Бог устал нас любить

      Если бы меня попросили в двух словах описать мою мать, я бы ограничился одним — благодетель. И согласитесь, кроме этого слова, вам больше не понадобится ничего, чтобы представить милую женщину, которая добра к своему сыну настолько, что он считает ее не просто ангелом, посланным на землю для искупления грехов, не просто святым человеком, до которого реальным священникам, как демонам до небес.       Нет, моя мать была самой настоящей Богиней. Той самой, которой ты можешь исповедоваться, какой бы страшный грех не совершил. Той самой, чей святой лик видишь, когда она целует тебя в лоб перед сном.       Знаете, что самое забавное?       Я даже не помню, как она выглядит. Ее образ до сих пор приходит ко мне в памяти размытым светлым пятном, которое склоняется надо мной и гладит по волосам.       Но иногда, до сих пор, я слышу ее голос.       Она говорила:       Кроули, люди заслуживают спасения.       Кроули, нужно быть добрее к людям, потому что в этом мире столько несчастных, не нужно делать им еще хуже.       Будь милосерднее, Кроули, говорила она.       Пока не покинула эту грешную землю, наверняка отправившись в рай, я в этом более чем уверен.       Зато отец мой был истинным Дьяволом.       Самим Сатаной.       Проклятым пьяницей, который однажды разбил о мою голову пивную бутылку. Я понятия не имею, всегда он был таким, или стал после смерти матери.       Я не помню.       Когда в голову постоянно прилетает что-то металлическое или стеклянное, это отбивает все воспоминания о детстве, оставляя в памяти лишь светлое пятно, склоняющееся над кроваткой и шепчущее: я люблю тебя, Кроули.       Мой отец говорил мне:       Ты ничего не стоишь в этой жизни. Ты никто, пока не заслужил быть кем-то. Ты маленький засранец, которому не место здесь, потому что за все в этом мире нужно платить, а у тебя нет ничего, что ты мог бы отдать. Только твоя душа, да и та — никому не нужна.       Я любил их обоих.       Даже отца, из-за ударов которого у меня появилась эта чувствительность к свету, и я просто жить не могу без темных очков, отпугивающих миленьких девушек, которых хочется позвать на свидание.       Все мы — несчастные люди и, делая больно другим, лишь пытаемся компенсировать этим собственную боль.       Все в этом мире заслуживают хотя бы капельку любви и спасения, которого не дождаться ни с небес, ни даже из рук Сатаны, взамен на собственную душу.       Потому что, как и говорил мой отец — твоя душа просто никому не нужна. Даже Дьяволу она ни к чему.       Допустим, я не против.       Оставлю ее при себе.       Просто дело в том, что я считаю, все заслуживают помощи. Что этот чертов мир нужно спасти, даже если он будет на грани апокалипсиса. Он все равно не настолько плох. Да и люди тоже… еще недостаточно прогнили, чтобы не заслужить спасения.       Так думал я, поступая в академию.       Так думал я, приезжая в Лондон, чтобы хоть что-то изменить. Принести в мир хоть немного света и добра. Как того когда-то хотела моя мать.       Я просто был наивным ребенком, который позволил себе мечтать. Ведь каждый хочет той жизни, что придумана в его светлых фантазиях. Ну… может, даже чуточку лучше.       Чушь, никому это на самом деле не нужно.       Это я понял, когда люди Гавриила в первый раз зажали меня в переулке и едва не сломали мне ребра.       Но беда в том, что мне мало разбитого носа и вырванных зубов. Мало предупреждений Хастура и ладони Гавриила, которую он положил мне на плечо у себя в казино, предупреждая.       Плевать мне на все это. Плевать на то, что нужно подчиняться, что Гавриила просто нельзя сбросить с того пьедестала, на который он взобрался.       Я жил с мыслью, что нельзя подчиняться. С тем, что есть такая мелочь, как справедливость, а зло должно падать в глубокую адскую бездну.       И этого не изменить.       Поэтому прямо сейчас я сижу в какой-то потертой квартире, в которую меня приволокли несколько часов назад, привязанный к стулу. Чувствую, как кровь, текущая из носа, заливает рот, и не вижу левым глазом, потому что стекло на очках разбилось и расползлось трещинами.       