Похороните меня в ягодном саду

— Ставить в лагере пьесу «Ромео и Джульетта» — это в какой-то мере кощунство. Не находите? — спросил в перерыве каэр, актёр Захар Стужин. У него были тёмные, чуть волнистые волосы, прямой острый нос и пытливые голубые глаза. Нёс он себя с достоинством, словно не в лагерном театре играл, а, как минимум, в московском Художественном. Впрочем, прошлое у мужчины действительно было ярким: лучшие роли в театре имени Моссовета, две работы в кино, скандальный брак с балериной Анохиной, не менее скандальный развод. — Отчего же? — поинтересовалась исполнительница роли Джульетты, Алла Николаева. Закурила махорку, усаживаясь в одно из кресел в первом ряду. В лагерь она попала за воровство, в чём любила признаваться. «Я ничего не скрываю. Это не то место, где стоит врать», — говорила она. В отличие от Стужина, Алла никогда не блистала в столичных театрах, а всю свою трудовую жизнь играла в саратовском драматическом, да и то только второстепенные роли. У неё было вытянутое бледное лицо, большие карие глаза, которые она обожала жирно подводить «по моде двадцатых», аккуратный нос и пышные чёрные волосы. Её миловидное лицо слегка портила только великоватая челюсть. — А разве это место имеет в себе хотя бы крупицу любви? — Стужин, играющий Ромео, скупо улыбнулся и завёл руки за спину. Поглядел на сидящего за фортепиано Мелисова: — Здесь только смерть и боль. — И труд, — ухмыльнулся артист Коркин, утыкаясь в сценарий. — Да, труд — это важнее всего. За ним будущее России, — задумчиво произнёс Захар. — Вот вы, Олег… Вы здесь давно. Что помогает вам оставаться человеком? Лично вам? Все посмотрели на пианиста. Мелисов, не ожидавший такого пристального внимания, перевёл взгляд с артистов на ноты. — Наверное, понимание, что это не конец, что когда-то я смогу вернуться в нормальную жизнь, — глухо ответил он. — А будет ли она нормальной? Такой, как прежде? — чуть улыбнулся Стужин. — Этого никто не может знать. Но ведь то, что происходит здесь — это своего рода искупление. Попытка обелить душу, — Олегу не нравились разговоры подобного толка. — Труд облагораживает, да? — Вроде того. — Но ведь вы, насколько я знаю, убили священнослужителя. Следовательно, перед советской властью вы чисты. Что же вам здесь обелять? Олег посмотрел на Захара. Голубые глаза того глядели с вызовом, и поблёскивали. Во всей интонации мужчины ощущался некий подвох. Быть может, даже провокация. Стужин казался непростым кадром, быть может, поэтому запоминались его слишком светлые глаза и миловидное лицо. Мелисов не знал, за что именно мотает срок актёр, но полагал, что это как-то связано с антисоветской деятельностью: Цукерман рассказывал Олегу, что Захар в юности служил в колчаковской армии, а потом скрывался где-то в Эстонии. — Перед советской чист, — негромко отозвался Мелисов. — Перед собой — нет. — И перед Господом? Вы верующий? — Захар с интересом смотрел на пианиста, скрестив руки на груди. — Я не знаю, верующий ли я. Всё стало слишком сложно, — Олег почувствовал острое желание «отбиться» и вернул брошенный «мяч» актёру: — А вы верующий? — Да, верующий. И не боюсь говорить об этом открыто — хуже уже не будет. Восемь лет без права переписки — вот моя судьба, — с ноткой пренебрежения ответил Стужин. — А сколько ты уже отмотал? — спросила Николаева, затягиваясь. — Два года. Но речь не об этом. Я лишь говорю о том, что Мелисов, к примеру, убил того, кого советская власть сама к стенке ставит. За что же его к нам, м? Мелисов знал, что ожесточился. И ему было всё равно. Когда он только оказался в Соловках, то, конечно же, остро