По Птицеву велению

Как Гром и думал, первым делом Разумовский в его квартире прилип именно к окну, с тихим восторгом рассказывая ему историю дома, всех его создателей и самого архитектурного стиля, в котором было выполнено здание. Минуты через две, правда, опомнился, и ринулся помогать ему забивать холодильник продуктами – зашли по дороге из отделения в Пятёрочку, набив аж три пакета. Игорь не мог позволить родственной душе голодать. Хотя, учитывая то, что оплатил всё Разумовский, пока Гром воевал с пакетом, пытаясь его раскрыть… У миллионера, кстати, даже скидочная карточка нашлась, чем он поразил майора и продавщиц в самое сердце. С неё всё и оплатили, и довольный Гром, залихватски подкинув, положил на подложку для мелочи выцыганеный продавщицей с нелепым «Ваня» на бейджике рубль. Прогулка до дома вышла тем ещё испытанием - Сергей пытался быть как можно ближе, даже в ущерб удобству, так и связь между душами, только-только начавшая укрепляться, чудит, действуя на восприятие: то вместо самолёта над крышей пролетит пущенный чужой рукой низко вопящий тролль, то чей-то орлиный нос сменится сопливым пятачком, то приходится замирать на полушаге, чтобы в какую-то дыру, отдающую серой, не вляпаться. Формально считается, что родственная душа есть у каждого, но на деле её ещё отыскать надо. Вот и выходит, что по статистике соулмейта имеют один из пяти-десяти человек. Но как выяснилось, у некоторых с обретением родственной души проблемы только начинались. Игорь знал о том, что каждая пара обретает нечто большее, чем целость самих себя и судьбы. Видел сам и не раз, как исчезали отцовские раны под рукой матери. Или как тётя Лена ловко зашивала прорехи иголкой, не касаясь её, а пули огибали Прокопенко, стоило ему кинуть на них взгляд. Какая сила появится у них, Гром даже представить не мог. Вряд ли всё обойдётся одним «ясновиденьем», оно было у Разумовского и раньше, просто теперь, как и всё остальное, они делили на двоих. Но что бы это не было, они должны с этим справиться, обязательно. Сергей… он вообще сильнее, чем кажется с виду. Намного сильней. Игорь косится на взятый на всякий случай коньяк – утешать людей он не умел, думая, что иногда нужно давать им проораться. Полезней будет. Только как должен будет «орать» Разумовский, узнавший, что целый год его мертвым другом притворялась хтоническая тварь… - Нужно будет хоть могилу оформить. И узнать, что случилось с его вещами и почему меня не известили. – Серёжа засел на полу возле дивана, задумчиво прихлёбывая какую-то газировку из пёстрой банки. Игорь такой вкус всего пару раз видел, жутко извращённый. То ли чупачупс жидкий, то ли какая-то жвачка, одному Разумовскому и таким же любителями сахарных бомб известно. Нужно. Обязательно нужно, а то не по-людски как-то. И поминки устроить, хотя бы небольшие, для своих, точнее, для «него», чтобы отпустило. И накормить Серёгу надобно, нормально, а не теми сухариками, что он тайком в карман себе положил и теперь неосознанно по одному в рот тянет. И дверь наконец-то вставить, и… Разумовский моргает, рдеет скулами, становясь чуточку живее, неловко, но солнечно улыбается. Гром сдвигает фуражку вперёд, почёсывая затылок. Как их там Андрей называл, Крылатыми? Оно и видно – так и прут птичьи повадки, обустроить гнездо да обиходить пару. Чувствовать душу целой до сих пор дико. Чувствовать другого человека, почти незнакомого, чужого, как себя, не должно было так легко и просто. Настолько правильно не должно. Но было. И почти не царапало череп изнутри вопрощающей тараканьей лапкой. Тараканы вообще присмирели и даже недоверие с самоуверенностью не грызлись меж собой, сообща гордясь Разумовским. Сердце греется в лучах чужой, запрятанной за неожиданно крепкой грудиной гениальности. Игоря стало больше, самую чуточку, и эта чуточка разрывает его на части, готовые сгрести Серёгу в охапку и накрыть его с головой мурчащей от удовольствия кучей. Разумовский тихонько хихикает, Гром моргает. Если для него это инстинктивно и естественно, то Сергею ещё и совершенно ясно. Головой ясно, а не только сердцем. Ему не стыдно от переполняющей вены сентиментальной чуши. Он, как и Игорь, так и не научился любить себя, но очень быстро учится любить себя в Игоре, через его душу, как через призму, видя суть. Это спасает их обоих. Грома – от необходимости отталкивать от себя, Разумовского – от подступающего всё ближе горя. Родственные души всегда находят друг-друга в тот самый, самый нужный момент. Произойди всё чуть раньше, один не смог бы довериться. Произойди всё чуть позже, другого было бы не спасти. Игорь садится рядом, берёт протянутую, уже полупустую банку, делая глоток. Не жвачка, нет – язык приятно обволакивает внезапно естественный, но простой и знакомый вкус, а мозг ступорится, пытаясь понять – как это, банан, а жевать не надо. Игорь допивает банан, Серёжа смотрит на него, мяучит, зевая, и сонно предлагая: - Давай спать? До вечера есть время. Игорь даже не кивает, только встаёт, протягивая свою ладонь Серёже, утаскивает его за собой на диван. Разумовский сам собой занимает место в продавленной ложбинке, уютно скукоживаясь, Игорь – рядом и чуть-чуть сверху, обнимая. Рыжая голова лежит на плече приятной тяжестью, а под веками уже вспыхивают чужие, заботливо настраиваемые сны. Вечером они идут к Прокопенко, знакомиться. Вечером Чумной доктор сжигает очередную жертву. Но пока ещё день и можно поспать.

