Глава 10. Сон
26 мая 2021 г., 23:14
О, вещая душа моя, О, сердце, полное тревоги – О, как ты бьешься на пороге Как бы двойного бытия!.. Так ты – жилица двух миров, Твой день – болезненный и страстный, Твой сон – пророчески-неясный, Как откровение духов… Пускай страдальческую грудь Волнуют страсти роковые – Душа готова, как Мария, К ногам Христа навек прильнуть. Ф.И. Тютчев.
Земную жизнь пройдя до половины, Я очутился в сумрачном лесу, Утратив правый путь во мгле долины. Каков он был, о, как произнесу, Тот дикий лес, дремучий и грозящий, Чей давний ужас в памяти несу… Данте Алигьери. «Божественная комедия», Часть I. Песнь I.
Дни сменялись днями, похожие один на другой, как капли дождя. Лекции, молитвы, перемены… Жан Ланье, поступив в коллегию в возрасте восемнадцати лет, попал в несколько двусмысленное положение, так как вынужден был изучать программу, преподававшуюся детям девяти лет, первокурсникам. Молодые люди всего на год старше его заканчивали учебу и получали сан. Малышня, с которой юноша слушал лекции, конечно, не упускала случая посостязаться в остроумии насчет странного однокашника, как ни призывали детей к порядку строгие аббаты-профессора. Но Жан Ланье, скрепя сердце, выслушивал приколы с внешне невозмутимым видом. Если бы это останавливало юных чертенят!.. К счастью, на лекции, где детей обучали грамоте и математике, новичку позволили не ходить, но Арман добровольно посещал уроки грамматики и чтения: это помогало ему совершенствовать свой итальянский. А вот лекции по иностранным языкам: английскому, французскому, испанскому – студент с удовольствием пропускал, лишь блестяще сдавая по ним зачеты. Во время этих «окон» юноша дополнительно занимался дисциплинами, которых не знал: богословием, философией, риторикой, древнегреческим. На латыни юноша говорил уже не «немного», как когда-то, а в совершенстве, ведь большинство лекций читалось именно на латыни. Надо сказать, молодой ученик коллегии упоенно отдавался занятиям: стосковавшись по книгам, юноша поглощал их одну за другой, дотемна засиживаясь в библиотеке, и, пока его ровесники тратили деньги на развлечения, он скупал чуть ли не все подряд в книжных лавках. Делая пометки на полях учебников, Арман задавал профессорам самые разные вопросы. Итак, все свободное время усердно уделяя занятиям и не позволив себе уйти на летние каникулы, Жан к началу осени наверстал упущенное: восьмилетнюю программу. Впрочем, следует отметить, что большую часть материала, что давался в начальных классах, он знал. Шевалье де Претреше не надо было изучать историю, географию, языки – общеобразовательный курс. За эти шесть месяцев он наловчился бегло говорить по-итальянски. Таким образом, осенью его перевели к семнадцатилетним, старшекурсникам, которые изучали лишь церковные дисциплины и канонические языки. Подростки отнеслись к новичку более терпимо, но все равно Арман оставался одиноким. Лишь учителя приветливо разговаривали с ним, своим любимцем; для остальных он был «великовозрастным зубрилой». Теперь юноша уже мог позволить себе проводить больше времени в обществе профессоров, преподававших испанский и английский языки. Де Претреше не мог забыть слов, однажды сказанных Монци, и стремился довести свое произношение до совершенства, особое внимание уделяя тонкостям различных диалектов. Упорный труд не прошел даром, и в конце года, когда Арман однажды заговорил на улице с английским торговцем, тот оживился и спросил, не земляки ли они, не из Девоншира ли молодой человек?.. Будущий иезуит, пробуя свои силы, обратился к купцу на девонширском диалекте… Жан смутился, покраснел и ответил, что он даже не англичанин. Купец оторопел, а потом рассыпался в похвалах прекрасному произношению юноши… Подобная история произошла и с испанским путешественником, да и итальянцы начали принимать будущего аббата за соотечественника. За столь усердными занятиями молодой человек и не заметил, как пролетел еще один год. Наступило следующее лето. Девятнадцатое лето Армана… А с ним и каникулы. Их Арман наконец решил посвятить отдыху, следуя