Бабочки в животе через...

Волей судьбы теперь Гону стабильно три раза в день напоминали о том, что он дурак. Утром уведомление прилетало раньше будильника, в обед было приправой к еде, вечером — пожеланием сладких снов. Киллуа изо всех сил старался вдолбить Фриксу ненормальность общения с Хисокой. Старые методы уже не работали, поэтому он перешёл к тактике методичного капания на мозги. Говорил, что даже если Гона это не остановит, ему будет хотя бы стыдно. И стыдно действительно было. От того, что он впервые за многие годы начал перечить лучшему другу, игнорировать его советы и настоятельные рекомендации, было мерзко. Но разве может он сделать выбор, противоречащий собственным желаниям? Киллуа делал ему больно, да, подобными напоминаниями. Он абсолютно прав в сложившейся ситуации, и Гон это понимал, как раз поэтому постоянное ковыряние в теме совершения глупостей добивало. Поначалу было смешно от сообщений вроде «Доброе утро, ты дурак» или «Приятного аппетита, напоминаю, что ты балбес». Потом Гон стал бояться звука уведомления, как совсем недавно боялся Хисоку. Не от того, что напоминания были грубыми или воспринимались якобы предательством лучшего друга. Просто Гон и сам прекрасно знал, что он дурак, дебил, которых ещё поискать, но поделать с собой ничего не мог. Его злило, что Киллуа прав, но ещё больше злило, что даже так он продолжает общаться с Хисокой. Этот дьявол ему нравился, глупо отрицать. С ним они начали видеться чаще, чем с Киллуа — с тем не всегда совпадали расписания, мешала подработка и прогулки Золдика с теперь уже девушкой. Договориться с Хисокой было в разы проще, ведь работы в привычном её понимании у того не было, так что большую часть времени он оставался абсолютно свободен. Хотя, даже при этом, Гон в основном находился в агрегатном состоянии одинокого одиночки. Завалы по учёбе появились быстро, и они часто давали о себе знать. Иногда Фрикс просто лежал дома и глупо смотрел в потолок, потому что был не в ресурсе даже для общения. Выматывался от круговорота дел и чертовски уставал, хотя раньше вдохновлялся своей учёбой. Встречи с Хисокой были свежим воздухом среди рутины. Спустя месяц между ними снова установились доверительные отношения. Гон словно помнил о преступной деятельности Хисоки только благодаря регулярным напоминаниям друга. Рисовали они преимущественно на улице — в разных парках, иногда кафе и, конечно же, на дамбе. Но так не может продолжаться вечно, скоро похолодает; наверное, поэтому Хисока в один прекрасный день пригласил Гона в гости. Отказаться он и не подумал, поэтому сейчас стоял в пороге и наблюдал за тем, как Моро убирает вешалку с его пальто в шкаф. Сюда он прийти хотел всей душой, но из-за чистой физической усталости шёл вяло, еле перебирая ногами. Даже не сразу понял, что пора бы сделать шаг вперёд по коридору. Он окинул взглядом просторную комнату — видимо, зал — и сфокусировал всё внимание на противоположной стене. Там на столе стояла статуя, которая словно встречала тебя при пересечении порога. Бюст какого-то греческого Бога, как показалось Гону. Он молча подошёл ближе и какого же было удивление, когда тот оказался лишь картиной. С фотографической точностью, объёмом и, наверняка, с соблюдением всех известных и неизвестных этому миру правил. Она была настолько правильной, что во рту стало вязко, как после сиропа. После недолгого молчания Хисока начал показывать дом и рассказывать про картины. Гон ходил молча, старался выражать свой немой восторг невербально, потому что слова все куда-то делись, да и лишний раз шевелить ртом не было сил. Как оказалось, не все работы Моро были выполнены в строгом реализме, такие висели только