Большой взрыв

      — Салих?       Ямач прикрывает за собой дверь. Обводит взглядом до боли знакомую гостиную: обеденный стол, накрытый белоснежной скатертью, два полосатых кресла чуть поодаль. Между ними — пустой журнальный столик, на котором всегда покоился армуд чая для Идриса Кочовалы. Ямач переводит взгляд на огромный пушистый ковер, на низкий чайный столик и окружившие его диваны, на старый комод с семейными фотографиями…       Салих стоит у последнего, но смотрит в стену. Там, встречая каждого вошедшего, висит строгий портрет Идриса Кочовалы.       — Сын моего отца, — вздыхает Ямач, подходя ближе. — Я уж думал, не найду тебя.       Становясь к нему вполоборота, Салих мягко улыбается:       — Спросил бы у домашних. Тебе ли не знать, как это делается, братец-логист?       Ямач покачивает головой. Старое прозвище разливается по телу приятной, родной теплотой.       — Не хотел беспокоить. Уже поздно, — отвечает он.       Салих поднимает левую руку и смотрит на часы, и его брови подпрыгивают следом. Он поджимает губы:       — Ты прав, Ямач. Я совсем забыл, что обещал Садиш уложить Идриса. — Он усмехается: — Наверное, она думает, что я опять рискую жизнью, подставляясь под пули. Вчера полчаса отчитывала, представляешь?       Ямач повторяет его улыбку. Уголки губ Салиха вдруг опускаются, и Ямача пронзает его обеспокоенный взгляд:       — Сын моего отца, а ты почему такой уставший?       — Разговаривал с ребятами, — отмахивается Ямач. — Нужно хорошо все продумать, мы ведь наступаем через неделю.       Салих кивает, прежде чем Ямач договаривает.       Они должны нанести Дженгизу такой удар, что золотой трон пошатнется. Те из его врагов, кто раньше трясся в углу и боялся поднять голову, наконец, выйдут из тени. Репутация Дженгиза будет растоптана. Ямач обещал, что так и будет, не только себе, но и семьям погибших. Взрывы складов, нападения на оставшиеся фабрики, взятие заложников в банках и офисах… Все, что принадлежало Дженгизу, должно быть разрушено. Чукур заберет все, что увидит. Чукурские так долго и упорно, изо дня в день выслеживают фуры, напичканные чистым героином, что сомневаться в полученной информации не приходится. Ямач знает почти все маршруты, знает периодичность и объемы поставок. И знает, что выручку нужно где-то хранить, прежде чем отправлять на счета и отмывать.       Дженгиз Эрденет любит деньги. Ямач хочет отобрать у него то, что он любит.       Заваливаться в свою комнату поздней ночью, обессиленным настолько, чтобы не дойти даже до душа, и спать по два-три часа снова входит в привычку, хоть Ямач и надеется, что все пройдет.       Он огибает чайный столик и становится рядом с Салихом.       — Сын моего отца, — говорит Ямач и прочищает горло. То, о чем он собирается попросить, если не выведет Салиха из себя, то уж точно спровоцирует на новую порцию наводящих вопросов. Но Ямач не знает никого, кому может довериться больше. — Я хотел попросить тебя… об одной услуге.       Салих разворачивается, вмиг серьезнея.       — Конечно, сын моего отца. Сделаю все, что смогу.       Ямач кивает:       — Ты поможешь мне найти Недима?       Салих замирает.       — Что?       — Нужно будет узнать у него… кое-что, — уже тише произносит Ямач.       Салих долго и пронзительно на него смотрит.       — Ты в своем уме, сын моего отца? — наконец, спрашивает он. — Как я найду его, если ты даже с помощью, — морщится он, — Эрденетов гонялся за ним две недели?       — Салих…       — Только не говори, что тебе не хватает одного семейства наркоторговцев под боком и ты захотел связаться с Недимом и этим его клиентом.       Ямач вздыхает. Салих следует его примеру и потирает переносицу. И, пока Ямач раздумывает, как к нему лучше подступиться, делает шаг вперед, устремив на него еще один долгий, пронизывающий взгляд.       — Позволь-ка узнать, — говорит Салих, — зачем тебе понадобился этот ублюдок? Ты же сказал мне, что он ни в чем не признался. Ямач, что за опасные игры в одиночку?       — Салих, это нужно не мне, — прикрывает глаза Ямач.       — Еще лучше, — цокает Салих. — И ради кого я должен сделать невозможное?       Ямач сглатывает:       — Серен.       Глаза Салиха округляются.       — Серен?..       — Серен, — кивает Ямач.       — Сын моего отца, — протягивает Салих, — если тебе нужна психологическая помощь, ты только скажи.       Ямач криво усмехается.       — Я понимаю, как это звучит. Но это важно. Я знаю, как ты относишься к Эрденетам…       — Но мы все к ним так относимся, — возмущается Салих. — Ради Аллаха, Ямач, ты только что вернулся из кабинета отца. По-твоему, что мы делаем через неделю? Правильно: сравниваем с землей ебаную империю ебаного Дженгиза Эрденета!       — Блядь, — шепчет Ямач, закрывая лицо ладонями. Он предполагал, что все будет именно так, но в голове все равно все выглядело куда проще.       Салих шумно вздыхает:       — Ей-богу, еще одно слово, и я буду солидарен с дражайшим братцем Джумали. Что с тобой происходит?       Ямач молчит. То, что теперь он знает, не меняет абсолютно ничего. Он не может признаться. Это слишком личное. То, что никто никогда не примет, и Салих в том числе.       — Что за сотрудничество с гребаными Эрденетами? — тем временем щурится он. — Сначала ты ведешь себя так, будто тебя не ебет, что они вертятся у нас под носом, потом ты бегаешь с ними за, чтоб он сквозь землю провалился, Недимом…       — Салих, хватит, — закатывает глаза Ямач. Умом он понимает: тот прав. Со стороны все это выглядит именно так, как он описывает, но вот сердцем…       Сердцем теперь Ямач понимает больше и полнее.       — А разве я где-то ошибся? — удивляется Салих. — Все ведь так и было. Тебе не хватило с ними только почаевничать. Тогда пригласил бы к нам в кафе, что ли, тем более не впервой. Помнишь ведь, как этот Арык туда наведался? Прямо перед тем, как повесил труп Эмира посреди района!       Ямач мрачнеет. Да уж, Салих многое пропустил…       — Сын моего отца…       — Что «сын моего отца»? — всплескивает руками он. Подняв взгляд на портрет Идриса, он несколько секунд молчит. И затем, словно отгоняя наваждение, наносит последний удар: — Знаешь, Ямач, я уже ничему не удивляюсь. Но если ты заявишь, что собираешься пригласить Чагатая на семейный ужин, то знай: помощи от меня не жди. Ни в чем.       Ямач стискивает челюсти.       — Что ты сказал?..       — Что слышал, сын моего отца, — вздыхает Салих. Он отходит дальше, в центр гостиной, и останавливается, судя по скрипу половиц, совсем рядом с креслом отца.       Ямач медленно закипает.       — Чагатая, значит, — повторяет он. — По-твоему, я способен на это?       — А что мне думать, Ямач? — доносится до него голос Салиха. — Ты просишь меня о таких вещах, что могут прийти в голову только сумасшедшему.       Ямач хмыкает. Чуть ли не до крови прикусывает губу, чтобы не рассмеяться.       — Для тебя найти Недима вместе с Серен — одно и то же, если бы я мило беседовал с Чагатаем?..       Ямач разворачивается к Салиху и сцепляет руки за спиной. Гнев струится по нервным окончаниям, но Ямач до последнего его подавляет.       Салих вопросительно ведет головой:       — Что не так, сын моего отца? Разве она не племянница Дженгиз-бея? Разве не она приезжала сюда незадолго до того, как мы отвезли тебя в больницу с тремя пулевыми, разве не за головой Арыка ты помчался, а мы втроем тебя останавливали? Так какая разница, кто из них?       Ямачу кажется, что он слышит скрежет собственных зубов. Он все-таки смеется… И выходит не так, как у нормальных людей. Не так, как у здоровых. Но к чему притворяться?       По лицу Салиха пробегает тень.       — Сын моего отца… — зовет он, но Ямач не слышит.       