совету Монци. Раньше он выходил в город только по делу: в библиотеку или на рынок за бумагой, перьями и книгами. Иногда по поручению. Во время этих прогулок он осмотрел довольно много достопримечательностей, и теперь ему оставалось ознакомиться лишь с развлечениями, которые могла предложить великолепная Флоренция, столица Тосканы. А каникулы – самое время для развлечений! В первый день каникул Арман тщательно причесался, надел свою лучшую рясу, новые туфли и, сияя, направился прямиком в давно запримеченный небольшой трактир напротив библиотеки, позванивая в кармане кошельком, полным золота. Заказав вина и мяса, студент угостил выпивкой всех присутствующих – и мгновенно оказался в центре шумной компании гуляк. Компания вразнобой горланила, какой он хороший парень, предлагала выпить еще и поиграть… Арман не стал противиться. Стакан за стаканом, снова и снова… …очнулся Жан под лавкой. Трещала голова, за окнами смеркалось, хозяин выталкивал посетителей из кабака. – Эй ты! – грубо крикнул трактирщик выползавшему из-под лавки гостю. – Заведение закрывается! Если можешь, убирайся сам, если не в состоянии – тебя вышвырнут! – Лю… Люб-безный… – забормотал хмельной ученик иезуитской коллегии. – Вы не… – он икнул, – не заметили… куд… ик! куда я положи… полж… ж… ложил… свои день… кошеле… коше… ги?.. – Да ты же лыка не вяжешь!.. – заорал на него хозяин. – Вон! Пошел вон! – Иду. Уже иду… – лояльно забубнил монах. – А вы не скажете… где тут вы… выход?.. – Сейчас покажу!.. Трактирщик схватил пьяного шевалье де Претреше за плечо, протащил через весь зал и с силой вышвырнул за двери. Арман упал в грязь и, сделав слабую попытку подняться, упал туда снова. Повозившись, он устроился поудобнее и вскоре сладко заснул. Проснулся юноша глубокой ночью, совершенно протрезвев, и резво вскочил на ноги, едва, открыв глаза, обнаружил, где «отдыхал». После нескольких безуспешных попыток очистить одежду Арман мысленно схватился за голову. Вот вам и самый достойный ученик… «Поделом тебе! В другой раз будешь умнее! И что за удовольствие, скажите пожалуйста, надраться как свинья и уснуть в грязи? Не-ет, это было в первый и последний раз!» – казня себя, юноша брел по пустынным улицам, будя собак, а сверху на него безучастно смотрели яркие южные звезды. Арман не знал, где провести остаток ночи, ведь стучаться в ворота родной Альма-Матер в такой час было бессмысленно. Так он вышел на маленькую улочку, где красивые особняки утопали в кипени садов. В одном из домов на втором этаже горел огонек… Арман решительно постучался. Через несколько секунд высокие стеклянные створки балконных дверей распахнулись, и из комнаты показалась темноволосая девушка в одной легкой накидке поверх нижней рубашки, опасливо глянув вниз. – Кто здесь? – негромко окликнула она. – Умоляю, синьорита, не бойтесь! – заговорил Арман, вкладывая в голос все обаяние, на какое только был способен. – Помогите мне! На меня напали бандиты, ограбили, я только пришел в себя, а моя коллегия закрыта… Я не вор, не злодей, я только смиренный студент-богослов и прошу именем господа впустить меня переночевать хоть на кухне… – А вы знаете, который час?! – возмутилась синьорита. – Увы, догадываюсь! – сокрушенно признал Арман. – Сейчас час пополуночи, – колко сообщила она. И, после секундной заминки, вздохнула: – Ну хорошо! Почему-то я вам верю. Но я одна, прислуга в другой части дома… – девушка колебалась. – Не бойтесь, синьорита! Вы можете сразу проводить меня в людскую, я посплю в одной комнате со слугами. – Ладно. Кажется, вы не врете. Может, это глупо, но… подождите! Я отопру. Через несколько минут загремели засовы, и дверь распахнулась. На пороге, озаренная светом свечи, стояла девушка. Расстегнутый халат зеленого шелка открывал длинную белоснежную рубашку; роскошные черные кудри смоляной рекой бурлили на плечах, а огромные карие глаза шаловливо искали взгляда позднего гостя. Девушка откровенно старалась оценить произведенное ею впечатление. Заметив это, Арман смутился, но твердо выдержал ее взор, не потупившись. – Входите же! – глубоким