в зале. Стиль картин был свой в каждой комнате. Кухня пестрила неестественно яркими красками, в основном тёплыми, а гостевая комната была со спокойными абстрактными работами — цветовые пятна, геометрические фигуры и линии, из которых складывались разные постоянно меняющиеся силуэты. А вот в спальне были до абсурда странные картины. Жидкие игральные карты, люди с нереалистично большими пальцами, много красных оттенков, но они были либо тёмными, либо ненасыщенными. Создавалась давящая интимная атмосфера. Завораживает... Они спустились на первый этаж, к комнате, хранящей в себе все материалы для творчества. Хисока ласково назвал это место своей мастерской. Внутри было тесно и захламлено разными наработками; среди них Гон заметил часть холста, на котором были изображены мазки, подозрительно похожие на его волосы. От этого снова стало неловко. Стены были в грязных пятнах, хотя иногда это складывалось во что-то красивое. Под слоем краски они были абсолютно белыми. Если вспомнить, как сложно творить в стерильно чистом пространстве, сразу становятся понятны эти пятна. Творческий беспорядок. Гон охотно представил себе Хисоку, который импульсивно разбрызгивает на стены дорогущую краску, потому что белые стены для художника, как безэховая камера — буквально сводят с ума. Гон усиленно старался понять, что там объяснял ему Хисока о новых красках, но половина информации просто шла мимо, даже на секунду не задерживалась в голове. Он в очередной раз подавил зевок. — Ты в порядке? — наконец спросил Моро, подойдя ближе, что хорошо, потому что в противном случае Гон не услышал бы вопроса. — Да... Просто устал, — он уткнулся лбом в плечо Хисоки и прикрыл сухие от напряжения глаза. — Голова раскалывается. — Давай чай травяной заварю? Мне всегда помогает, — в ответ на это Гон попытался угукнуть, но вышло лишь вялое сопение. Недолгая возня Хисоки на кухне сопровождалась шуршанием сухих трав, бульканьем закипающей воды и тихим напеванием ненавязчивой мелодии. Гон в это время сидел облокотившись на спинку мягкого кухонного дивана и наблюдал за грацией, с которой Хисока всего-лишь заваривал чай. Тот мельтешил перед глазами, как маятник. Гон думал, что уснёт прямо там, под монотонное покачивание чужих бёдер. Но чай попробовать всё-таки хотелось, поэтому Фрикс взял себя в руки и продолжил перебарывать навязчивое желание закрыть глаза. — Так вот, я накупил кучу аквагрима, но опробовать его руки так и не дошли. Вообще сначала хотел взять пигменты с аэрографом, но не нашёл нигде. Такие дела, — Моро поставил на стол небольшой чайничек и две чересчур белые кружки. Он налил в них чай, придерживая крышку с ловкостью профессионала. — Держи. — Спасибо. А у меня вот ничего нового не происходит. — Гон медленно поднёс чашку к губам, втянул носом лёгкий травяной аромат, а затем осторожно, чтобы не обжечься, попробовал. Состав разобрать полностью не получилось, но хорошо чувствовались ромашка и мята, возможно, шиповник и ещё что-то экзотическое. Необычно. — М-м-м, классно, такой приятный, даже сахар добавлять не хочется. — Я могу претендовать на место в списке «что-то новое за последнее время», как думаешь? — Конечно, — Гон зевнул и отпил ещё немного, — конечно, Хисока. Некоторое время Фрикс честно пытался поддерживать диалог, но усталость взяла верх. Гон медленно моргнул. Настолько медленно, что, когда закрывал глаза, сидел на кухне, а открыл уже лёжа на диване в зале под мягким пледом. — Ну как, отдохнул? — отозвался с кресла рядом Хисока после громкого вдоха Гона. По голосу было ясно, что тот улыбается — настолько мягко, с еле сдерживаемым смешком, он это сказал. — Ага... — Гон вытянулся на диване с довольным