Бабочки в животе через...

Дни с недавних пор слились в один, стали цельным комком мыслей и страхов. Гон постепенно начал припоминать разные моменты, которые должны были стать своеобразным красным флажком и сигналом «Стоп». Их неофициальное знакомство, первая встреча, уже говорила обо многом. Первая работа, которую Хисока отдал Гону — буквально его мёртвая версия. А что если он с самого начала хотел переложить своё творчество на жизнь? Вполне возможно, Гон уже ничему не удивится. Фразочки про то, что запах крови прекрасен... Могло же это зародить хоть крупицу сомнений, если бы Фрикс не был полным идиотом, поклоняющимся буквально всем талантливым людям. Хотя, с недавних пор не всем. Киллуа-то он не послушал, а стоило бы. Сложно сосчитать, сколько раз Золдик применял слово «ебанутый» по отношению к Хисоке. Оказывается, был прав, но даже это не сильно меняло мнение Гона. В жизни каждого человека иногда встречаются люди, способные загнать тебя в тупик своими словами или поступками, не впадать же из-за каждого такого человека в отчаяние. А вот Гон впал. Страх никуда не делся, лишь стал чуть менее заметен. Вошёл в привычный темп жизни. Похоже на тот момент, когда люди с хроническими болезнями привыкают жить с болью и почти не обращают на неё внимания. Правда потом врачи, обследующие таких индивидов, волосы на себе рвут от того, насколько те запустили свой организм. Но Гон-то не собирался запускать ситуацию. Да, он выходил из дома только в ближайший магазин, да, все его встречи с Киллуа теперь проходили исключительно в пределах дома, но это ничего. Гон пытался оправдываться, что это простая мера предосторожности, а не перманентный страх, что он прекратит свои шпионские игры с началом учёбы, но стоило ли обманывать себя любимого? Это было глупо. Хисока пугал до чёртиков. И двигался он быстро и бесшумно. Порядком привыкший к домоседству Гон перестал ощущать бездеятельность, как нечто плохое. Он старался не затрагивать тему изобразительного искусства, не садился за потрёпанный блокнот, но всё так же исправно каждый день перебирал небольшую стопочку листов с рисунками. Это ритуал, от которого Гон отказаться не смог. Почти каждое утро начиналось с того, что Фрикс раскладывал на столе свою мини-галерею и до боли в глазах всматривался в очертания, искал мелкие детали, аккуратно водил по линиям, чтобы не смазать рисунок. Это было, пожалуй, единственной ситуацией, где Гон позволял своему мозгу подумать о творчестве. Но в этот раз он в размышления он ушёл гораздо дальше обычного. В голове всплывал образ изящных рук, что так уверенно, но плавно выводили на листах линии. Каждую чёрточку поставил Хисока, все до единой на свои места. Их нельзя передвинуть, добавить или убрать. Гон с долей восхищения смотрел на листы, разложенные на столе, и не заметил, что уже какое-то время плотно сжимает свой пах в ладони. Он с нажимом обвел контур одного из рисунков и повторил это же движение другой рукой. Тело отреагировало восторженной дрожью, и тогда Гон решил предоставить себе больший простор для действий. Так неловко перед стенами собственного жилища ему ещё никогда не было. Он стыдливо опустил голову на стол, ласкал себя одной рукой, а вторая неизменно нежно касалась рисунков. Самыми подушечками пальцев. Кончиками... Почти невесомо... Почти на грани... Слишком охуенно... Охуенно от всего сразу, чувства обострились до предела, Гон даже начал улавливать слабый запах грифеля и, по какой-то странной причине, от этого возбудился только больше. Он не хотел думать о том, каким именно человеком является автор этих шедевров, потому что сейчас ему слишком хорошо. Одной рукой он водил по плотным листам бумаги, кожей чувствовал её неровности и мягкие на ощупь дорожки от грифеля. Другой рукой.... Другой рукой он дрочил, причём далеко не ласково. Остервенело, почти до боли, тяжело дыша. Пару раз он, кажется, ненароком царапнул нежную кожу ногтем, но это, если честно, отходило на второй план, блекло на фоне током проносящегося