тягучим голосом пригласила она. – Мое имя Мария. Заперев дверь, хозяйка пояснила: – Ночь освобождает от некоторых условностей… вы замечали? – Смотря от каких, – вежливо ответил шевалье де Претреше. Итальянка рассмеялась. – Ну конечно, я имею в виду не убийства и ограбления. А… – она подошла ближе и мурлыкнула: – …отношения между мужчиной и женщиной… Насколько я разглядела вас в темноте, вы красивы, и вижу – не ошиблась… Мария потянулась к опешившему Арману, но тут же, засмеявшись, отпрянула. – Бог мой, вы весь грязный!.. Где вы ухитрились так извазюкаться?.. Идите за мной! Она провела гостя по устланному коврами коридору – мимо лестницы красного дерева, через анфиладу небольших комнат, дорого и со вкусом обставленных, увешанных потрясающими картинами – и наконец распахнула двери в отделанную мрамором купальню. – Сегодня мне грели воду, – пояснила хозяйка. – Я думаю, оставшаяся еще не успела остыть. Там много! Поверните кран и, когда ванна наполнится, лезьте туда. Что с вами?.. Никогда не видели ванн?.. – Нет, – признался Арман. Она засмеялась. – Милый дикарь, вам понравится! Вы что же, из деревни прибыли в коллегию?.. – Я француз. У нас такого нет… Может, только в Париже, но сомневаюсь… – Не подумала бы, что говорю с иностранцем… – покачала головой флорентийка. – Ну, ванна набралась, вода теплая, – поплескала она ладошкой. – Раздевайтесь же! Арман развязал пояс и ждал, когда Мария выйдет или хотя бы отвернется, но девушка с нескрываемой насмешкой смотрела на студента-богослова. Лампа, зажженная ею, горела так ярко! – Выйдите же! – не выдержал юноша. Итальянка звонко расхохоталась. – О, так вы совсем невинны, мой маленький монашек?.. Вы боитесь женщин? Вы боитесь грешить? – Глаза ее вспыхнули лукавым вызовом, и она прошептала: – Разве не в вашей власти отпускать грехи?.. Полно, не будьте мальчишкой! Вы мне нравитесь, я хочу вас, я предлагаю просто весело провести ночь и только. Моих родителей давно нет в этом мире, брат в отъезде, слуги в другой части дома и мирно спят. Я научу вас удовольствиям, какие вам и не грезились!.. Не воображайте, что вы мой первый мужчина. Щеки шевалье залила пунцовая краска. Черт возьми! Даже та крестьянская потаскушка в стогу сена делала вид, что смущена! «Что вы делаете, господин Арман?», шлепки по рукам сквозь смех… Слова стоящей перед ним девицы не укладывались в голове! Тогда, на сельском празднике, и потом, с Орой, разум туманился от сладкого волнения, здравый смысл сдавал позиции, бурлила кровь… А чтобы так, цинично и спокойно? Я вас хочу, извольте раздеваться… – Вы… сбились с пути… – залепетал Арман. – Мой долг воззвать к вашей совести… Вы порочите себя… Она вплотную подошла к бывшему монаху, молча и резко расстегнула ему рясу, после короткой борьбы с обессилевшим юношей стащила ее на пол, затем настала очередь нижнего белья, и – «Обувь снимете сами!» Мария ждала различных неловкостей от этого красивого птенчика, но Арман, ни слова не говоря, разулся и спокойно влез в воду. Что ж… Девушка желает повеселиться? Но смеется тот, кто смеется последним. В конце концов, он тоже отправился развлекаться! К тому же в голове всплыли наставления Монци: «Надо быть жестче». – Идите сюда, Мария, – сделав вид, что не испытывает ни малейшего стеснения, позвал он. – И помогите мне вымыться. Возьмите мыло! Девушка изумленно приподняла брови. – А потом?.. – Всё что пожелаете! Ну, я жду. – А почему я должна?.. Он перегнулся через край ванны и, схватив Марию за руку, привлек к себе. – Мария, вы сами напросились! Сегодня вы моя, как только что недвусмысленно дали понять, и, значит, будете выполнять всё, что я велю. – Вы деспот… – лукаво шепнула Мария. – Как же так?.. Только что передо мной был невинный ребенок, а теперь… сильный и властный мужчина?.. – Не ломайте над этим голову, синьорита, а приступайте к делу. – И, пока девушка ласковыми, плавными движениями намыливала его тело, пояснил: – В моем характере удивительно для меня самого мягкость сочетается с жесткостью, хотя это качество я открыл в себе лишь недавно. Порой я прихожу