Большой взрыв

      В первый раз это происходит, когда Ямач не выдерживает и просит встретиться раньше, чем они с Арыком планировали. Айкут умирает, и Ямачу так паршиво, что хочется выть. Следом уходят еще… многие. В основном старики, но разве это имеет значение?       В Чукуре похороны и траур. В Чукуре тоска смешивается с гневом и вспыхивает ярче, чем сигнальные ракеты. Братья хотят мести, Джумали, кажется, вот-вот взорвется: сжимает кулаки, стискивает челюсти. Его глаза — кроваво-красные, из ноздрей валит дым. Ямач не уверен, что сможет его остановить. Кажется, еще немного, и он начнет извергать изо рта огонь.       Что-то дикое, заставляющее сторониться, скорее уносить ноги, скапливается в воздухе. Пока еще возвращающиеся с похорон люди ищут друг у друга поддержки, Ямач в одиночестве скитается по пустынным улицам, обернутым в тлетворную осеннюю морось.       «Я не оставлю от Чукура камня на камне».       Слова Дженгиза сотней скрипучих голосов проносятся по округе. Задевают старую, блеклую краску стен и отражаются в слышном одному Ямачу звоне оконных стекол. Нет, не просто слова. Обещание. Пророчество. Уверенность Дженгиза была непоколебима, она высилась исполинским изваянием. В том, что произошло дальше, виноват только Ямач.       Он не поверил.       Загнал себя в угол, из которого один выход — напролом. Не бояться терять, не бояться боли. Забыть обо всем, что нужно и что близко, лишь бы спасти. Потому что Дженгиз не щадит. Дженгиз не дает второй шанс.       Ямач понятия не имеет, чем руководствуется, пока набирает Арыка, забредя в очередной мертвый переулок. Уже вечереет, Ямач провел несколько часов в одном из самых бедных кварталов Чукура, успел пропустить пару поллитровок кошмарного пива и сверху ракы. Мысли о том, что его вряд ли примут с распростертыми объятьями, угрожающе нависают в перспективе. Арык ведь может быть занят. Арыку ведь может просто быть не до Ямача. Они так не договаривались. Но Ямачу настолько не терпится сбежать, что он решает рискнуть.       И это происходит.       Уже позже он смутно помнит, как именно. Воспоминания преследуют его всполохами. Он помнит, как выходит из Чукура и его, на привычно выделяющемся среди покосившихся домов кабриолете, забирает Арык. Ямачу так хреново, он так чего-то хочет, но объяснить не может. То ли не стоило смешивать ракы с пивом, то ли день просто… не задался. Арык не спрашивает, что случилось, но, когда они останавливаются на светофоре и Ямач просит завернуть в ближайший бар, удивленно приподнимает брови.       Ямач морщится, отгоняя головную боль, и повторяет уже громче. Арык снова ничего не говорит, но поворот не пропускает. Тормозит у бара и смеряет Ямача долгим, напряженным взглядом. И Ямачу эта молчаливость так нравится, его так ведет — до сумасшедших порывов, ярко вспыхивающих в разгоряченном алкоголем сознании.       Обычно он не позволял себе расслабиться в компании…       В компании кого? Кто они друг другу?       Ямач всегда контролировал ситуацию. И почему-то это так странно, так непривычно — когда можно откинуться на спинку кресла, ничего не объясняя, и наблюдать за быстро сменяющимися картинками. Чувствовать себя в безопасности вдали от тошнотворных мыслей о Чукуре. Когда можно сидеть все так же, прислонившись виском к холодному стеклу, и искоса пялиться на Арыка, выходящего из кабриолета, негромко хлопающего дверцей и выжидающе смотрящего в ответ. И слушать, как низкий, неожиданно отзывающийся покалыванием в животе голос оформляется в сдержанное: «Ты идешь?»       Ямач кивает. Да, он идет.       Пока что он на это способен.       