по телу удовольствия. В какой-то момент в его голове всплыл вопрос: «Да на что я вообще дрочу? На бумагу что ли, серьёзно?» Но отрываться от своего занятия он не планировал. Продолжал, находясь на грани отчаяния. Такой уровень стыда перед самим собой, когда выдумываешь тысячу причин что-либо сделать, лишь бы оправдать собственные желания необходимостью. Вот только ничего необходимого в том, чтобы подрочить на рисунки, уж точно не было. Боже правый, да что с ним сегодня не так?! Плечи затряслись от такого знакомого чувства подступающего оргазма. Рука задвигалась быстрее. Гон стремился взять от своего организма все ощущения, на которые был сейчас способен. Лоб покрылся испариной, скользил по поверхности стола, мешая устойчиво на него опереться. Гон наконец сдался и приложился к поверхности щекой. Свободная рука полностью накрыла один из рисунков, Фрикс даже на секунду подумал, что может ладонью почувствовать, что на нём изображено, но это было лишь игрой больного, распалённого желанием разума. Он кончил неожиданно громко для себя. Ударился рукой, скованной судорогой, о крышку стола и промычал почти в полный голос. Обычно обходилось шумным выдохом, но сейчас от громкого шлюшьего стона его отделяли лишь плотно сомкнутые губы. Гон открыл зажмуренные глаза и увидел, что в сжатом кулаке смялась одна из картин. Тот портрет, на котором он изображён в окружении роз. Мышцы продолжали конвульсивно сокращаться, а Гон вопреки этому чувству постепенно пытался собрать мысли в кучу. Итак, что мы имеем? Кончил с мёртвой версией себя в руке? Так и становятся извращенцами, Гон Фрикс. Но если платой за подобные ощущения будет неприятное прозвище, он согласен. Оно с лихвой окупается, пусть вслух об этом и не скажешь. Подумаешь, извращенец. Не так уж и плохо, собственные пародии на стоны и то звучат страшнее. — Дурацкий художник... — устало выдохнул Гон. Почему-то это было единственное, что сейчас вертелось на языке. Всё логично. Хисока — художник? Вроде да. Он дурацкий? Определенно, особенно в свете последних событий. Эти рисунки — его рук дело? Да, значит он и виноват в том, что у Гона появились странные наклонности. Почему он вспомнил о Хисоке именно в такой момент даже думать не хотелось. Нельзя сейчас поддаваться размышлениям об этом дурацком. Просто дурацком. Из-за него Гон почти не выходит из дома и из-за него поцарапал член. Не сильно, но всё равно больно! Из-за Хисоки это всё. В ночь, когда Гон разговаривал с Киллуа по поводу произошедшего, он вывел для себя чёткие постулаты. Перестать общаться с Хисокой и не докладывать об увиденном. Если ему не препятствовать, то и самому Фриксу бояться нечего. Тогда можно будет спокойно держать при себе приятные воспоминания, а об остальном забыть. Так это должно было работать. Отделить творчество от человека — первое хранить с теплом в душе, а от второго отвернуться так, словно это был случайный прохожий. С тех пор всё тяжелее и тяжелее становилось держаться этой идеи. Они не отделялись. Человек — неотъемлемая часть его творчества, они связаны сильнее, чем мать и ребёнок, это буквально одно целое. Если смотреть на те картины отдельно, они теряют половину своего шарма, поэтому бессмысленная привычка каждый день перебирать их приводила к тому, что Гон невольно вспоминал и про Хисоку. Общаться со, скорее всего, убийцей Гон не сможет, а значит единственно верное решение — выкинуть из головы самое яркое событие лета. А сделать это он уже не мог. Грань человек-творчество, которую так пытался провести Фрикс, с каждой подобной попыткой только больше стиралась. Гон не заметил, как со временем в его редкие одинокие стоны тихо прокралось чужое имя. Время неумолимо бежало и подгоняло всё ближе и ближе к началу нового семестра. Привыкший к безделью Гон, скорее всего, будет теперь переносить нагрузку гораздо тяжелее, потому что даже обычная готовка стала настоящим испытанием, после которого хочется сидеть пару часов и восстанавливать силы. В отличие от него, Киллуа