стоном, а после потёр глаза, ощущая себя самым счастливым человеком на этой планете. Действительно, хороший отдых впервые за долгое время многого стоит. — Боже, сколько я спал? Такое чувство, что часов десять. — Нет, полчаса максимум. Просто чай этот расслабляет хорошо. Он из редких трав, я долго его собирал. — Ого, сам? — Гон повернул голову в сторону говорившего, но из своей импровизированной тёплой постельки не вылезал. — Ты случайно не учился на фармацевта? — Нет, конечно, — рассмеялся Хисока. — Моя мать была женщиной многих талантов. Она придумала этот рецепт, но он ушёл от меня вместе с ней. Восстановить долго пытался, но вроде получилось. — Интересно... Не знаю, получилось или нет, но чай бомбезный, — снова шумно выдохнул Фрикс и тут же мысленно приказал себе в срочном порядке прийти в чувства. Как-то невежливо будет валяться на диване всё время, что ты находишься в гостях. Первая попытка нормально встать или, хотя бы, выпутаться из пледа, в котором он сам же запутался во сне, не удалась. После целого марафона провалов под аккомпанемент смеха Хисоки, Гон наконец сел, всё ещё замотанный в жалкую пародию на античные одежды. Он пару минут смотрел прямо перед собой в пол, а потом оглядел до сих пор весёлого Хисоку и серьёзно спросил: — Слушай, я тут подумал про аквагрим... Может получится попробовать на мне? — Хисока лишь неопределенно смотрел в ответ, его эмоцию было невозможно прочесть. — Я пойму, если ты не захочешь. — Я видел, как вы с Киллуа ходили на берег, — он поднялся с места и с улыбкой приблизился к сидящему на диване Фриксу, — даже подумал тогда, что вы спортсмены. Я хотел предложить тебе побыть моделью, когда рассказывал про краски. Всё это было странно. Они с Киллуа ходили на берег только в начале лета, тогда с Хисокой они не были знакомы. Да и так долго планировать тот навряд ли стал бы. Неужели нельзя было за столько времени кого-нибудь найти? Хисока не выглядит, как человек, у которого могут возникнуть проблемы с новыми знакомствами. Да и резко у него желания поменялись. Сначала хотел написать Гона, а теперь — на Гоне. Только сейчас Фрикс вспомнил, в чём заключается суть боди-арта, до этого почему-то не подумал. Нужно будет наносить краску на тело, а значит — раздеваться. В голове нарисовалась эта ситуация, и Гон запоздало смутился. Он продолжал смотреть на Хисоку, пока тот помогал ему выпутаться из пледа, и понял, что отказываться в любом случае не собирается. В общем-то, в этом ничего странного нет, они же оба парни, да и в рисовании не должно быть ничего страшного. Некоторые так по подиуму ходят под прицелами камер. Это же краска — не кислота. — Доверишь мне своё тело? — почти с вызовом уточнил тот, глядя снизу вверх. — Спрашиваешь.

***

Когда на столе в мастерской стояло всё необходимое, Гон схватился за ворот собственной футболки и потянул вверх. За фигуру ему никогда не было неловко или стыдно — он много тренировался и действительно был чем-то похож на спортсмена. Это замечательное чувство, когда ты не сомневаешься в собственной привлекательности, и Хисока только подливал масла в огонь своим голодным взглядом. Когда тот коснулся пресса Гона, он едва сдержал желание прогнуться в спине, поставиться под руку. Пальцы поднялись выше, огладили грудь и плечи, прошлись по рукам. Хисока быстро сжал ладони Гона, а затем так же быстро — отпустил. — Как я и думал. Прекрасный холст. Гон едва поборол позорную реакцию организма, потому что тяжелое дыхание после лёгкого касания — совсем не презентабельно. Но такая похвала била по самым уязвимым точкам и сдерживать дрожь было практически невозможно. Поэтому Гон молчал. Молчал и прятал трясущийся голос глубоко в