Бар выглядит терпимо. Людей немного — разгар рабочей недели, — но все же достаточно, чтобы на неприлично дорогие для этого района часы Арыка не заглядывались. Ямач представляет, что такое может случиться… Что одна из молодых девчонок, отрывающихся на танцполе, подойдет к ним. И его берет злость. Глупая, до смешного нелепая, но он не может ничего с собой поделать. Он подходит к барной стойке, жестом подзывает бармена и просит шот. Арык садится рядом и облокачивается о стойку, не спуская с Ямача глаз. После второго шота этот взгляд еще не напрягает, но вот после третьего…       Ямач чувствует это.       Он разворачивается к Арыку и пробегается по нему изучающим взглядом. Арык выглядит собранным, серьезным. Ямач бы сказал, что даже слишком, но не берется утверждать. И смотрит он так внимательно и цепко, что Ямачу не по себе. Он много раз видел, на что способен Арык. И как он управляется с оружием, и как сбивает чужие лица в кровь… Ямачу не посчастливилось прочувствовать последнее на своей шкуре. Но то, что Арык может с ним сделать одним лишь взглядом, стократ опаснее. Потому что Ямачу кажется, что он сгорает заживо. Конечно, он еще способен рассуждать более-менее здраво и понимает, что виной всему алкоголь… Но разве то же самое не случилось много раз до этого? Ямач был трезв, тогда как это объяснить?       Он называл это по-разному, но чувства были всегда одни и те же. Когда одна их часть притуплялась, обострялась вторая: жар поцелуев, полуболезненное возбуждение и вместе с тем щемящее желание никуда не отпускать.       Ямач не мог понять, как относиться к Арыку. Называл себя безумцем, пытался сначала сбежать, затем — усидеть на двух стульях.       Впрочем, пытается и сейчас. Разве что честен с самим собой.       Арык хмурится.       Спрашивает:       — Что случилось?       Его зрачки бликуют он неоновых вспышек, и Ямача ведет. Он бесстыдно засматривается.       Нет, здесь точно что-то не так. Люди так не умеют. В глазах не могут умещаться вселенные, это невозможно. Как они вообще рождаются?.. В смысле, вселенные.       Плотное вещество. Сингулярность.       И…       — Ямач.       Он вздрагивает.       Арык оказывается почти вплотную. В нос Ямачу слабо, но все же уловимо ударяет запах одеколона. Пахнет чем-то зеленым, древесным. Лес перед грозой.       Арык говорит громко, так, чтобы было слышно, несмотря на бьющую по ушам музыку:       — Подышим воздухом?       Ямач кивает, правда, бармену, поставившему перед ним очередной шот. Выпивает и замирает, когда горячая ладонь Арыка ложится на спину, подталкивая. И силы сопротивляться вдруг куда-то исчезают. Прикосновение отпечатывается на спине, а иридиевый стержень накаляется. Внутренности простреливает сладкой болью.              На улице холодно. В Стамбуле всегда холодно по вечерам, особенно осенью — и перемены в температуре бывают настолько внезапными, что остается лишь себе посочувствовать. Ямач даже замечает облака пара, которые он выпускает, выдыхая ртом. Он поглядывает на Арыка, одетого, в отличие от самого Ямача, не в плащ, а в пиджак, под которым как всегда виднеется майка.       Но Арык не жалуется. По-прежнему прожигает в Ямаче дыру и молчит. А когда говорит, Ямач леденеет.       — Опять Чукур, да?       Несколько секунд спустя рука сама, пусть и заторможенно, тянется к вискам: те начинают ныть и покалывать, как когда-то давно. Правда, сейчас это отголоски. Салих Ямача вылечил, и теперь он редко ощущает этот ужас. Раньше доходило до припадков — Ямач помнит, как лежал на пороге квартиры Сены и содрогался от боли. В висках пищало и шумело так, что хотелось сдохнуть.       Сердце отмирает. Рука Арыка мягко накрывает запястье Ямача. Осознавать это так… непонятно. С тех пор как они сошлись в схватке в последний раз, Арык не причинял Ямачу боли. В отличие от Чукура.       