***

- Как ты думаешь, не слишком пафосно? – Уточняет Чумной, и тут же поворачивается к балкону. – Многие скажут, что я лишился разума, но я очень скоро верну его себе. Как только гром гнева народа развеется над городом… Разумовский смеётся. Рвано, истерически, смотря на майора круглыми от ужаса глазами. - Он обещал тебя убить. Он в ужасе и восторге – ему никогда не признавались в любви. Особенно маньяк, спаливающий людей живьём и вряд ли являющийся человеком сам. Гром убирает с лица рыжую чёлку, пачкая пряди белыми хлопьями – забылся, не вытер руки от муки. Серёжа полвечера сначала пытался переделать его стоптыши в пельмени, а потом плюнул и начал учить. Под бдительно-ласковым оком его и тёти Лены, у Грома даже начинает выходить нечто похожее на нужное медвежье ушко. Самим медведем жутко передавленное, но всё-таки! Тётя Лена уже спит. Фёдор Иванович полчаса тихонько переругивается сразу по нескольким телефонам, удерживая их силой в воздухе. Серёжа лепит пельмени – мадам Прокопенко собиралась сама завтра доделать и убрала всё в холодильник, но Разумовскому, увидевшему новое видео Чумного Доктора, нужно было занять нервно дёргающиеся руки. - Убьёт, как же, ага. - Тихонько ворчит Игорь, накладывая на кружочки теста мясо и передавая родственной душе. Лучше всего, что ни говори, у них получается вместе, а то Серёга вечно с начинкой мудрит, кладёт то слишком много, то слишком мало. – Пусть в очередь встанет. И никакого ясновиденья с гениальностью не надо, чтобы понять, что завтра их ждёт очередной очень трудный день. Прокопенко, устало шаркая, подходит к столу и садится, тянет руки к тесту. Ему тоже нужно немного успокоится перед завтрашней нервотрёпкой. - Ну натворил ваш Птиц дел… - Тянет, качая головой. Второй пельмень складывается сам собой, вися в воздухе неподалёку, вторя движениям пальцев. - Только вот, на кой? В его благие намерения мне сильно не верится… - Хмыкает Игорь, соскребая в ложку фарш со стенок тазика. Прокопенко на пару секунд задумывается, после чего тянет: - Слышал, что наши души оттуда, сверху связывают? А раз так делают, значит, это кому-то нужно. И это наверняка кому-то очень не нужно. Человек, он когда свою душу, целую, обретает, у него столько сил появляется, и я не про эту ерундистику. – Долепленный пельмень аккуратно летит под чужим взглядом на присыпанную мукой доску. – У него будто вторая дыхалка открывается, и сил столько, что мир перевернуть можно. – Гром слышит это не в первый раз, но теперь, будучи целым сам, наконец-то понимает истинный смысл. Прокопыч хмыкает, увидев его нахмуренную морду, кивает. – Он становится счастлив. А этим тварям надо наоборот, чтобы люди счастья никогда и не знали, как же им иначе души получать, если всё, что человеку для счастья надо – уже с ним? Вот и пытаются разделить родственные души до того, как они встретятся и силу наберут. Разводят по разные стороны, так далеко, что не то, что другого, часть себя готов отдать, лишь бы выжить, а уж вы… - Фёдер Иванович по-доброму усмехается, треплет запунцовевшего от взгляда Серёжку по волосам, щёлкает невидимой рукой Грома по носу. – Вы по-одиночке столько душ спасли, столько всего сделали, то даже страшно представить, сколько всего вместе сделаете. Они переглядываются, и Серёжа краснеет ещё сильнее, чуть ли не носом утыкаясь в тесто, сцепливая очередное ушко. Гром хмыкает. А что, могут. Всё могут! Они ещё покажут этому Птицу, что не стоило к ним лезть! Прокопыч выдыхает под нос тихое незлое слово. Вот хотел же как лучше, успокоить этих дуралеев, но нет – сам же и распалил! Ох, как бы они не обожглись… - Майор Гром, я отстраняю вас от дела Чумного доктора. - Чего?! Ой, прости, Серёж. – От резкого жеста фарш с ложки улетает прямо на Разумовского. Сергей соскабливает с волос мясо, выдыхает, одним движением руки успокаивает Грома, пробираясь в ванную, отмываться. Нужно было использовать предложенную тётей Леной косынку, но кто ж знал, а?