глотке. Они ещё не начали, но Гон понял, чего именно боялся. Не возможных вредных свойств краски — Хисока бы не купил что-то некачественное, — а то, что ему могут понравиться его прикосновения. Хисока снял собственную футболку, приправляя это действие спешным: «Чтобы не запачкаться», — и взял в руку кисть. Совсем тонкую, похожую на те, которые используют в наборах для рисования по номерам. — У меня есть просьба: озвучивай всё, что ты чувствуешь. Хочу знать, каково это. Гон кивнул — Хисока взял чистую, возможно новую, палитру. Она отличалась от остальных, на ней были углубления для отдельных цветов, как на тех, что обычно покупают детям. Скорее всего, он сделал это не столько для смешивания цветов, сколько для сохранения содержимого баночек в первозданном виде. Он макнул кисть в зелёный цвет и провёл тонкую ровную линию на шее подобно ожерелью, чокеру или, не дай боже, ошейнику. Его лицо было сосредоточенным и серьёзным. Гон хотел просто расслабиться и полностью отдаться новым необычным ощущениям, но вспомнил о просьбе Хисоки и заговорил. — Как будто обратная сторона лезвия, — рука Моро на секунду замерла, а сам от медленно выдохнул где-то в области ключиц. — Тонкое, но не режет, совсем не больно. Мне нравится. Хисока довёл линию до конца, промыл кисть и аккуратно протёр её о специально подготовленную для этого тряпочку. Жёлтым цветом он продолжил начатое. Судя по движениям, на шее то тут, то там появлялись цветы. Головой шевелить было нельзя, поэтому Гон, дабы не испортить работу, цеплялся глазами за разводы на стенах. Лицо Хисоки было непозволительно близко к месту, в котором он рисовал, что плохо отразилось на фантазии Фрикса. Короткие касания кисти были чем-то похожи на влажные поцелуи, только без характерного звука. Гон, неспособный посмотреть и убедиться в обратном, начал активнее искать, чем себя отвлечь. Спустя ещё несколько отрывистых линий, Хисока довольно хмыкнул и отстранился. Он поменял кисть на ту, что была немного больше и набрал на неё красный цвет. Действия были настолько спокойными и будничными, а лицо — сосредоточенным, что Гону даже стало на секунду обидно от того, что такие необычные эмоции испытывает только он. А Хисоку, кажется, действительно интересовал только новый опыт. Плавной линией он начал выводить спирали на груди и Гон невольно задержал дыхание. Судя по всему, это будет не целостной картиной, а обычным набором разных никак не связанных между собой узоров. Спиральки-бабочки-цветочки и ничего больше. Второе фатальное разочарование за последнюю минуту. Кисть продолжила создавать на теле узоры и задела сосок. Из горла вырвалось короткое тихое мычание. — Это... это щекотно, — произнёс Гон, Хисока снова остановился, вслушиваясь в слова. Внимание льстило, если Моро так хочется впитать каждое его слово, Фрикс продолжит говорить. — Кисть мокрая, немного похожа на язык, только она холодн... — Да, а язык тёплый, — невозмутимо сказал Хисока и лизнул второй, чистый сосок. — Расслабься, пожалуйста, а то рисунок сбивается из-за движений мышц. Необязательно задерживать дыхание. Если ощущения приятные, нет ничего плохого в стонах. И Гон расслабился. Оба задышали чаще. Он слышал, чувствовал это кожей и сам не заметил, как воздух в лёгких стал меняться с завидной регулярностью. Это похоже на одышку — поверхностные, но быстрые вдохи. Кисть начала спускаться ниже, к плоскому животу, под которым невольно всё равно напрягались мышцы пресса. Было немного страшно. Непонятно, от чего, но опасения эта неизвестность только усиливала. Хисока выпрямился и сделал шаг назад. — Ладно, давай продолжим, — тихо произнёс он, не отрывая взгляда от своего творения, словно заворожённый. Хисока