Ямач поднимает взгляд на Арыка, и все вокруг словно плывет в тумане. Запоздало он понимает, что его глаза слезятся, но поделать с собой ничего не может.       — Ямач?..       Галактики в глазах Арыка замедляют свой ход, мерцая приглушенно и словно успокаивающе. И это странно. Арык не должен так смотреть. Арык не способен так смотреть. Ямачу не могло показаться дважды — когда они засыпали вместо после перестрелки с людьми Недима, Арык смотрел так же. Ямач не понимает, что это значит.       Не хочет понимать.       — Я…       Из груди рвется отчаянный хрип.       «Я виноват в смерти этих людей».       «Я не оставил себе другого выхода, кроме как сражаться насмерть».       «Я знаю, что потерь будет еще больше».       Но Ямач молчит. Наверное, трезвеет: понимает, кому и что хочет сказать. Арык ведь сын Дженгиза. Шимшек ведь подарок Дженгиза. Чтобы ее спасти, Арык рисковал собственной жизнью. Перестрелял бы столько людей, если бы Ямач не успел вовремя.       — Забей, — мотает головой Ямач.       Ему нужно… Он не знает что.       Просто очередной порыв, которому он бездумно следует.       Они с Арыком стоят у стены, и вокруг ни души. В выходные здесь не протолкнуться — рядом курилка, еще ближе запасный выход. Но к счастью, сегодня всего лишь среда.       Ямач притягивает Арыка ближе. Утыкается носом куда-то в плечо и молчит. Невыносимо хочется, чтобы мыслей в голове не осталось. Чтобы все, что Ямач пережил этим утром, потускнело и стало значить для него не больше, чем смерть соседской собаки. Этого, конечно, никогда не произойдет, но разве Ямачу запрещено мечтать?       Он закрывает глаза. Перед ним предстает нечеткая, смазанная картина… Иссиня-черное небо высоко пронзают клинки молний, в воздухе гуляет озон, а ночной лес мрачной глыбой застывает где-то на горизонте. Ямачу кажется, что с его легких убрали балласт, и делает первый, осторожный вдох.       И это происходит.       Он распахивает глаза.       Ямач не знает, что это. Словно… он оживает. Арык обнимает его в ответ — его руки ложатся Ямачу на спину почти невесомо и, он готов поклясться, неуверенно. Но Ямачу хватает и этого. Раскаленные цепи приварились к телу, сосуды из вольфрама вот-вот расплавятся — знакомая плазма течет по ним, добираясь до сердца и мозга.       Ямач не живой. Ямач не жилец. Но почему ему кажется, что еще не все потеряно? Почему жуткая картина, при виде которой ему стало плохо в морге, отступает? Легкие скручивает спазмом, Ямач пытается вдохнуть, но так застывает с приоткрытым ртом. Тихое сипение вырывается изнутри, и Ямач смеется.       Надрывисто, ненормально. Неправильно.       Он отстраняется от Арыка и прикладывается затылком о стену. Его мутит, разрывает от мыслей и чувств.       Кажется, он снова сходит с ума.       И Арык касается его губ своими. Подходит так близко, насколько это возможно, закрывает Ямача от остального мира. Руки Арыка блуждают по его шее, забираются под высокий воротник водолазки. Ямача бросает то в жар, то в холод. Арык забирает боль, вытягивает ее из тела, и Ямач с трудом перебарывает себя, чтобы не осесть тряпичной куклой на землю. Он ощущает дыхание Арыка у шеи, и в следующую секунду тот его туда целует. Искореженный мир Ямача ломается. Арык притягивает его к себе и держит так, пока дыхание Ямача не замедляется до нормального, а лихорадочное сердцебиение — до терпимого.       Рука Ямача так и повисает на плече у Арыка, а сам Ямач растерянно палится ему за спину.       В поцелуях Арыка столько непонятной нежности, что Ямачу становится страшно.       За углом отдаленно слышны переругивания и басы, отчаянно рвущиеся прямиком из бара. Но тишина вакуума громче. Ямач слышит ее. Ямач дышит ей.       