Теперь Монци никуда не спешил и никуда не «запаздывал», подолгу останавливался в деревушках, в Пизе водил своего юного спутника несколько дней по достопримечательностям, позволяя насладиться путешествием и надышаться воздухом свободы. В итоге дорога, которая хорошим галопом обычно занимала у всадника всего несколько часов, у наших путников затянулась до первых чисел марта. И Арман в полной мере оценил этот подарок учителя. Он восхищался мягкими очертаниями зеленых тосканских холмов, зацветающими тюльпанами на равнинах, пробуждающимися рощами олив и пиний, удивительно высоким и ясным небом… Все здесь источало утонченность и красоту: древние камни разрушенных римских крепостей, пение птиц в руинах, высокие берега Арно, но особенно – девушки. Веселые и добрые итальянки. Арман удивлялся им: внешне такие независимые и даже дерзкие, внутренне они были мягки и покладисты, нуждались в поддержке, совете и опеке. Француженки проигрывали им в яркости и темпераменте, в огненной живости, но дочерям Италии было далеко до француженок в некой беспечной легкости, утонченности, изысканном шарме… Поделившись своими наблюдениями с Монци на одной из почтовых станций, где они сидели за бутылкой вина в ожидании жареных каплунов, юноша услышал в ответ: – Ты прав, Арман. Но запомни: женщина всегда останется женщиной и из ослепительной красавицы может превратиться в несносную мегеру. Любая баба в душе несносна! – Монци! – Ты в этом мало убедился?.. – Ора плоха! Но… но все?.. Монци устало вздохнул: – Возьмем француженок: бабочки. Порхают от мужчины к мужчине, разбивают сердца и даже не заботятся об этом. Ни души, ни мозгов. Лишь кокетство и корысть. Итальянки: ревнивые дуры. Нахалки и хамки, не думающие, что метет их язык, или, что еще хуже, к чему могут привести их поступки. Способны камнем висеть на шее у того, кто мил, никакого великодушия. Ради этого в лепешку расшибутся… Испанки: полная противоположность. Внешне кроткие и покладистые, внутренне гордые, строптивые и норовистые. Никогда не знаешь, что тебе в следующую секунду преподнесет испанка: поцелуй или нож в сердце! Либо развратницы, либо ханжи, каких свет не видел. Чрезмерно страстны во всем… Англичанки? Мокрые курицы. Их-то как раз можно предсказать с точностью до запятой. Рассуждения о морали, о погоде, благопристойность, чопорность… скулы сводит от кислятины!.. И так можно перечислять до бесконечности. Я говорил лишь о женщинах Западной Европы; этого, думаю, довольно… – Монци, – мягко возразил Арман. – При всем уважении к вам – не согласен… У вас не сложилась жизнь… Иезуит искренне расхохотался, подливая вина в бокалы. – А у тебя она сложилась? Что ж, мой милый друг! Верьте в любовь и верность женщины, но это дьявольские миражи. Род Евы – орудие Сатаны, религия изначально, с первых страниц Писания, предостерегает нас. – Но ведь… есть же… Дева Мария, в конце концов! И другие святые женщины… – Э-э, друг мой! – Монци строго поднял указательный палец. – Не надо путать божий дар с яичницей. У бога воистину нет невозможного, и самое грязное и падшее может возвыситься!.. Род же женщины всегда более тяготел к греху, к аду, дьяволу. А святые не поднимали глаз своих на мужчин, жили согласно Писанию… Мало таких. Женщина, обычная, средняя, всегда порочна! Особенно берегись умных, красивых, гордых. Ведьмы!.. Истинно – ведьмы! Это падшие, отродья. Всегда надо помнить место женщины и не давать ей его забывать! Ребро, часть тебя, твоя вещь! Тогда ни одна не причинит тебе боли… – О да, Монци… – грустно вздохнул Арман. – Если б я был пожестче с Орой… – Она не уехала бы в Марсель, шевалье. А граф вымуштровал ее. Бабам нравится, чтоб об них вытирали ноги, Арман, иначе они станут презирать мужчину. Грязь! Если ее не топтать, она уничтожит тебя… А если женщина тебя понимает, но и не позволяет себя унижать – значит, она ведьма. Запомни это. Не дочь Евы, но дочь Лилит! Эти… – Монци запнулся. – Эти всегда берут над нами верх, так или иначе. Дьяволицы… Как их праматерь! У Армана от этих слов холодок пробежал по спине. «А есть ли такие?..» – невольно подумалось ему. – Да, Монци… – отводя взгляд, прошептал юноша. – Когда ум, красота, такт идут рука об руку с независимостью – это дьявольское обаяние! И страшное лицемерие. Тем ужаснее будет твое падение после отрезвления, а я не хочу, чтобы ты страдал. О, а вот и наши каплуны! – с улыбкой повернулся он к подошедшему подавальщику. Арман предпочел не спорить с учителем – тем более птица, поданная ему на блюде, благоухала просто божественно… Тем не менее, однажды их приятное путешествие подошло к концу: они въехали на мостовые столицы Великого герцогства Тосканского, Флоренции, родины Данте, города блестящих Медичи, где на солнечных площадях с фонтанами дворцы спорили в роскоши с соборами. А еще через два часа Арман, снова одетый в рясу, прощался с Энрико Монци, вновь выглядевшим дворянином. Еще слегка прохладный мартовский ветер шевелил белоснежный плюмаж на шляпе итальянца, играл конской гривой, перебирал локоны Армана. Солнечный свет переливался в камне иезуитского перстня, блестел на золотых пуговицах… И, как в чистых озерах – отражался в глубоких глазах юноши. Они стояли в тихом, просторном дворе за высокими стенами из массивного темного камня, и голуби кружили над величественным куполом базилики соседнего собора, и прохладой веяло из темных окон приземистого красного здания, где жили и учились студенты. Ворота, распахнутые настежь, ждали Монци. – Энрико, – тихо заговорил юноша. – Вы уезжаете в Рим, вам предстоят заботы, дорога, приключения, а я остаюсь здесь на несколько лет, до выпуска. Быть может, судьба не готовит мне ничего, кроме тихой жизни приходского священника где-нибудь в глуши, но я все равно благодарен вам. Вы дали мне немного свободы… дали надежду!.. Поверьте, ничто я так не ценю, как надежду! Я всегда буду вспоминать вас с благодарностью и любовью, монсеньор. – С этими словами шевалье опустился на колено и со склоненной головой поцеловал перстень на протянутой руке. – Арман, – растроганно заговорил иезуит, – сын мой! Благословляю тебя. Поверь, коллегия – это не монастырь. У вас будут каникулы, праздники, развлечения. Обзаведись подружкой, развлекайся… но не в ущерб учению. Деньги будут высылаться настоятелю на имя Жана Ланье: именно под этим именем должны все тут тебя знать, ты помнишь. Первые четыре года тебя будут учить как всех, а потом, с группой таких же, как ты, прививать и еще кое-какие навыки… И вот тогда с развлечениями придется проститься!.. Настоятель ежемесячно будет писать мне в Рим о твоих успехах. – А если вас там не окажется? Монци рассмеялся. – Это уже не твоя забота! Я получу письма, не тревожься… Прощай, сын мой, будущий брат!.. Еще увидимся. Капитан Ордена вскочил на коня, и юноша смотрел ему вслед, пока не осела поднятая копытами пыль и, мягко шурша, не закрылись ворота коллегии…