В голове раздаются три выстрела, и кровь растворяется в прозрачной воде. Окрашивает ее в отвратительный бордовый, пока песочное дно обманчиво ласково оплетает тело, затягивая все глубже, все ближе к корням.       А в корнях — ничего.       Смерть.       Ямач слышит собственный рык так, словно и вправду находится под водой. Уши закладывает, будто после выстрела, и Ямач почти что со стороны наблюдает за тем, как смахивает фарфоровый сервиз со стола, как хватается за край все того же стола и оборачивает его.       Выпрямившись, он остервенело вдыхает чужой, опасный воздух и вскидывает голову. Краем глаза улавливает какое-то движение: Салих подбегает к нему и хватает за плечо. Ямач отталкивает его и отходит на безопасное расстояние. Правой рукой задевает одну из фотографий на комоде, и она падает. Стекло разбивается.       — Ямач! — выкрикивает Салих. Последнее, что видит Ямач, прежде чем его глаза застилает пелена злости, — то, как он стремительно приближается.       — А-а-а! — кричит Ямач. Он подбегает к Салиху сам и хватает того за грудки. Чувствует, как лицо краснеет от злости, и буквально выкрикивает в ответ: — Ты ничего не понимаешь!       Салих смотрит на него, как на слетевшего с катушек психа. Держит за воротник водолазки, тяжело дышит.       — Какой Чагатай, мать твою?! — рычит Ямач. — Какой еще Чагатай?! Он убил Селима! Приказал прирезать моего брата! Твоего брата! Ты думаешь, я в здравом уме сяду с ним за стол?! Кто я, по-твоему? А?! Кто я?!       — Да откуда мне знать?! — шипит Салих. — Ты ничего мне не говоришь. Возишься с этими Эрденетами, как…       — Арык не Чагатай! — вдруг выкрикивает Ямач. Выходит настолько громко, что он сам невольно вздрагивает. Но лацканы пиджака Салиха не отпускает. Наоборот, вцепляется крепче и как следует встряхивает. И повторяет еще громче: — Арык, мать твою, не Чагатай!       Салих стискивает зубы, пытаясь высвободиться. Но Ямач не позволяет.       — Он не убивал Селима! — продолжает он. — Да, он убил Эмира, но вспомни, скольких убили мы с тобой! Вспомни! Ты помнишь?! Все наши вылазки, вся кровь на руках! Помнишь же?!       Салих шумно ругается, все еще не теряя надежды выскользнуть.       — Тогда какого хуя?! — надсадно кричит Ямач. — Ты ничего не знаешь, блядь! Ничего не знаешь! Никто из вас не знает!       — Потому что ты не рассказываешь! — вновь заводится Салих. — Откуда мне знать, если ты все время молчишь, как будто язык проглотил?!       Ямач нездорово улыбается и качает головой.       — Чагатай ушел не просто так. За тобой вернутся. — Взгляд Арыка чернеет. — Ты понятия не имеешь, что они с тобой сделают.       Ямачу кажется, что он летит прямиком в пропасть, но он даже не думает оглядеться в поисках спасительной ветви. Он смотрит на Салиха, и незнание того отдается тупым раздражением внутри. Ямач набирает побольше воздуха, прежде чем рявкнуть:       — Он спас меня, блядь!       Салих затихает.       — От Чагатая спас, и от Дженгиза заодно! Как вы все не понимаете?!       От бессилия хочется выть. Ямачу уже все равно, что и кому он пытается доказать — лишь бы выговориться. Лишь бы его кто-нибудь выслушал. Потому что он ощущает себя комком оголенных нервов, который каждый пытается пнуть, будто футбольный мяч.       — Если бы не он, хуй бы я так легко отделался, — цедит Ямач. — Кого, кроме нас с ним, вообще ебет, когда я там хотел или не хотел прикончить его?!       Кадык Салиха двигается вверх-вниз. Он высматривает что-то в глазах Ямача, и тот, глядя на него в ответ, наконец, ослабляет хватку. До него слишком медленно доходит содержимое опуса, вылившегося из его собственного рта. А когда доходит, он отводит взгляд и отпускает Салиха окончательно.       Повисает неловкая, тягучая пауза.       Ямач стоит, разглядывая все предметы в гостиной по очереди, лишь бы только не наткнуться на прозорливый взгляд Салиха. Но тот, похоже, понимает слова Ямача по-своему. Вместо дальнейших расспросов раздается негромкое: «Хорошо».       