Арык вдруг прикладывает свой лоб ко лбу Ямача. Его ладонь, на тыльной стороне которой вечным огнем замер соёмбо, очерчивает скулы Ямача и там остается.       — Ты похудел, — хрипло-отстраненно говорит Арык. Его глаза блуждают по лицу Ямача, и тому вновь мерещится это странное, почти убаюкивающее свечение. Аккреционные диски пульсируют подобно тлеющим углям в камине. И греют.       Ямач кивает и криво усмехается.       Арык прав. Такими темпами он скоро превратится в живой труп. Но разве у него есть выбор?       Он опускает веки и сильнее прижимается ко лбу Арыка. Усталость опускается на плечи, алкоголь давит сверху.       Но есть то, что алкоголем объяснить невозможно.       Чувство, пробившее ребра и накрепко засевшее в сердце, вдруг начинает шевелиться. Ямач слышит тихое дыхание Арыка, слышит, как что-то распускается в собственной груди и пускает корни в каждую клеточку тела. Ямач льнет к ближе к Арыку, стараясь заглушить это невыносимо нужное, граничащее с болью ощущение.       И прежде чем оно затихает, Ямач отчетливо осознает: в груди поселилось что-то… знакомое. Посетившее Ямача лишь однажды, в прошлой жизни, ударившее как гром среди ясного неба, но так же внезапно оборвавшееся.       Зная, что никакого спасения от этого чувства нет, Ямач сознательно впечатывает чужой взгляд и близость в подкорку мозга. И сам тянется к Арыку, что украсть еще один мимолетный поцелуй.

      ***

      Второй раз выдается не таким ярким, как первый. Но Ямачу не остается ничего, кроме как прислушиваться к собственному сердцу.       После вечера в баре он просыпается в незнакомом месте — и голова раскалывается так, будто по ней всю ночь стучали обойным молотком. Ямач лежит посреди двухместной кровати, одетый и захороненный в одеяле, как в саркофаге. Выпутавшись, он оглядывается по сторонам и удивляется еще больше. Он сразу же упирается взглядом в стеллажи, заполненные настолько непохожими предметами, что от разнообразия разбегаются глаза: книгами, расписными вазами и даже сомнительным соединениен гексаэдра и пирамиды в одной металлической фигурке. И, конечно же, знакомыми статуэтками лошадей.       Ямач проводит рукой по лицу.       Память его подводит, но очевидно, что после того, как они с Арыком вышли на улицу, ничего не закончилось. Судя по похмелью, Ямач прилично набрался. Неужели Арык не знал, как от него избавиться, и привез… сюда?       Ямач протирает глаза и опускает ноги на пол. Надевает ботинки и, пройдя совсем немного вперед, оказывается посреди… комнаты. Наверное. Ямач бы назвал это место обжитым гаражом — судя по мотоциклу, спокойно разместившемуся у бильярдного стола.       Он подходит к барной стойке, на которой не обнаруживает ничего съестного, кроме фруктов, и присаживается на один из стульев. В поле зрения оказывается огромная плазма и холодильник. Но Ямач осознает, что есть совсем не хочет. Голова болит настолько, что думать ни о чем другом не получается. Он срывается с места и находит свое пальто — оно примостилось на черном диване, почти слившись с ним. После недолгих поисков Ямач обнаруживает в кармане нужную таблетку. Воспользовавшись стаканом воды на все той же стойке, он запивает ее и обессиленно падает на диван.       Нужные воспоминания приходят, но все еще недостаточно четкие.       Кажется, они с Арыком действительно вернулись в бар. Настоял на возвращении сам Ямач: похоже, выпитого ранее ему не хватило. Он даже просил Арыка составить ему компанию, но тот смотрел на него то ли с пониманием, то ли как на идиота. Итог был предсказуем: Ямач напился до такого состояния, что не ходил, а шатался. И все же, когда Арык спросил, отвезти ли его в Чукур, Ямач запротестовал.       