в отчаяние от собственной наивности, а порой не могу удержаться от циничных сарказмов. – О, вы откроете в себе еще немало неожиданных черт, клянусь вам!.. – серьезно заметила девушка. – Тот, кто способен так перевоплощаться, тот… – У вас прекрасные руки, – прервал с усмешкой Арман. – Право, я чувствую возбуждение… Мария хихикнула, поливая Армана из ковшика, чтобы смыть мыло. – Почему вы учитесь на священника?.. Молодой человек ласково притянул ее голову к своей. – Не твое дело, милашка, – нежно шепнул он, прижимаясь губами к ее губам. Практика поцелуев с Орой оказалась не напрасной! Когда он отпустил Марию, девушка еле перевела дух и изумленно уставилась на него. – Ты думала, я не смогу поцеловать женщину? – Арман презрительно усмехнулся, вытираясь. – Если… Если мы уже на «ты», то, может, ты представишься?.. – Ар… Жан. Жан Ланье. – Не думала, что буду заниматься любовью с простолюдином… – протянула она. – Но ты нравишься мне всё больше и больше. А что мне послышалось за «Ар…»? Ты хотел назвать другое имя?.. Настоящее, может быть, а? – Нет, детка! Именно вымышленное, под каким здесь все меня знают. – Ты прелесть!.. Хотя и врешь… Бери свои вещи и идем в спальню! …Через два часа, лежа на широкой смятой постели при уютном свете золотого ночника, Арман позволял Марии целовать его плечи и грудь, лениво перебирая шелковистые волосы девушки. В трудах любовников наступила небольшая передышка, и он слегка расслабился. – Ты потрясающий… – шептала Мария. – Я не думала, что в свой первый раз мужчина способен на такое! Скажи, а ты правда не обладал до меня женщинами? Ты не разыграл меня, Жан?.. – Правда, Мари, – он улыбнулся и с шутливой гордостью пояснил: – Я сам себе удивляюсь. – Хм… Мне безумно понравилось! А тебе? – Если бы ты мне не нравилась, я бы не был таким неутомимым. – И верно… – улыбнулась она. – Какое у тебя прекрасное тело… Так сложено… Матовая кожа… Красивые сильные руки… А ведь заметить их силу можно только в непосредственной близости… – Я никогда не был и не выглядел хлюпиком. – Верю. Но… ты выглядишь изящным фехтовальщиком, а не атлетом. На мой вкус, так лучше. Я только удивляюсь… – Мария запнулась. – Что я делаю в иезуитской коллегии? Учусь, Мари! Учусь быть хищником. – В коллегии?.. – удивилась девушка. – Именно. Хотя пока что ничего особо страшного не давали, если не считать различных богословских рассуждений… Знаешь ли, пользуясь Священным Писанием и трудами отцов Церкви, можно доказать и оправдать страшные вещи! – Например? – Убийства и грабежи в крестовых походах, истребление памятников античности, пытки в застенках инквизиции. Иногда я думаю, что учителя правы, а я глупец, но… А какое может быть «но», правда, Мари? Как же иначе бог терпел бы такие измышления? Может, его нет вообще?.. Это легче предположить, ведь в противном случае он… чудовище. Впрочем, у нашей жестокой цивилизации может ли быть иной бог?.. Девушка внимательно, долго смотрела на него, подперев голову рукой, и наконец серьезно заметила: – Жан, вы говорите опасные вещи. Арман усмехнулся. – Мари, давай оставим мои взгляды на жизнь и займемся другим делом? – О да!.. – с восторгом согласилась подружка.* * *
Каникулы прошли весело. Арман поселился у Мари, ни в чем себе не отказывая, живя за ее счет, прожигая дни и ночи… однако беременность подруги молодому человеку была ни к чему, поэтому он проявлял удивительную заботу о добром имени Марии, контролируя себя на пике страсти. Поскольку это ему удавалось, лето прошло в высшей степени приятно и без последствий. Наступала осень. А с нею возобновлялись занятия, возвращался из поездки брат девушки, и любовникам так или иначе приходилось расстаться, что они и сделали без излишних страданий и эмоций. В конце концов, оба лишь развлекались в этой связи… Снова вялыми овцами потянулись дни учебы, серые, внешне похожие один на другой. Студенты штудировали труды известных богословов, постигали значение и смысл церковных таинств, учились проводить их сами… В конце года ректор позвал к себе Армана и еще нескольких ребят с параллельных