Именно поэтому трое людей Гавриила стоят надо мной и со смехом болтают. Они устали избивать меня и решили отдохнуть, пока я корчусь на стуле.       Потому что у меня высокий болевой порог, и меня тяжело вырубить. Я только сейчас начал чувствовать, как тянет и ноет что-то внутри. Не уверен, нет ли у меня внутреннего кровотечения. Если я все-таки выживу сегодня, стоит, наверное, съездить в больницу.       Спасибо Сатане из детства. Он всегда говорил, что его уроки пригодятся мне в будущем.       Да, я не послушал Хастура. Да, я лучше сдохну.       Но не буду подчиняться Гавриилу.       Я приехал сюда не ради того, чтобы стать очередной игрушкой в руках этого человека в сером костюме. Не для того, чтобы каждый раз молча закрывать глаза на трупы на детских площадках.       Не для того, чтобы просто стоять на коленях перед человеком, который отчего-то возомнил себя Богом.       Если я не остановлю этого человека. То хотя бы умру, попытавшись.       Может быть я и склонился. Но не сломался.       Во всяком случае до конца…       И когда я уже думаю, что придется отдать свою никчемную душу Дьяволу, и, возможно, он даст мне увидеть мою мать, прежде чем заберет в ад. Когда один из этих людей перезаряжает пистолет, по прикладу которого до сих пор стекает моя кровь, для того, очевидно, чтобы пустить мне пулю между глаз.       Когда ты стоишь на коленях перед лицом собственной смерти, иногда остается только молиться. Просить о том, чтобы тебе послали искупление. Спасение.       Только я уже давно забыл любые слова. Как там нужно правильно? Как звучат эти заученные бездушные слова?..       В этот самый момент дверь комнаты, в которой мы находимся, открывается, и входит он.       Азирафель.       Ангел, мать его, Господень.       Заходит и закрывает дверь ногой. С этой нечеловеческой улыбкой на лице, от которой меня передергивает больше, чем от людей вокруг. Любой из их ударов — ничто, в сравнении с этой улыбкой и голубыми глазами, которые внимательно разглядывают меня.       Этот парень в светлом пальто, накинутом поверх все того же светлого костюма, буквально раздевает меня взглядом, в то время как мои запястья привязаны к стулу, а рот заполнен кровью.       — Какого черта ты здесь делаешь, Ангел? — спрашивает один из людей Гавриила, и Азирафель, наконец, отводит от меня взгляд.       Знаете, почему его называют Ангелом?       Нет, не потому что он спасает людей, не потому что благосклонно оставляет их в живых. Не потому что носит светлую одежду, и не потому даже, что весь светится, когда улыбается.       Просто на его первом нашумевшем деле человек, которого он столкнул с балкона оперного театра, зацепился за красную штору, но не долетел до пола. А так и остался висеть на порванной ткани, обвившей его с обеих сторон. Только он вскрыл этому человеку горло, и тот умер, истекая кровью, пока до него успели добраться.       Какой-то из журналистов, умудрившийся запечатлеть это, так и написал, что этот мертвый бедняга — ангел, упавший с небес.       Фото и в самом деле было зрелищным.       Не считая, что человек на нем был мертв.       Это прозвище так и закрепилось за неизвестным, продолжающим убивать людей, которые, как вскоре выяснилось по неофициальным источникам, были неугодны Гавриилу.       Этого Ангела хотела заполучить вся полиция, но были недоступны ни его отпечатки, ни какие-либо другие вещдоки. И его симпатичная мордашка ни разу не засветилась на камерах.       Я был наслышан. Мы все были о нем наслышаны. Об этом анонимно-известном гении, который дурит полицию, едва ли не заигрывая с ней. Он мог находиться на месте преступления ровно до того момента, как там не появлялись детективы, а потом скрывался так неожиданно, будто проваливался сквозь землю. Исчезал по щелчку пальцев. И никакие погони не помогали его достать.       Самое интересное, что никто даже не мог стопроцентно сказать — что этого человека убил тот самый Ангел. Потому что это мог быть кто угодно. Ангел не оставлял следов, не имел характерного почерка. Просто… существовал на уровне какой-то неправдоподобной сказки.       