И теперь он здесь… Судя по всему, у Арыка дома.       Что-то дергается внутри от одной только мысли. И Ямач, как только головная боль становится терпимой, встает с места и проходит в дальний угол квартиры. Панорамные окна открывают вид на не знакомый Ямачу район, но, судя по всему, квартира находится где-то в центре. Магистраль прорезают вереницы машин, вдалеке сверкают новостройки. Ямач потягивается и разминает шею, но уже через секунду застывает.       Ему ведь не показалось?..       Он разворачивается и неверящим взглядом смеряет гаражные рольставни, служащую, по-видимому, входной дверью. Затем замечает странные картины, цветовая палитра которых ограничивается черным и белым. Слева, в отдалении от окна, просматривается небольшой проем. Ямач проходит туда и останавливается. Такие оружейные склады он видел только в Чукуре — правда, оружие никому не принадлежало, а поступало на передержку. Здесь же все… собственное.       Ямач сглатывает. Мальчишеский интерес сменяется тревогой. Но Ямач потупляет ее и предпочитает ретироваться. Он возвращается к стеллажу. Тот выглядит так, как будто к нему никто, кроме домработниц, не прикасался, и все же корешки некоторых книг кажутся более потрепанными. Ямач прикасается к одной из них и бережно достает.       Эта книга — Арыка. Все здесь — Арыка. То, чем и где он живет.       Ямач нервно сглатывает. Что-то в груди мешает дышать, но он старается не обращать внимания.       Он ощущает приятную тяжесть книги в руках и проводит рукой по вогнутому названию.       «Сокровенное сказание монголов».       В ушах начинает звенеть.       «Я принимаю тебя в свои сыновья, Ямач».       Ямач не сводит глаз с портрета Чингисхана, красующегося посреди обложки. Точно такого же портрета, что занимал полстены в офисе Дженгиза.       Мотнув головой, Ямач ставит книгу обратно. Он проходит дальше, к другой части стеллажа, расположенной за диваном. Как вдруг слышит шум поднимающихся рольставень.       — Ямач!       Он вздрагивает.       Серен.       Ну конечно, мотоцикл.       — Ямач, проснулся, надеюсь?       Он бросает взгляд на огромные настенные часы за бильярдным столом.       — Проснулся, конечно. Уже полдень.       — Отлично.       Краем глаза Ямач замечает Серен с бумажным пакетом в руках.       — Ты не голоден? Я тут забежала в магазин за углом… Когда Арык чем-то занят, с едой здесь беда, — шутливо произносит она, подходя к холодильнику. Когда дверца открывается, Ямач слышит характерное «Дзинь!» и сразу же догадывается, что именно там хранится. Он и сам так делал, пока жил один, а вот в доме отца заполнять боковые полки пивом не выходило.       — Спасибо, конечно, — недоумевающе косится на нее Ямач. — Но с чего бы такая забота?       Серен захлопывает холодильник. Пакет с продуктами приземляется на стойку, а сама Серен разворачивается к Ямачу лицом. Тот вмиг серьезнеет, когда видит.       — Что случилось?       — Ямач…       Она отводит взгляд, но он успевает заметить отсутствие привычного яркого макияжа и темные круги под глазами. Серен бледная и уставшая. Ямач подходит ближе, опершись рукой на край стойки, и ловит потускневший взгляд карих глаз.       — Мне нужен Недим, — говорит Серен.       — Что?       Глаза Ямача округляются. Серен устало вздыхает. Она все-таки подходит к холодильнику во второй раз и достает бутылку пива.       — Недим, — повторяет она. — И как можно быстрее.       Ямач с трудом сдерживается, чтобы переспросить, и просто ждет. Серен откидывает крышку в сторону и делает глоток из горла.       Она говорит об Огедае. О том, что он вернулся в особняк. И о Сурейе — точнее, о ее с Серен договоренности. Ямач не спрашивает, удалось ли Серен выяснить имя убийцы ее отца: судя по всему, она уже выяснила.       