Ямач вздергивает голову и удивленно уставляется.       — Хорошо, — раздраженно повторяет Салих. — Поговорим об этом с утра. Но учти, сын моего отца: еще раз так схватишь своего старшего брата, и я надаю тебе по ушам!       Ямач наблюдает за выражением лица Салиха, пытаясь понять, насколько тот зол, но злости не находит. Усталость, бессилие — там все, кроме нее. Ведь Салих на Ямача никогда не злится. Камень спадает с плеч, а в следующую секунду двери в гостиную распахиваются.       Мама, Караджа, Айше… Акын и Джумали. Все они врываются по очереди. Последних пропускают вперед, чтобы они прекратили драку, но той уже нет и в помине. Ямач, ощущая медленно возвращающуюся усталость, пробирается к выходу: протискивается между мамой и странно на него поглядывающим Джумали. Объясняться совершенно не хочется.       Прежде чем подняться наверх, к себе, Ямач бросает взгляд на пол у комода. Фотография все еще лежит там. Ямач смотрит на оставшиеся, пытаясь вычислить, какой недостает. И вспоминает.       Та, что упала, была одной из его любимых.       Идрис Кочовалы, Джумали Кочовалы, Кахраман Кочовалы, Селим Кочовалы. И он.       Ямач.

      ***

      Ночь тянется медленно. Она вся тревожная, сотканная из чего-то не до конца понятного, но оседающего тяжестью в груди. Ямач ворочается в постели и не может найти удобную для сна позу. Переживания грызут изнутри, каждая клетка его тела неприятно возбуждена, накалена до предела. Он то откидывает одеяло, то закутывается в него, прячась от осеннего ветра, просачивающегося сквозь приоткрытое окно. Ямач уже и не помнит, зачем открыл его на проветривание. Ему было бы хорошо и так — пусть в духоте, но без пронизывающего холода.       Успокоиться все-таки удается. Ямач переворачивается на бок, лицом к зябкому воздуху, и вдыхает его полной грудью. Подушка наконец-то кажется мягкой и прохладной, и Ямач, прикрывая глаза, подкладывает под нее правую руку. Сон, плавно вытекая из реальности, капля за каплей искажает его мир.       Ямач все так же находится в собственной комнате, и в то же время все меняется. Одно мгновение или же вечность — Ямач перестает их различать. Странное, эфемерное спокойствие распространяется по телу. Он на долю секунды прикрывает глаза, моргая, а когда открывает их — замечает, что из-за спины льется тусклый свет. Не спеша вырваться из сладкого плена одеяла, Ямач лениво оборачивается: подсветка гитары почему-то включена. Он уверен, что не включал ее — но в следующую секунду начинает сомневаться и в этом. Может, все-таки включил?..       Он тихо зевает и откидывается обратно на подушку. Легкий ветерок дует ему в щеку, а еще… кажется, Ямач слышит посвистывание. Он напрягает слух, даже зажмуривает глаза, чтобы получше сконцентрироваться. И действительно: среди одновременно странного, ненатурального и успокаивающего подвывания ветра он отчетливо слышит изредка повторяющийся свист. Словно Ямача кто-то зовет. От спокойствия не остается и следа.       Ямач резко поднимается с кровати. Босиком, в домашней футболке и штанах подходит к уже настежь распахнутому окну и, даже не раздумывая о том, когда успел его распахнуть, выглядывает наружу. Но не находит там ничего, кроме ночного двора, обернутого в желтоватый свет фонарей. Присматривается получше, но взгляду не за что зацепиться. Все привычное и словно одинаковое. И все же… какое-то неестественное.       Когда он возвращается к кровати, свист, впрочем, повторяется. Ямач подбегает к окну и почти что свешивается вниз, но двор по-прежнему встречает его тишиной, прерываемой порывами ветра, спотыкающегося о стены дома. Раздражение незаметно подползает к диафрагме, и Ямач, громко хлопнув дверью, выбегает из комнаты. Он ненавидит, когда с ним играют подобным образом. Спустившись по лестнице, он запрыгивает в ботинки и выскакивает на улицу, даже не удосужившись накинуть на себя пальто.       