положил палитру и кисти на стол и взял в руки баночку с жёлтым цветом. Тихо, что было вообще ему не характерно, он обошёл Гона со спины и провёл ладонью по лопаткам. Молчание прервало очень пошлое хлюпанье — Хисока обмакнул палец в краске и провёл сверху вниз по позвоночнику. Гон всхлипнул от неожиданного холода и выгнулся так, будто это могло запоздало помочь ему увернуться от краски. — Вау, а ты гибкий, — усмехнулся тот и продолжил рисовать на спине пальцами. Контраст тепла кожи и холода краски сделал тело в разы чувствительнее. Жар ладони в жалких сантиметрах от него обновлял ощущения от уже привычного рисования, по спине побежали мурашки. Мышцы начало бить мелкими судорогами. Гон старательно их сдерживал, чтобы ничего не мешало процессу. В шее неприятно потянуло, Фрикс стерпел, но как результат — заныл сустав в плече. А это игнорировать он не мог, до безумия хотелось им пошевелить. Пришлось оторвать творца от работы. — Подожди, у меня плечо затекло, — Хисока послушно замер, и Фрикс поспешил аккуратно им пошевелить. Было страшно испортить рисунок, Гон прекрасно понимал, как работа может смазаться и как наверняка она прямо сейчас оживает на его теле. Главное — не испортить движением лопатки то, что уже успел изобразить Хисока. Долгожданный приятный хруст успокоил его и позволил вернуться в нормальное положение. В этот раз Гон был готов к прохладной краске. Но краски он не почувствовал, только ладони, быстро пробежавшиеся по талии, и жар чужого тела, плотно прижимающегося к собственному. Пальцы Хисоки были всё ещё в краске, они оставляли следы поверх уже высохших спиралей. Хисока не отрывал руки, гладил, мял и ощупывал, вёл вверх, плотнее жался. — Ты чего, рисунок же испортится, — перепугался Гон, но Хисока не слушал, лишь прижимал его ближе к себе, словно ребёнок любимую плюшевую игрушку, давил широкими ладонями на грудь. — К чёрту, — выдохнул Моро и поцеловал пока ещё чистое плечо рядом с нарисованным венком с цветами. — Тебе это всё не нужно. Это лишнее, поверь. — Это не лишнее, — Гон вяло протестовал, но на самом деле объятия ему нравились куда больше того молчаливого процесса. Он загривком чувствовал, как Хисока отрицательно вертел головой. — А как же искусство? — Ты моё искусство. Называть тебя просто холстом было оскорблением, — Моро развернул его за плечи. Теперь Гон увидел его дёргающиеся зрачки напротив, как у помешанного; возможно поэтому тот старался избегать прямого зрительного контакта и прятал глаза. — Ты... ты готовый шедевр, понимаешь? — Это не так, — тихо смущался от сказанного Фрикс, — давай продолжим. — Твоё тело — шедевр архитектуры. Ты сам — искусство, ты это создал, — не унимался Хисока, продолжая оглаживать его тело, стирать носом капли пота с висков. Гон вцепился в плечи Моро, и тот замер, снова посмотрел в глаза. Фрикс вобрал в лёгкие побольше воздуха — наверное, для уверенности, он и сам не до конца понимал, — обхватил лицо Хисоки руками и прижался своими губами к его. Да, само понятие неловкости между ними сегодня пропадёт, и если и есть в их отношениях чёткая грань, которая поменяет им статус с друзей на любовников, то прямо сейчас они подошли к ней вплотную. На подбородке и щеке Хисоки остались следы краски, и Гон не мог оторвать от этого взгляд. Он прошёлся глазами ниже, по торсу, такому же грязному и перепачканному, как он сам, грудь тяжело вздымалась в такт дыханию. — Спрошу ещё раз, — почти прошептал Хисока. — Ты доверишь мне своё тело? — Глупый вопрос. Хисока запустил пальцы ему в волосы и оттянул вниз так, что у Гона сам собой открылся рот. Моро целовал грязно, просто вылизывал губы, сплетался языком с жалкой попыткой хоть как-то