Она просит найти Недима, потому что его клиент — единственный, кто не побоится сказать правду, если ее знает. Мысленно Ямач соглашается с Серен: союзники Эрденетов, даже самые давние и преданные, вряд ли посвящены во внутрисемейные дела, а если и посвящены, то не проговорятся даже под страхом смерти. И все же искать подтверждения у врага…       Ямач качает головой.       — С чего бы Сурейе все это говорить? — спрашивает он. — То есть… Неужели она не могла просто сказать первое пришедшее на ум имя?       Серен садится на барный стул и снова отпивает из бутылки.       — Я и хочу в этом убедиться. Что это неправда. Потому что иначе…       — Иначе что?       Серен притихает.       — Ничего, — пожимает плечами она. — Ничего, Ямач.       Ее голос звучит так пусто и потерянно, что Ямачу становится не по себе. Он берет из холодильника еще одну бутылку и садится рядом. Это самое странное утро в его жизни.       Они молча допивают пиво, думая каждый о своем. А после Ямач поднимается и возвращается к стеллажу. Поглядывает на стройные ряды книг и затейливые статуэтки. Вопрос, уже приличное время висящий в воздухе, оформляется в слова:       — Ты знаешь, где Арык?       Ямач разглядывает пустую стену у стеллажа. Мысленно он возвращается к себе домой. К портрету отца на стене, к фотографиям семьи в каждой комнате. Это так по-эрденетовски: Арык не хранит ничего, что бы напоминало о семье. Разве что ту книгу.       — Я же сказала, — отвечает Серен. — Огедай вернулся. Не то чтобы Арык обрадовался… Сказал, что ему любопытно, как так вышло.       Ямач хмыкает.       И останавливается.       Мысли о том, что будет, если Арык узнает, незаметно подкрадываются и бьют под дых. Сурейя ведь не проговорится?.. Словно наяву Ямач ощущает вчерашний поцелуй в шею и видит тлеющие в камине угли. Вакуум поглощает его целиком, и без Арыка в нем холодно и одиноко.       Ямач чувствует это во второй раз. То, что вероломно распустилось у него в груди, повторяет запутанный рисунок нервной системы. Оно везде и повсюду — и Ямач давно не думает о сопротивлении.

      ***

      А на третий раз все становится так очевидно, что ему не верится.       Чукур начинает приходить в себя — собирать себя сам, как то было всегда. Бары и казино работают исправно, оружие поступает почти в таких объемах, как раньше. Полиция ничего не предъявляет: то ли чукурские работают так, что комар носа не подточит, то ли комиссары довольны своей долей. Похоже, Дженгизу тоже оказалось достаточно одного контрудара и он решил выжидать. Тем более, Огедай уже к нему вернулся — целый и невредимый.       Ямачу даже не приходится рвать связи с поставщиками оружия в Афганистан. Хоть союзники Дженгиза и контролируют значительную часть границы с Ираном, немногие поставщики решили отказаться от связей с Чукуром. Все-таки оружие и наркотики не связаны так тесно, чтобы опасаться возмездия Эрденетов.       Но Чукур хочет мести. Он ей питается так же, как кровью. Джумали чуть ли не подпрыгивает от нетерпения, да и Салих меняется на глазах. В вопросах мести он знает, возможно, куда больше. Акын ведет себя спокойнее, но это спокойствие никого не обманывает. Ямач всегда знал: этого мальца следует опасаться не меньше остальных.       И он винит себя — за то, что не может разделить желания отомстить.       Конечно, у него болит сердце. За всех, кто погиб по вине Дженгиза. Селим тоже не дает о себе забыть: его имя навсегда отпечаталось в стенах дома. И все же Ямач колеблется до последнего. Оттягивает неизбежное…       Тепловая смерть вселенной.       