реагировал на жестокость, с которой сталкивался. Но со временем его моральные принципы стали стираться, как стирается рисунок, нарисованный на белом листе. Жажда жизни и голод порой толкают на страшные вещи, и теперь Олег не стал бы с тупой уверенностью утверждать, что «нет, я так точно не поступлю». Он не знал, где эти самые берега и как далеко он от них находится. Быть может, он уже превратился в беспринципного монстра, просто пока не осознал это. Но Мелисова это больше не волновало и не пугало. Он привык к такому существованию. Поэтому вопрос Стужина о человечности был для Олега тем, о чём не очень-то хочется рассуждать. — Убийство есть убийство, — вставил Коркин, пожимая плечами. — Это отсылка к христианской культуре. За убийство принято карать, ибо это грех. Но в СССР религия запрещена, следовательно, и грехов нет. Значит, убийство священника не должно считаться преступлением. Или тогда мы можем говорить о том, что советская власть преступна? Николаева закашлялась, Коркин воровато огляделся, а Мелисов поразился смелости высказываний этого человека. — Подумайте об этом на досуге, друзья мои, — снисходительно добавил Захар и улыбнулся так, как улыбаются победители. — Граждане осуждённые! Перерыв окончен! Давайте-ка повторим последнюю сцену. Джульетта, брось сигарету! — суетливо воскликнул Бурляев, выбегая из-за кулис и взмахивая руками, чтобы привлечь к себе внимание. — На пол? — ухмыльнулась Николаева и, вальяжно подойдя к режиссёру, вставила ему в рот недокуренную папироску. Тот обмер и захлопал ресницами. Актёры продолжили репетицию, Мелисов — аккомпанировать. На сей раз он не заметил, как в зал вошёл Твардовский и занял одно из кресел на последнем ряду. Когда же с репетицией было покончено и артисты начали расходиться, Олег увидел начлага. Тот просто сидел и смотрел на сцену, подпирая голову кулаком. Мелисов сам не знал, почему испытывает жуткое волнение, но в этом волнении было что-то светлое и будто бы даже сентиментальное. Олег встал из-за инструмента и, стараясь не смотреть на Твардовского, начал возиться с нотами. Руки отчего-то слегка подрагивали. Услышав скрип сапог и по-военному отточенные шаги, Мелисов перевёл взгляд на подошедшего к сцене мужчину. — Ты до сих пор на общественных работах? — спросил Твардовский будто бы между прочим. — Да, — ответил Олег, глядя в светлые глаза начлага. — Я это улажу. — Спасибо… — Идём. Я покажу тебе кое-что, — вдруг задумчиво произнёс Твардовский и, отвернувшись, быстрым шагом направился на выход. Мелисов захлопнул папку с нотами и последовал за начлагом. Они вышли из лагерного театра и пошли в сторону моря, которое в этот день было отчего-то по-особенному буйным и неуёмным в своей страстной стихии. Чайки низко кружили над волнами и истерично галдели. Твардовский шёл впереди, игнорируя летящие в его сторону приветствия «Здра!». Заинтригованный Мелисов не решался поравняться с начлагом и плёлся позади. Они вышли к пустынному берегу, где ветер дул особенно неистово и мощно. Сергей остановился на белом песке и, прищурившись, обвёл взглядом морской простор. Затем поднял руку и указал пальцем на небольшой островок, находящийся справа, в пелене молочного тумана. — А ты знаешь, что гласит легенда? — голос Твардовского смешивался с шумом моря. — Что? — глядя на островок, спросил Мелисов. — Что в начале восемнадцатого века вот там жил одинокий музыкант. Однажды он добыл на дне Белого моря золотой песок и слил из него дудочку. Он играл на ней мелодии для чаек, пока однажды одна из них не спустилась на землю дивной женщиной. Она сказала, что останется с ним навсегда и