ответить. О, да, Хисока любил власть, сейчас это ощущалось как никогда остро. Не было никаких других мыслей, когда болезненно стонали от напряжения шейные позвонки, когда влажный язык подходил к кадыку. Он припечатал мокрый след над рисунком и отпустил руку; Гон не поднимал головы, надеясь на продолжение ласки. — Стой, может... — выдохнул Хисока на самое ухо. — Может пойдем в более подходящее место? — Пошли, — как зачарованный ответил Гон. — Тогда поехали, — он слегка наклонился и подхватил Фрикса под бёдра, безмолвно пригласил обнять себя ногами. Неизвестно, как они оба не упали с лестницы, учитывая с каким восторгом Гон зацеловывал его челюсть, шею, лицо. Словно дорвался, словно съесть Моро целиком — было его единственным желанием. Он руками сминал лицо, гладил шею и чувствовал, что с губ никак не сходила глупая улыбка. Они целовались иногда, да, но на этот раз это нечто большее, как ступень к чему-то запретному. И ничего плохого в мыслях по этому поводу нет — Гон разрешил себе получить удовольствие, разрешил Хисоке вести. Это не любовь. Сейчас нет. Это чистое вожделение, желание присвоить другого себе. Акт воровства, но не безграничного доверия. Пока нет. Они оба ведомы жгучим стремлением обладать. Не человеком, его телом. Так грязно и порочно, совсем ничего общего с романтикой. Пошлость ради пошлости, за которую должно быть стыдно, которая ощущается, как разовый перепихон. Только когда его бросили спиной на мягкий пружинящий матрас, Гон понял, что мечтал об этом всю жизнь. Надо взять на заметку, что с ракурса принимающего партнёра такой жест выглядит в разы сексуальнее. Особенный кайф он ловил от того, что буквально видел тяжёлое его дыхание, чувствовал вкус возбуждения на языке. Звучит, как бред сумасшедшего, но именно так это и ощущалось. Хисока навис над Гоном, смотрел жадно. Фрикс поднялся на локтях, потянулся навстречу. Всё, чего хотелось — быть рядом, стонать в поцелуй, не столько от физических взаимодействий, сколько от душевной близости. Хисока был жадным, и это чувство в воздухе обволакивало сильнее, чем руки, оно стимулировало эрогенные зоны души, заставляло самозабвенно выгибаться, подставляться под эту жадность. Моро втиснул колено между ног Гона, добавляя поводов забыть собственное имя. Он надавил на пах — Фрикс упал на лопатки. Ближе, больше, ему нужно было больше. Он обхватил спину Хисоки руками, прижимая к себе, одной ногой помог придавить таз сверху. Так Гон уронил того на себя. Он лежал и чувствовал, как совсем рядом пульсирует член Хисоки, спрятанный одеждой. — Боишься? — Моро зарылся лицом в основание шеи, самодовольно продолжил покрывать кожу поцелуями. — Прицениваюсь, — ответил Гон и на пробу потёрся бедром о чужой стояк, буквально выбивая из Хисоки новые звуки. — И много ты таким способом поймёшь? — Ты возбуждён. — Были какие-то сомнения? Знаешь, твой метод исследования моего члена не особо эффективный. — Могу ещё так сделать, — он опасно усмехнулся, спустил с Хисоки ногу и скользнул ладонью ему в штаны. Несколько раз медленно провёл по всей длине. Моро был вынужден сдавленно простонать ему в шею, — Ладно, кажется, он чуть больше, чем мой. — Либо ты пиздецки уверенный в себе, либо не девственник. — Ну знаешь, с мужчинами я ни разу не был, поэтому можно сказать, что перв... Ах, — Хисока в долгу не остался, обхватил пальцами член Гона, надавил на головку и рьяно начал надрачивать. — Один-один, дорогой. Звуки в комнате смешались, Гон перестал понимать, где чей стон. Они смотрели друг другу в глаза, сами создавали неловкую ситуацию и сами преодолевали эту неловкость. Хотелось проявить себя лучше, заставить лицо Хисоки исказиться в удовольствии, рукой