Этакое оправдание некомпетентности полиции. Мы не можем найти убийцу, должно быть, этого человека убил Ангел. Мы его все равно не отыщем, так давайте пойдем и покурим, рабочий день уже окончен.       В какой-то момент я даже засомневался, а существует ли он на самом деле. Не обычная ли это байка, чтобы оправдывать лень и пугать народ.       Пока Хастур не указал на Азирафеля, сказав, что это и есть тот самый Ангел.       Разумеется, в тот момент меня пробрал страх. Конечно, я поверил Хастуру. Он мудак, но не идиот. К тому же, мой напарник уже давно работает на Гавриила, и в курсе слишком многих вещей, о которых не знают остальные. Это я такой счастливчик, что мне доводится это узнавать. Он решил честно рассказать, во что я вляпался.       Этот человек несколько лет убивает людей и мучает полицию. И это он сидел напротив, улыбаясь мне, раздевая взглядом и томно растягивая мое имя. А я проиграл ему какую-то услугу.       Тот самый Ангел мог попросить у меня что угодно. И я не думаю, что он так просто об этом забыл.       И это он, Ангел, Азирафель, сейчас стоит надо мной, связанным и захлебывающимся кровью, глядя так завороженно и довольно, улыбаясь во весь рот и подходя медленным шагом.       Будто и нет за моей спиной трех людей и тени человека в сером костюме, который так сильно жаждет моей смерти.       Было бы даже неплохо сдохнуть прямо сейчас. И не играть во все эти игры, в которые меня ввязал Хастур тем, что сам в свое время не стал сопротивляться Гавриилу.       — Проблема в том, — говорит Азирафель, бросая на меня заинтересованный взгляд, а потом вновь возвращаясь к своим коллегам, — что вы плохо работаете, и Гавриил этим недоволен.       И он достает из кармана пальто, такого светлого, что я не понимаю, как на нем вообще не скапливается грязь, пистолет.       — А может, Гавриил недоволен, потому что ты плохо его удовлетворяешь? — один из них гадко хмыкает, а двое других поддерживают этот смех.       Азирафель усмехается. Уголки его губ нервно поднимаются, и он весь как-то странно вздрагивает, а потом достает из другого кармана пули.       — Да, может и поэтому, — отвечает он и наклоняет голову набок, — думаешь, мне стоит лучше стараться? Может, у тебя есть опыт, которым ты хочешь поделиться?       Его вопрос приводит их в замешательство. Они переглядываются, глядя неуверенно и испуганно.       Но Азирафель больше не смотрит на них. Он подходит ко мне.       Черт возьми, у меня сердце начинает быстрее биться. Не от пистолета в руках. Не от людей с кровавыми кастетами на пальцах.       От его взгляда.       Увидеть перед смертью нечто прекрасное — намного лучше, чем просто сдохнуть в одиночестве.       — Ты действительно принес Гавриилу много проблем, Кроули, — говорит Азирафель, вновь соблазнительно растягивая мое имя, — ты очень непонятливый. Искать доказательства, пытаться подставлять его людей…       Его пальцы ловко вставляют в пистолет один патрон.       — Увы, ни одно из предупреждений так и не дало тебе понять, что не стоит переходить ему дорогу, — продолжает он, делая ко мне еще один шаг и вставляя вторую пулю. — Это грустно, знаешь, когда люди не понимают того, что им говорят. Ведь на тщательные объяснения приходится тратить личное время.       Чертова улыбка так и не сползает с его лица. Он вставляет барабан обратно с неприятным щелчком и театрально разводит руки в стороны.       — Мне, правда, очень жаль, — выдыхает Азирафель, наставляя на меня пистолет.       Я закрываю глаза. А затем слышу выстрел.       Потом еще один. И еще.       Прошу, скажи мне, что этот страшный сон, который кто-то по ошибке назвал жизнью, наконец, закончился?       Но я открываю глаза, потому что не чувствую ни боли, ни того, что в меня вошла пуля. Ничего из этого.       Вижу на полу тех самых людей, которые били меня последние два часа, мертвых, с недоумением глядящих в потолок, с пулями между глаз.       Азирафель небрежно кладет пистолет в карман и делает пару шагов ко мне.       — Ну вот мы и остались одни, — говорит он, и я вздрагиваю.       Потому что остаться с ним наедине, будучи привязанным к стулу — еще страшнее, чем быть убитым какими-то там парнями Гавриила. Ведь они бы просто застрелили меня и все. А от этого Ангела я не знаю, чего ожидать. Может, он вскроет мне горло, а может, столкнет из окна.       