был образцом продуктивности, вечно что-то делал: занимался своими делами, ходил гулять и пытался вытащить Гона на воздух, а, когда он в очередной раз отказывался, заходил в гости. На нежелание лишний раз выходить на улицу Киллуа реагировал понимающе, поэтому старался помочь, как он говорил, чем может. Его компании было вполне достаточно. Тот рассказывал обо всём, что происходило вокруг, смеялся над многими шутками Гона и главное — не напоминал о случившемся. Расковыривать свежую рану не стоило, Фрикс с этим и сам прекрасно справлялся. В один из подобных вечеров, когда до начала учёбы оставалась буквально неделя, они решили немного выпить по поводу дня консервной банки. Без повода, если быть до конца честными. Поэтому в немного расслабленный разум забралась идея показать работы Хисоки и поговорить об искусстве в целом. Неожиданно для Гона, Киллуа начал оценивать предложенные работы со всей строгостью, придирался ко всему подряд. То тень слишком жёсткая, то штриховка косая, то работа у него не дышит, то помидор нарисован невкусно. Возможно, он и был, самую малость, предвзят, но по поводу некоторых работ Гон не мог не согласиться. Другой вопрос, что отклонение от правил не делало работу хуже — наоборот, она играла от этого совсем по-другому. Разве можно заниматься творчеством по правилам? Как это тогда вообще можно назвать творчеством, если ты не имеешь права внести что-то своё? В этом вопросе Гону ближе мысль Хисоки. Творчество должно быть свободным, оно не может быть ужасным. — Ох, а это вообще кладезь ошибок, — начал тот, когда взял в руки мятый портрет с мертвенно сочным Гоном в окружении роз. — Смотри, скулы не под тем углом, подбородок искажён, он неправильно пользуется перспективой. А у цветов даже пропорции не соблюдены. Одни размером с голову, а другие меньше глаза. — Когда ты в прошлый раз смотрел, то ни про какие недостатки не сказал. — Ну не знаю, под чем я был, чтобы не заметить такое. После этой реплики стало ясно, что Киллуа действительно предвзят. Только не к Хисоке, а к Гону. В первую встречу Золдика с этой работой тот думал, что она — дело рук друга, поэтому и промолчал, даже похвалить успел. И это было обидно. Лесть — своеобразная, но всё же ложь, а враньё Гон не любил. Другой важной особенностью была критика хисокиных работ. Нельзя сказать, была она обоснованной или нет, но определённые выводы для себя Гон сделать смог. Дело в их различии. Киллуа работал в чистом академическом стиле, соблюдал все правила в построении, словно стремился к фотографической точности. Творчество Хисоки было более свободным, где-то немного сюрреалистичным и даже абсурдным, но им хотелось дышать. Так что подружиться эти двое не смогли бы даже на почве изобразительного искусства. Но это пустые размышления сейчас. Совсем скоро придётся вновь часами торчать на учёбе без возможности видеться так часто, поэтому стоило по-максимуму выложиться сейчас. Летние вечера даны для того, чтобы их вспоминать зимой. — Слу-ушай, — Гон отвлёк немного поддатого друга от разглядывания собственных носков, — а как у тебя там дела с девчулей, у которой постоянно день рождения? — Ой, да иди ты со своими приколами. Личное — не публичное, — ещё больше раскраснелся тот, уж не понятно от смущения или от повышающегося градуса в крови. — Да ладно, неужели даже от меня секрет? — Я не хочу сильно это обсуждать, но всё хорошо. Очень-очень, я даже не думал, что так бывает, — он откинулся на спину и закрыл руками глупую улыбку вместе с зажмуренными глазами. — Ну это я и по твоей подозрительно довольной мордашке вижу. Сразу как под кайфом стал, когда я спросил. По-любому у тебя сейчас все эти бабочки в животе и прочая романтика. — Кстати, готов ударить человека, который решил так это описывать. Нихера подобного, больше на тошноту смахивает, а лёгкие горят. Хотя в целом приятные ощущения, — он насколько мог приподнял голову для убедительности и выглянул в щель между пальцев, чтобы установить какой-никакой зрительный