довести до оргазма, но снизу это сделать было не так-то просто. Не было никакой опоры, приходилось неудобно выворачивать руку, да ещё и тело слабо слушалось. Видимо, и этот раунд придётся уступить. — Хисока... Хис-сока, слишком, я сейчас... — сдался Гон и вцепился свободной рукой в плечо рядом. Он был готов сквозь землю провалиться из-за того, как быстро Моро удалось подвести его к грани. Если так пойдёт дальше, у него не хватит сил добраться до основного действия. — Кончай на здоровье. Пальцы на ногах поджались, сердце зашлось в бешеном ритме — Гон запачкал свой живот спермой. Хисока поцеловал его зажмуренные глаза и вывел пальцем липкий узор на торсе. Рисовал на его теле, но Фрикс и не думал возражать — в этом было что-то по-хисоковски возбуждающе. Краска на груди и животе, как думал Гон, должна была скататься в неприятную крошку из-за влаги, как это всегда бывает после цирковых шатров, но этого не произошло. Матовая поверхность никак не реагировала на такую наглость, что ещё раз доказало качество грима. Хисока стянул с Гона мешающие брюки вместе с боксерами; палец со спермой вместо смазки толкнулся внутрь. Моро свободно двинул им, ощупал стенки, затем замер и резко изменился в лице. — Ты... — удивлённо глянул он на Гона с ноткой недоверия, неверия, подозрения или как он ещё мог выразить сомнения в собственных догадках. — Да-да, я подготовился. Давай без лишних вопросов просто согласимся, что я молодец, — он спокойно выдохнул и закинул ногу Хисоке на плечо. Было просто необходимо продолжить, он бы не выдержал, если пришлось бы прерваться. Сейчас, под удивлённым взглядом Моро, не ожидавшего от Гона такой наглости, он чувствовал себя как никогда грязным и порочным. Это было прекрасное ощущение, хотелось больше, хотелось удовлетворить всех своих внутренних демонов, вести себя настолько развязно, насколько это вообще возможно, чтобы завтра за это было не просто стыдно, чтобы хотелось провалиться под землю от одних воспоминаний. — Ты умница, Гон, — Хисока поцеловал его лодыжку, — умница. Моро попытался добавить второй, но он пошёл гораздо труднее, ему пришлось доставать смазку из тумбочки. В отсутствие телесного контакта ситуация ощущается до жути неловкой. Когда помимо всего прочего есть касания, ты не чувствуешь себя полностью обнажённым. Но когда Хисока не закрывал Гона собой от остального мира, он казался себе абсолютно беспомощным. Прохладная смазка, которую торопливый Моро даже не удосужился погреть в руках, помогла продолжить. Хисока разрабатывал проход настолько аккуратно, что создавалось впечатление, будто из этого состояла его повседневная рутина. Гон благодарно обводил руками контур чужой груди напротив и тяжело дышал. Смотрел на жёлтые разводы краски, чувствовал её мягкость на пальцах и не мог перестать наслаждаться видом. У него самого на спине точно такие же узоры, Хисока будто стал зеркалом. Не терпелось втянуть его в ещё один поцелуй, настолько сумбурный и смазанный, что больше был похож на беспрерывный поток отдельных касаний. — Гон... Я так хочу тебя трахнуть, так хочу, — простонал о прямо в губы и нетерпеливо вытащил пальцы. Хисока спешно надел презерватив, выдавил порцию смазки на ладонь. Теперь уже не поленился её разогреть — будет обидно, если вся подготовка пойдёт коту под хвост от одних рефлексов. Гон должен быть расслаблен, а неожиданный холод заставит его напрячься и тогда они снова не дойдут до главного. И Хисока делал всё настолько правильно, что раскрыться для него хотелось только сильнее. Особенно если смотреть, как он с наслаждением разводит ягодицы в стороны, медленно, словно пытает, начинает втискиваться. Гон не мог перестать смотреть. Охота