курсов. – Друзья мои! – начал он. – Да будет вам известно, что вы с успехом окончили курс нашей коллегии и можете получить сан аббата. В этом сане вы, – обратился он к спутникам шевалье де Претреше, – можете быть направлены в любой удобный вам приход к будущей пастве либо продолжить обучение на факультете богословия в одном из лучших университетов Европы. А вы, Жан, поскольку вы относитесь к черному духовенству, можете быть направлены приором в любой монастырь нашего Ордена, по вашему желанию. Но есть альтернатива. За вас, синьор Ланье, просят, и с этой просьбой мы всецело согласны. Молодых людей мы отметили сами. Им девятнадцать, Жану двадцать – самая пора… Вы получите сан, но продолжите учебу. Не в университете. В другом месте. Синьор Ланье, верно, понимает, о чем я говорю, остальным поясню: наша коллегия основана Орденом иезуитов, который сейчас предлагает вам вступить под его сень и верно служить Иисусу в рядах его воинов. Я понимаю, принять такое решение сразу трудно. Это – великий шаг, скажу без преувеличения. Подумайте. Взвесьте свои силы, оцените свое мужество. Завтра в полдень дадите ответ!* * *
В ту ночь Арман видел сон… Постель стояла на лесной поляне. Роса посверкивала под солнечными лучами, что пронзали раскидистую крону: прямо над постелью распростерло ветви величественное древо, и в его листьях шептал ветер. Арман откинулся на подушку и закрыл глаза. Душу его заполнил удивительный покой. Он дома. Там, где его место, откуда некогда он ушел и куда должен когда-нибудь вернуться… Нет. В каком-то смысле он всегда оставался здесь, как это древо. Раздался шорох. Арман снова нехотя приоткрыл глаза и увидел, что рядом с ним, на постели, сидит девушка. И волосы ее сотканы из солнечного света, и ниспадают на белоснежные одежды. Вновь шорох. Арман повернул голову в другую сторону. Там сидела девушка с волосами из мягкой тьмы, что лились на черное воздушное одеяние. И лица красавиц сияли. У одной – как полуденный зенит, у другой – как лунная полночь. Они сидели рядом с ним, но ему не было тесно. Каждая была прекрасна, и не мог он понять, которая лучше… – Здравствуй, раб божий Арман, – промолвила наконец первая, и голос ее пел, как струны солнечных лучей. – Здравствуй, душа человеческая, – заговорила вторая, и голос ее струился, как звездный дождь. – Кто вы? – спросил Арман. И ответили они, словно зазвучали в унисон арфа и флейта: – Мы духи, что идут рядом с тобой по жизненному пути, ангел и демон, посланники Бога и Дьявола, Рая и Ада. Мы явились тебе, чтобы показать два пути. Избери один: путь твоей жизни. – Говорите… – прошептал юноша. И снова в унисон ответили они, и казалось ему, что еще немного – и разум оставит его, не вынесет совершенства, запретного для обычного смертного… – Ты замечательный юноша, Арман, но последние твои поступки свидетельствуют о росте души, но мы не знаем пока, в чью сторону склонятся ветви твоего древа. – А кто посадил меня? – Бог, – ответствовала ангел. – Нет. Есть иные силы, о которых нельзя говорить всуе, – возразила демон. И мило они улыбнулись друг другу. – Я жду ответа, а не споров, – заметил Арман. И нахмурилась ангел от такой явной дерзости, и лицо ее стало подобно грозовому зениту. А демон улыбнулась, и еще светлее стал ее лик. Но ни одна не пожелала ответить на его вопрос. И заговорила посланница Ада: – До сих пор ты по-разному, но был равно угоден нам обеим. Но теперь пришел срок, и ты должен сделать выбор между нами. Это трудно, но это и счастье, Арман: многие люди, прожив всю жизнь, так и не дорастают до того, чтобы мы могли предложить им выбор. И уходят в Лимб, отвергнутые Адом, не принятые Раем, не нужные Чистилищу. Потерянные души, утратившие искру, делавшую их душами человеческими. Радуйся, Арман, что тебя миновала чаша сия… Так выбирай с благодарностью, душа человеческая! И с ужасом осознал Арман, что колеблется, и что больше по нраву ему демон, черный ангел. И молвила она: – Не торопись. Выслушай нас. И заговорила посланница Рая: – Слушай, Арман, тварь Господня! Тебе выпал достойнейший жребий. Твои молитвы