Или о чем еще может говорить его настолько заинтересованный и странный взгляд?       Азирафель подходит ближе и опускается на корточки, разглядывая меня почти с детским интересом.       Совсем рядом. Я даже могу пнуть его, если захочу. Очевидно, что он не боится этого. А может, напрашивается.       Его не разберешь.       — А то нам с тобой постоянно мешают, — продолжает он довольным голосом, — сперва твой слишком впечатлительный друг прервал нашу беседу на самом интересном месте. Что говорить об этих парнях, которые не дали бы нам поговорить, верно?       — Чего ты хочешь от меня, Ангел?       А зачем тянуть? Пусть этот психопат убьет меня сразу, чем будет играть в два раза дольше, чем эти парни.       Азирафель морщится.       Его прекрасное личико перекашивается, на нем появляются складки, и я замечаю на его коже тоналку. Азирафель так близко, что, приглядевшись, я вижу, что так тщательно скрывает эта самая тоналка. Большой синяк под глазом, который он замазал настолько идеально, что, если бы не приблизился, я бы этого не заметил.       И он, наконец-то, не кажется настолько самодовольным.       — Не называй меня так, — холодно говорит Азирафель и поднимает взгляд. И теперь в этих голубых глазах такая серьезность, что я невольно сглатываю. Он слишком близко. Может вцепиться в глотку, если захочет. — Репортер был идиотом. Это была непредвиденная случайность. И глупая кличка прицепилась в добавок к этому…       Он недовольно обводит себя рукой.       Комплексует? С таким-то красивым лицом?       — Я буду называть тебя, как хочу, — говорю я, опуская голову и глядя ему прямо в глаза.       Азирафель моргает, а потом снова расплывается в улыбке.       — Ты смелый, — говорит он с одобрением, — ты действительно хорошенько потрепал нервы Гавриилу. В последние три месяца я только о тебе и слышу. Кроули, Кроули, Кро-оули…       Азирафель поднимается, небрежно одергивает пальто и достает из кармана нож. Нажимает на кнопку, и тонкое лезвие вылезает с тихим щелчком.       А после делает шаг и упирается коленкой в стул между моих ног и нависает надо мной. Вблизи он не такой маленький, каким казался рядом с Гавриилом.       Я поднимаю голову, снова глядя на него. А что еще остается, если ты привязан к стулу рядом с опасным убийцей, который только что застрелил собственных же людей?       Когда Ангел садится к тебе на колени, в то время как руки связаны, остается только внимать всему, что он скажет, перед собственной смертью.       — Знаешь, — говорит Азирафель и нервно усмехается, приставляя нож к моему лицу, — это очень забавно, постоянно слышать имя человека, с которым ты даже не знаком.       Холодное лезвие скользит по коже, и он забирается им прямо под дужку очков.       — Поэтому я уже давно разузнал о тебе все, Кроули, — и он вновь сладко и томно шепчет мое имя.       Он не Ангел. Он истинный Дьявол.       Потому что от этого шепота мне становится дурно, а сердце начинает стучать еще быстрее, если это вообще возможно. Потому что он поддевает ножом мои очки, снимает их с лица, и яркий свет бьет мне в глаза.       Каждый раз, когда это происходит, чувствую себя каким-то монстром, ведь только монстры из детских сказок боятся солнечного света.       Я жмурюсь, теряя Ангела из виду, погружаясь во мрак, в то время как всего в десятке сантиметров от меня этот тип с ножом в руках, с пистолетом в кармане, а еще, кажется, с личной неприязнью ко мне.       — И ты очень интересная личность, Кроули, — продолжает Азирафель, и я чувствую, как его ладонь ложится на мою щеку, а пальцы мягко разглаживают морщины вокруг глаз, заставляя расслабиться. — Открой глаза.       — Верни мне очки, — говорю я, в надежде, что он хотя бы не собирается выколоть мне глаза этим ножом.       Мои очки — моя защита. От всего. От мира, от света. От чужих взглядов. Даже рядом с этим парнем они давали мне мнимую иллюзию безопасности. И теперь не осталось даже их.       Он забрал последнее, что у меня было.       — Нет, — отвечает Азирафель.       