было выть от того, насколько это стыдно выглядело, но возбуждение накатывало только больше. Это была странная, но вполне прямая зависимость — чем позорнее он себя чувствовал, тем больше хотелось. Член медленно толкнулся глубже — Гон втянул воздух через зубы, не выдержал и запрокинул голову. Он чувствовал себя таким противным и ему так это нравилось. Тошнотой в животе снова дали о себе знать дурацкие бабочки, видимо, им не нравилась идея скорого вторжения на их территорию. Хисока подался чуть назад и глухо вбился глубже, чем в прошлый раз, и так раз за разом. Движения этих самых бабочек сейчас были похожи на его толчки. Они стали тяжелее, но свободнее, начали не легко порхать, а размашисто хлопать крыльями, с оттяжкой; ударная волна от их крыльев могла бы пойти на многие километры. Самое сложное осталось позади. Оба взмокшие и перепачканные пыхтели, словно соревновались в том, кто выдышит больше кислорода. Несколько пробных толчков, вялое «Хисока», сорвавшееся с губ и много, очень много пота. Темп постепенно стал нарастать, жгучие ощущения внутри и тяжесть в тазу казались слишком правильными. Было похоже на поездку на американских горках, когда внутренности выворачивает на резких поворотах, а ты отчаянно хочешь ещё. Гон устал комкать пальцами покрывало, устал сдерживать голос в тот момент, когда член внутри попал по простате. Он громко простонал и безвольно раскинул руки по бокам — абсолютная капитуляция. Хотелось говорить, бормотать, умолять, нести абсолютно бессвязный бред, чтобы воздух, выбиваемый из лёгких состоял не только из стонов и скулежа. — Ты... Мхм, Хисока, там... Там так хорошо, когда ты... когда ты внутри. — Гон, — ускорялся Моро и сам уже не сдерживался. Он переплёл свои пальцы с пальцами Фрикса и сжал их вместе с простынёй, — ох, Гон, ты должен говорить. Мне так нужен твой умоляющий голос. — Я хочу кончить, — послушно лепетал он, — пока ты, хах, пока ты во мне, — из горла вырвался высокий стон, переходящий в крик. Гон выгнулся и сильнее дёрнул бёдрами навстречу. — Так! Сделай так ещё раз, Хис-хисока! Все сознательные мысли вмиг испарились, оставляя одно единственное желание — поскорее кончить. Гон не мог перестать думать о том, насколько это порнографично: атмосфера спальни и два тела, покрытых краской, спермой, потом и возбуждением. Хисока перехватил обе руки над головой Гона и освободившейся пережал его член у основания. Горячее хрипение пронеслось над ухом угрожающе: — Мы кончим только вместе. Организм Гона был к такому не готов, он ритмично сдавливал собой Хисоку, но излиться не мог. Оргазм придавил лёгкие, стоны перешли в попытки выдохнуть, было жарко, было больно в груди. Но самое паршивое — Хисока продолжал двигаться, не взирая на повышенную теперь чувствительность своего партнёра. Ох, он был до чёртиков жесток. — Хва-тит, стой, ст-той, я не смогу больше, Хисока, слишком, ах, Хис-сока! — на глазах Гона выступили слёзы, член был всё ещё напряжён, внутренности горели и более чем сильно реагировали на грубую ласку. Он начал вырываться и извиваться в тщетной попытке хоть как-то заставить Моро остановиться. Кажется, он сорвал голос своими криками. И, кажется, он снова возбудился. — Ещё немного, Гон, сейчас отпущу. Хисока размашисто вошёл и отпустил руки. Они оба кончили, Гон чувствовал, как пульсировал внутри член, как дёргался его собственный, извергая все накатившие эмоции. Моро чуть отстранился и ещё раз вколотился. Оба болезненно простонали, и тот окончательно рухнул на Гона сверху. Пока Фрикс не отключился, его снова вовлекли в поцелуй, но отвечать на него не было сил. После таких марафонов ему будет очень тяжело получать удовольствие с другими людьми.