Он пытается представить, как сжигает Дженгиза заживо, но перед глазами возникает лицо Арыка. Успокаивающее мерцание аккреционных дисков и вкус сухих, жестких губ. И запах. Лес перед грозой.       Ямач перестает приходить на пустырь, к вырытым ямам. Потому что знает: не сможет. По крайней мере сейчас. По крайней мере сегодня.       И завтра тоже.       Он обсуждает план ответного удара по Дженгизу без особого энтузиазма. Братья, кажется, ничего не замечают: наверняка списывают на скорбь по погибшим.       Ямач и вправду намеревается продолжить войну. Личное — не причина подвергать Чукур опасности. Если Дженгиз подумает, что они сдались, то точно не отступит и раздавит их. Тем более у него есть Кулкан, который только рад ударить ниже пояса. Правда, когда Ямач оставляет братьев, Акына, Метина и Джелясуна с Меке в кабинете и выходит, чтобы ответить на входящий звонок, то понимает, что как следует обдумать предстоящее нападение сегодня не получится.       Из динамика раздается невозмутимое:       — Ты придешь сегодня? Я пришлю адрес.       Ямач замирает.       Это так глупо… наверное. Он чувствует себя сбрендившим на фоне бушующих гормонов подростком. Но ничего не может с собой поделать.       И, когда адрес, наконец, приходит, Ямач незаметно улыбается. Искоса поглядывает на братьев, Метина и остальных — и коротко выдыхает: не заметили.       

***

      Лошадиная ферма. Что-то подсказывает Ямачу: та самая ферма, о которой когда-то говорил Эмир. Воспоминание о нем все еще болезненное, но Ямач привык чувствовать себя виноватым.       Его пропускают без лишних слов. Он проходит мимо многочисленных пристроек и шатров складов, конюшен и закрытых конных манежей — и выходит к открытому.       И видит Арыка.       Одетый в экипировку, он стоит у края огражденного манежа и о чем-то разговаривает с парнем, держащим поджарую лошадь за поводья. Ямач подходит ближе и опирается ладонями на деревянное ограждение, оказавшееся ему по пояс. Парень тем временем отпускает поводья и уходит через узкую калитку к конюшням, из окон которых выглядывают любопытные лошадиные морды. Ямач не менее любопытно разглядывает их в ответ.       В детстве он много раз просил Идриса Кочовалы отвезти его в конный манеж. В итоге его зареванного отвез Кахраман: видимо, у Идриса Кочовалы день не задался.       Ямач усмехается своим мыслям. В эту же секунду Арык оборачивается — и Ямач готов поклясться, что на его лице виднеется едва заметная улыбка.       — И долго ты тут стоишь? Прошу, — хмыкает Арык.       Он ладонью указывает на пространство рядом с собой.       Ямач смотрит на него слегка заторможенно. Арык накреняет голову, терпеливо глядя в ответ. Ямач, все еще мешкая, направляется в сторону калитки, из которой выходил тот парень — видимо, один из конюхов. Но калитка слишком далеко, и Ямач, особо не церемонясь, перемахивает через ограждение и подходит к Арыку. Тот забавно приподнимает брови.       — Ты мог пройти слева.       Ямач оглядывается. И действительно…       — Ну и, — щурится он, — зачем я здесь?       Арык поджимает губы.       — Кто знает. Познакомиться?       — С кем? — не понимает Ямач.       — Шимшек.       Ямач переводит взгляд на лошадь. Породистая, со звездой и проточиной на морде и озорными угольками глаз, она тоже смеряет его внимательным взглядом и двигает ушами. Ямач не видел ее в тот раз, когда чукурские перевозили ее в фургоне: тот стоял к Ямачу боком, да и после, когда Арык выстрелил в Омера, было совсем не до смотрин.       — Шимшек, — растерянно повторяет Ямач, глядя на лошадь. — Очень… приятно?       Арык наигранно морщится. Ямач так же наигранно возмущается, пряча неоткуда возьмись появившуюся неловкость:       — Что не так? Уж как умею, извини. У меня даже угощения нет.       