Я тяжело вздыхаю, вздрагивая на стуле, стискиваю пальцами подлокотники и откидываю голову, в надежде скинуть его руку с лица, но не получается. Азирафель держит слишком крепко. И так грамотно поставил ногу, что я теперь даже пнуть его не могу.       — Отпусти, — говорю я, понимая, что совсем беззащитен, — или убей, наконец.       Все в порядке, дорогой, ничего страшного. Это вполне нормально, что все мы иногда немного умираем.       Самое главное принять этот факт в первый раз. А потом это становится рутиной, и ты начинаешь относиться к этому спокойно.       Слышу, как он ухмыляется.       — А как же этап с «я сделаю, все, что ты хочешь, только оставь в живых»? — спрашивает Азирафель наигранно расстроенно и мягко поглаживает мою щеку большим пальцем.       — Обойдешься. Убивай. Или слезь с меня уже.       Азирафель усмехается, и его рука исчезает с моей щеки. А после этого его пальцы сжимают волосы у меня на затылке, и он оттягивает мою голову назад.       — Открой глаза, — повторяет он. Намного холоднее чем все, что он говорил до этого. Вероятно, терпение — не его черта.       Я даже не помню, когда на самом деле видел солнце в последний раз. Я давно уже от него отвернулся, потому что помню, что где-то там, в небесах, есть кто-то кто игнорирует любые просьбы.       В следующий миг я чувствую, как лезвие ножа быстро и ровно проходится по щеке, вспарывая кожу. Всего секунда, в которую я даже не сразу понимаю, что нужно ощущать, и уже после обжигающая боль появляется, расходясь до самого мозга. Кровь стекает вниз, а я рвано выдыхаю.       Не сказать, что я не ожидал этого. Наоборот, именно подобного от него я и ждал. Но все равно этот жест застал меня врасплох.       Я широко открываю глаза, видя его невероятный взгляд, почти что голодный, как у дикого зверя. Стоит мне сфокусироваться на его лице, как он закусывает нижнюю губу, медленно моргая.       — Ох, какой ты красивый! — выдыхает Азирафель с восторгом, бегая взглядом по моему лицу. От одного глаза к другому. Так, будто это не он только что полоснул меня ножом по щеке. Не по его вине сейчас кровь сочилась до самого горла, капая мне на воротник. — В следующий раз, когда я попрошу, нужно будет делать все сразу.       У меня дрожь проходит по телу от этих слов. У него все еще нож зажат в руках, но я все равно не могу оторвать взгляд от его лица.       Что говорить об эмоциях. Я уже очень давно не чувствую их. Они притупились каким-то странным образом, и я даже не понял в какой момент это произошло.       Это как с наркотической и алкогольной зависимостью. Рецепторы привыкают, становятся недостаточно чувствительными, и, чтобы получить свой кайф, дозу с каждым разом приходится повышать, чтобы почувствовать.       Вот и с эмоциями у меня также. Я уже не знаю, что предпринять, чтобы почувствовать не просто позитивные эмоции, а хотя бы просто хоть что-то.       Кроме обычного раздражения, разумеется. Вот его я чувствую практически постоянно.       Вы бы тоже чувствовали, на моем месте.       И я уже привык к тому, что алкоголь не помогает, порошок, который пару раз предложил мне Хастур, будто вообще не имеет эффекта, а фальшивые стоны продажных девочек осточертели мне уже вконец.       Именно так я и думал.       Именно так я жил.       А потом этот Дьявол с голубыми глазами прошептал мое имя. До того дня, как я сел за карточный стол, я думал, что уже забыл, что такое — плещущие в груди эмоции.       Если это не чудо, то я не знаю, каким другим словом это называть.       Его голубые глаза — антидепрессант для моей сломанной души.       Его томный шепот — катализатор застывших химических реакций.       Вот что я чувствую прямо сейчас, когда он держит мое лицо, восторженно разглядывая меня.       Настоящие эмоции.       — Ну и скажи мне, как можно тебя такого убить? — спрашивает Азирафель и взмахивает рукой, в которой зажат нож.       Я глубоко вздыхаю, когда лезвие снова проходится рядом с моим лицом.       Этот страх перед ним. Осознание реальной опасности. Самый настоящий восторг!       — Гавриил приказал тебе убить меня? — спрашиваю я, и он опускает взгляд, смотря, кажется, на мои губы.       — Нет, он приказал им убить тебя, — и Азирафель указывает на тела на полу, — ты ему не нравишься. Хочешь, расскажу, почему? Ты единственный, кто пытается дать ему отпор. Забавно, да? Ты всего лишь новенький детектив, а уже лезешь на такого, как Гавриил. В чем причина твоего бесстрашия? Ради чего ты это делаешь? Что-то не так с головой?       Это у тебя что-то не так с головой. Ты только что убил людей своего босса, который приказал убрать ненужного человека. Ты — тот самый Ангел, которого полиция пытается поймать. Ты вспорол человеку горло, сбросив с балкона, а он повис над зрительным залом на крыльях.       — Нет, ты просто очень хороший человек, — продолжает Азирафель, словно ведет диалог с самим собой, — я в первый раз встречаю такого, как ты, — он касается пальцами моей щеки, того самого места, которое только что вспорол, и это прикосновение отражается острой болью. Я пытаюсь отстраниться, но он крепко сжимает мое лицо, и не дает мне сделать этого. — Такого принципиального. Целеустремленного, — его пальцы скользят ниже, и я чувствую, как он размазывает кровь по щеке. — Такого…       — Чего ты хочешь?       Его липкие от крови пальцы замирают прямо у моих губ.       Я понял, что произошло.       Этот парень узнал обо мне, выследил тогда в казино и выманил услугу. А сейчас, когда я сижу полностью в его руках, обездвиженный, он в состоянии сделать что угодно.       — Тебе что-то нужно, скажи? — продолжаю я, потому что больше не могу слушать его томную и гипнотизирующую речь. Потому что я постепенно чувствую, как боль в животе становится невыносимой, а свет солнца, бьющего из окна, режет мне глаза, вызывая головокружение. Еще немного его шепота и присутствия рядом, и я буду готов кричать. А он все продолжает невесомо водить пальцами по моим губам. — Я понял, ты устал слушать обо мне, так почему не даешь умереть? Ты выманил у меня услугу в казино, так говори, черт возьми, что ты от меня хочешь?       Азирафель молчит, внимательно разглядывая меня.       Когда ты беден на эмоции, тебе, грубо говоря плевать, что происходит и как это называется.       А когда твое сердце внезапно начинает биться быстрее впервые за, наверное, десяток лет, при виде самой обычной симпатичной мордашки, мозг начинает работать, не понимая, что за херня происходит.       Живя по принципу — бери от жизни все, что дается, особенно если тебе чего-то особенно не хватает, я не особо задумываюсь — зачем?       Я просто беру.       Просто принимаю эту гамму эмоций, обрушивающуюся на меня с головой, когда Ангел вновь смотрит на меня этим нечеловеческим взглядом.       Я выдыхаю.       И смотрю на него с восхищением.       Создание, способное заставить меня чувствовать. Послано мне либо Богом, либо Дьяволом.       — Ты невыносимый, — я щурю глаза и пытаюсь сфокусировать взгляд на его лице. Удар по виску был слишком сильным, он смазал зрение с левой стороны.       Азирафель снова расплывается в улыбке и качает головой. Он убирает влажные от крови пальцы от моего лица, и я все жду, что он, словно монстр из сказки, поднесет их к губам и слижет с них кровь.       Но ничего подобного не происходит.       — Мой трофей на сегодня, — говорит он, поднимает мои очки, а затем кладет к себе в карман. — Вообще-то ты проиграл мне их, поэтому они и должны принадлежать мне, но так даже интересней, правда? Все становится ценнее, если забрать это самостоятельно.       С этими словами он, наконец, встает, выпрямляется и отходит от меня на шаг. И я вдруг понимаю, что больше не чувствую тяжесть его тела, которая все это время невероятно жгла, а теперь оставила ощущение странной пустоты.       А потом Азирафель вкладывает нож, на котором остались капли моей же крови, мне в ладонь, сжимая ее и мимолетно оглаживая.       — Мы еще увидимся, — говорит он, кивая на нож, который я обхватываю пальцами. — У меня на тебя о-очень большие планы. Надеюсь, ты при этом останешься живым.       И он уходит. Одергивает свое светлое пальто и уходит. Оставляя меня одного в комнате с тремя мертвыми преступниками, которым было приказано меня убить.       Его не Дьявол ко мне послал. На самом деле Он и есть — Дьявол.