контакт. Впрочем, продержался он недолго, Киллуа вернулся в исходное положение. — Обычная реакция на стресс, вот что я тебе скажу. — Ну какая-то щекотка в желудке всё равно есть, так что это не стресс. Скорее всего, из-за неё и придумали такое сравнение, но звучит оно слишком ванильно. Ощущение, которое Гон называл вдохновением, тоже было близко к этому описанию. Нельзя было отрицать, что оно будоражит, бурлит, поднимается по горлу и покидает тело блаженным вздохом. Эту щекотку не запьёшь водой, эта тошнота не мешает есть. Это было прекрасное ощущение, которое появлялось, если просуммировать дамбу, картины и Хисоку. Хотя было такое не только на дамбе... Да и не всегда оно картинами сопровождалось. Заминка не укрылась от Киллуа, и он поднялся на локтях. — Гон, ты побледнел, — реакцией на молчание стал многозначительный вой. — О-о-о, так у нашего профи появилось что-то большее, чем мимолетное увлечение? — У меня с Хисокой такая же херня была... — Чего? С ума сошел?! — подскочил он и, кажется, моментально протрезвел. — Всё, Киллуа, личное — не публичное, — попытался закончить разговор Гон. Об этом он хотел подумать наедине с собой, спокойно разобраться со всеми ощущениями и понять, какие к чему относятся. Совпадения бывают часто, какая-то там реакция организма не обязательно указывает на чувства, о которых говорил Киллуа. — Зато когда твоё тело появится в вечерней сводке новостей, это очень публичным станет. А ты вообще-то являешься свидетелем, так что он легко может... Даже думать не хочу. — Он с тех пор не пишет и сюда ни разу не приходил. Наверняка забыл уже, иначе даже не отпустил бы оттуда. — Он ебанутый. Я же уже говорил, что он ебанутый? Ни ты, ни я не в состоянии угадать, что у него в голове. — Да знаю я! — вспылил Гон и добавил уже тише: — Уж поверь, про это я знаю больше тебя. Хисока был одним из самых, если не самым непредсказуемым человеком из всех знакомых Фрикса. Он умел удивить, действительно умел. Много знал, многое мог найти, многим увлекался. Возможно, даже слишком многим. Это человек с несколькими лицами, от которого ждать можно чего угодно, поэтому разводить дальнейший спор было бы глупо. — Я всё понимаю, Киллуа. Я не дурак. — А вот с этим я мог бы поспорить. Просто... — он потёр виски и с болезненным стоном лёг обратно с раскинутыми руками. — Просто не делай глупостей. Ты не дурак, да, но часто делаешь глупости. Так что если ты не дурак... — Не делать глупости, да, я в курсе. Гон редко мог понять, что конкретно имеется в виду под «глупостями», поэтому признал бездействие лучшей стратегией. Если ничего не делать с ситуацией, глупости пройдут мимо. Если не наливать воду в стакан, она не разольётся. Если не вступишь в игру, то и не проиграешь. Если не живёшь — однозначно не умрёшь. Даже расставлять точки над «и» Гон не хочет. Как только закроешь один гештальт, откроется новый. А чем дальше — тем сложнее становится. Дерьмо в жизни растёт в геометрической прогрессии. Ступать на эту скользкую бесконечную дорожку Гон не намерен, поэтому процесс он решил остановить на ранней стадии, убить в зародыше. Гиперактивному мальчишке в душе пора немного отдохнуть. Отдохнуть и спустя время вляпаться в новую историю, более адекватную и безопасную. — Го-он, ты такая лапочка, когда так много думаешь. — Пойдем спать, ты пьяный, — сказал Гон, оценивая состояние Киллуа, млеющего рядом с пустой упаковкой из-под шоколада. — Я не пьяны-ый, — заныл тот и перевернулся на бок. — Ну почти. — Никакого почти. С этим нельзя перебарщивать. — Пересуповывать. После язвительного каламбура он рассмеялся, но сопротивляться перестал и действительно послушно отправился спать. Увалился прямо в мятой футболке на кровать Фрикса, пробубнив что-то наподобие: «Завтра уберёмся». С таким раскладом был согласен и хозяин дома, поэтому он толкнул уже спящего ближе к стенке, и глаза его достаточно быстро начали слипаться. Никто не утащит его за бочок — волк давно не появлялся, — так что ночь обещает быть спокойной.