услышаны, услышана просьба души, что провожал ты в последний путь, ибо просила она за тебя. Давно, впрочем, стал ты избранником. Ангелы с надеждой взирают на тебя! Мы открываем пред тобой ясную, сверкающую дорогу, что ведет прямо ко вратам Рая. Да, путь сей лежит через многие испытания и искушения, но если ты, червь во прахе своем, будешь помнить свое место и уповать на Господа, во имя Его совершать подвиги и сокрушать врагов Его, – и мило улыбнулась ангел демону, – будешь благодати удостоен… На земле же почести и успех придут к тебе, и слава среди избранных. Но нелегко будет нести это бремя: воистину, трудна война за Бога. И понял ее Арман, и сердце его сжалось от тоски. – Я должен буду предавать, травить, убивать? – спросил он. – За Бога, – кивнула ангел. – Врагов его, лишенных благодати. Не тревожься, на тебе не будет вины! Но нелегко это… – Что же молчишь ты, демон? – спросил Арман. – Я думала, и сам ты ответишь ей то, что я скажу тебе, душа человеческая. О нет, Арман, она не солгала: почти никогда не лгут ангелы. Все грехи простятся тебе, но простишь ли ты их себе?.. Подумай, душа человеческая, что тебя ждет, каков тот нелегкий путь. Кровь! Кровь на нем и грязь! Твоя душа зачерствеет от нее, Арман. Это немыслимая пытка. Если хочешь служить Богу – видишь, я не прошу тебя сложить сан, бросить Церковь, нарушить слово, – хочешь служить Ему, иди в монастырь. Тогда, впрочем, станут засчитывать тебе самый ничтожный проступок, и тяжело тебе будет в монастыре, ибо это не твое предназначение, но твоя совесть останется чиста, а душа – свободна… Ты окончишь дни свои в глуши, но честным человеком. Вспомни, что говорил тебе отец: всегда выбирай справедливый путь. И яростно стиснула руки посланница Рая. И глаза ее полыхнули яростью полуденного пламени: – Она запутывает тебя, Арман! Нет иной справедливости, кроме Божественной! Он решает, где Правда, а где Ложь! Он есть Альфа и Омега! И гневом звездным загорелись глаза демона. – Неправда, ангел! Высшая справедливость – в человеческой совести, пока она есть!.. Потому-то вы, небожители, так ее и ненавидите! Только она и управляет волей: когда совесть запродана, то и воля несвободна! – Ты хочешь засадить меня обратно в монастырь, дьяволица?! – вскричал Арман. – Я хочу видеть тебя человеком, а не… тварью, пускай и Господней! А ты превратишься в кровавую тварь!.. – Не верь ей! Она – творение Люцифера! – Да! Свет Несущего!.. – гордо ответила черный ангел. И скрестились их блещущие взгляды, и заискрился воздух над изголовьем Армана. И страшно это было… – Решай! – и требование это звучало, как раскаты близкой грозы. И изменился облик духов, и не походили уже они на девушек, но менялись их очертания, как бурлящие тучи. И молнии потрескивали над волосами Армана. – Твой ответ?! – Не знаю, не знаю! – взмолился Арман. – Молю вас, оставьте меня, дайте идти своим путем! И потемнел мирный лес, и грозно зарокотали вершины, и вспышки зарниц раскололи потяжелевшее небо, а вихрь начал рвать вершину древа. И гнулось, и стонало оно, и метались его ветви – как металась душа Армана. – Только два варианта есть у тебя! – прогремело ему. – Не могу, не знаю… Уйдите, не мучьте же меня, не знаю… – АРМАН!!! – НЕ-ЕТ!!! Он вынырнул из кошмара от собственного дикого крика, весь в холодном липком поту, и не сразу понял, что находится в своей келье, в коллегии. Сердце бешено колотилось, в ушах стучала кровь… Юноша сел на кровати и задумался. В окно лились ясные лучи восходящего солнца, а у стены еще держалась тьма. Свет и тень словно ждали чего-то. Омерзительный холодок пополз по спине. Юноша в ужасе посмотрел на камни стены в темном тихом углу. Вот всю жизнь так прожить, словно мокрица?.. В окно вместе с солнцем вливался майский ветер, щебет птиц, шум просыпающихся улиц… – Я знаю, с кем мне идти! – решительно тряхнул головой Арман. – О Боже, ты заступишься за меня! Лучи солнца разогнали тьму в углу, позолотив камень стен. Примечания: Приор – в католической Церкви заместитель настоятеля в большом монастыре или настоятель небольшого монастыря.