будет его музой, если он откажется от дудочки и бросит её в море. — И он бросил? — Бросил, а дама сердца превратилась в чайку, и упорхнула, — Твардовский посмотрел на Мелисова и слегка улыбнулся. Сергей был так близко, что Олег мог видеть лучики-морщинки возле его глаз. Было странно находиться в такой интимной близости от начлага. Человека, о котором заключённые слагали легенды. Человека, которого боялись. — Тебе, как музыканту, это особенно интересно, должно быть, — добавил Твардовский и хохотнул. Олегу очень понравился этот короткий хохот, вернее даже, его обрывок, его эпизод. Мелисов представил Сергея смеющимся и подумал, что у него, должно быть, прекрасный рассыпчатый смех. — Это и впрямь интересно, — негромко ответил Олег. Его тёмные волосы теребил бушующий ветер. Он не понимал, что с ним происходит, но вдруг с невероятной страстностью души почувствовал невыносимый прилив благодарной нежности. Твардовский не только спас его от голодной смерти, но и сейчас привёл сюда, к кромке Белого моря, чтобы показать загадочный островок и рассказать красивую легенду о нём. А ведь он мог этого не делать! Но сделал… — А что стало с дудочкой? — спросил Мелисов, снова взглянув на островок. — Легенда гласит, что тот, кто найдёт её, обретёт бессмертие, — чуть скалясь, ответил начлаг. Сев на корточки, он зачерпнул воду и не без наслаждения умылся. — Хочешь сбежать? — спросил Твардовский через пару минут молчания. Он спокойно смотрел на беснующееся море, словно читал в нём ответы на свои вопросы. — Нет, — твёрдо ответил Олег. — Правильно. Это однозначная смерть, — Сергей выпрямился и повернулся к мужчине. Его лицо было влажным от воды. — Был один умник, который пытался сбежать. Привязал себя к барже, пока никто не видел. Его превратило в фарш, скалы и камни содрали с него кожу. Труп был, словно розовая липкая рыба. Тут ведь дорога одна — через море. Но море не прощает предательства, оно не отпустит раньше срока. Мелисов заслушался. — Ты непревзойдённый пианист, — сказал Твардовский, с полуулыбкой глядя в глаза тёмные Олега. — Уж поверь моему слуху и вкусу. Ты не такой, как все. — Знали бы вы, как я благодарен… вам, — на выдохе произнёс Мелисов, задыхаясь от переизбытка чувств. — Пустое. В голосе Сергея мелькнули хрипловатые и сладкие нотки, словно сахар смешали с битым стеклом. И это сорвало у Олега все тормоза. Он не понимал, что делает, когда порывисто обнял Твардовского и прижался губами к его губам. Мужчина так крепко держал чекиста, что с головы того слетела фуражка. Губы у Сергея были чуть влажные, хранящие вкус табака. Мелисов страстно целовал их несколько чудесных секунд, пока Твардовский не пришёл в себя и не отпихнул заключённого. Волосы выбились из причёски «по уставу» и спадали на лоб, тонкие губы были чуть припухшими. — Ты… что… творишь? — хрипло прошептал Сергей, сжимая руки в кулаки. В его глазах бесновался чистейший шок. Олег тяжело дышал и молчал. Губы горели и он — видит Бог — ни о чём не жалел. — Сгною! На Секирку поедешь! — взорвался Твардовский; его голос звучал мстительно и ядовито. — Пристрелю к чёрту! И, выхватив револьвер из кобуры, Сергей направил его на Мелисова. Но и тогда тот не нарушил молчания. Он пристально и эмоционально всматривался в серо-голубые глаза начлага, явно не боясь пули. Твардовский глотал морской воздух ртом, содрогаясь от переизбытка ощущений и злости. Рука не дрожала и была тверда и пряма, вот только мужчина так и не выстрелил. Убрав револьвер в кобуру, он медленно отвёл взгляд от Олега, наклонился, поднял фуражку и шепнул: «Сгною». Отвернулся и, чуть пошатываясь, пошёл прочь.