Арык покачивает головой:       — Есть я.       Он медленно проводит ладонью по лошадиной морде, и вскоре раздается тихое фырканье. Арык посмеивается в ответ, и Ямач притихает. Он впервые видит, как Арык смеется. В груди томится что-то легкое, почти невесомое.       Арык берет Ямача за запястье. Осторожно подносит его ладонь ближе к Шимшек, и та начинает ее обнюхивать. Когда Ямач, все еще не без помощи Арыка, касается рукой гладкой шерстки, Шимшек снова фыркает. Ямач хочет одернуть руку, но Арык не позволяет.       — Ей нравится, — объясняет он.       Ямач опасливо улыбается. Внезапно Арык спрашивает:       — Хочешь погладить сам?       — Я?.. — переспрашивает Ямач.       Ему не верится, что Арык в принципе может задавать такие вопросы.       — А ты видишь здесь кого-то еще? — ухмыляется Арык.       Ямач сглатывает.       — Нет, но…       Арык фыркает:       — Неужели всемогущий Ямач Кочовалы боится лошади?       Ямачу хочется рассмеяться, но он сдерживает порыв. Это так странно: еще час назад его мысли занимал Чукур, а теперь он стоит на конеферме и почти о нем не думает. И не хочет, чтобы все возвращалось на круги своя.       Он говорит:       — Хорошо.       И замечает на себе внимательный взгляд. Арык все молчит, и Ямач чувствует легкое разочарование, когда их руки все же разъединяются. Становится прохладно, Ямач ежится: дело близится к вечеру. А в глазах Арыка все плещется что-то… особенное. Галактики в них замирают, сверкая звездными скоплениями. Арык стоит, наклонив голову, и вдруг снова улыбается, пусть одними лишь уголками рта.       Смотрит ласково.       Бледно-розовый закат пожирает холодное осеннее солнце за его спиной.       Нет, Ямачу не может мерещиться.       — Что такое? — спрашивает он, сдерживая рвущийся наружу хрип.       — Ничего, — покачивает головой Арык. — Сходим куда-нибудь?       — Куда?       — Не знаю. Куда захочешь.       Ямач растерянно пожимает плечами:       — Идет.       Арык делает шаг вперед. Его рука ложится на шею Ямача, большой палец привычно поглаживает кожу там, где проходит сонная артерия. Ямачу вдруг думается, что он не сможет шелохнуться, даже если Арык достанет нож и перережет ему горло — как он и хотел сделать с самого начала. Ямачу слишком хорошо и слишком непривычно.       Арык ведь не должен так смотреть. Арык не способен так смотреть.       Как будто…       Ямач не знает, что «как будто».       Он кладет руку поверх ладони Арыка. Тот стоит так еще несколько секунд, а затем отходит назад, к Шимшек, и поправляет поводья.       — Тогда договорились.       Ямач смотрит на него и… задыхается. Эмоции настигают его, безоружного и совершенно к ним не готового.       И до него доходит.       Он знает, что это. Чувство, лавиной настигшее его в холдинге, плазмой гуляющее по кровеносным сосудам. Крошащее кости, выворачивающее душу наизнанку. Поселившееся там, бесцеремонно ворвавшееся к жизнь сингулирующей вселенной.       Чувство, заставившее сбегать от семьи, изворачиваться, отвечая на вопросы Салиха, и отмахиваться от разъяренного Джумали. Притупившее стремление к мести, не дающее покоя по ночам, когда Ямач в одиночестве ворочался, лежа в кровати и поглядывая на подсветку гитары.       Доверие к тому, кому доверять не стоит. Спасение от кошмаров, найденное в инфлирующей вселенной чужих зрачков, — такое понятное и необходимое, что Ямач сперва не поверил. Но теперь…       Не сводя глаз с Арыка, гладящего Шимшек, Ямач улыбается.       Он знает. Знает, что бесповоротно, обреченно, до безумия, впившегося когда-то под ребра, влюблен. И он не может не думать о том, что в будущем ему придется делать выбор.