Ветер бьет в лицо, а ночной холод заставляет поежиться. Ямач морщится, отходя дальше от дома. Что-то здесь не так, что-то тревожное спрятано в вое ветра — Ямач это чувствует, но не может объяснить.       Он отчетливо слышит тихий оклик, донесшийся из-за угла дома. Напоследок глянув вверх, на окна спален, и убедившись в том, что свет в них погашен, Ямач неуверенно шагает навстречу звуку. Он держится ближе к стене — на всякий случай, чтобы суметь защититься. Но, когда прошмыгивает за угол, замечает лишь… Арыка. Тот резко хватает его за руку, и сердце Ямача подпрыгивает.       — Ш—ш-шт!.. Ты что здесь делаешь?! — шепчет Ямач.       Арык все не отпускает его руку. Сжимает запястье так сильно, что Ямачу становится неприятно. Но он молчит — потому что то, что отражается на лице Арыка, напрягает его еще больше. Он поднимает взгляд и видит там… растерянность. Такую отчетливую и не характерную для Арыка, что становится жутко.       — Идем, — заявляет вдруг он и тянет Ямача за собой. Подкрадывается к углу, на секунду выглянув и кивнув чему-то своему, уверенно поворачивает направо. Ямач от шока не сопротивляется — позволяет вести себя. Ночь стоит уже безветренная. Ямач обводит взглядом дом Кочовалы, оставшийся позади, и про себя подмечает: абсолютно во всех комнатах погашен свет. Неужели уже так поздно?..       Арык вдруг подходит к лазу. Ямач пораженно хлопает глазами.       — Откуда ты знаешь?       — Что? — спрашивает Арык, даже не глядя на Ямача. Приподнимает сетку и, согнувшись, пролазит. Ямач пробирается следом, но ощущение неправильности происходящего сдавливает горло. Он хватает Арыка за руку и дергает на себя.       — Куда мы? — полушепотом спрашивает Ямач.        Арык пожимает плечами:       — Отсюда подальше.       Ямач хмурится:       — Почему? Что случилось?       Арык отвечает сухим молчанием. От взгляда Ямача не укрывается то, как он напряжен.       — Арык… — начинает Ямач, но его не слушают. Арык отходит от дома, и Ямачу не остается ничего, кроме как последовать за ним.       Они выбираются в настоящий Чукур. Потрепанные вывески, неон которых давно погас, автомобильные шины и металлические бочки, пустые плоские крыши-смотровые башни… Странно. После возвращения в Чукур Ямач приказывал никогда их не оставлять. Он косится на них недоверчиво, но вскоре ему приходится ускориться: Арык только что не бежит, да и на ходу достает пистолет.       Ямач рассекает носом холодный воздух и спешит следом. А когда, наконец, настигает Арыка и собирается снова спросить, его уже в который раз хватают за руку. Ямача словно ударяет током. Пальцы Арыка сухие и теплые, в противовес влажному ледяному воздуху, и Ямач чувствует, как что-то волнительно-теплое разливается по груди. Впрочем, тревога никуда не исчезает.       Ямач знает улицы, по которым они идут, как свои пять пальцев. Знает, куда ведет каждый переулок, — у него в голове сгенерирована самая настоящая карта. И он мрачнеет, когда Арык заворачивает за угол, который совершенно точно ведет прочь из Чукура.       Ямач не может пошевелить ногами. Все внутри противится такому исходу: он не должен уходить. Да и зачем? Почему?       — Что случилось? — все не теряет надежды дождаться вразумительного ответа Ямач.       Арык покачивает головой:       — Пойдем скорее.       — Почему ты не расскажешь?! Ты язык проглотил?!       Собственные слова кажутся какими-то чужими. Ямач отшатывается от Арыка.       — Тебе нельзя здесь оставаться, — сквозь стиснутые зубы говорит тот.       Ямач усмехается и отворачивается от него. Идет обратно, по тем же самым улицам. Шаги за спиной прозрачно намекают: Арык не намерен сдаваться.       Тогда Ямач ускоряется. Он и сам не замечает, как переходит на бег и начинает петлять по узким переулкам. Арык зовет его, но Ямач не думает останавливаться. Холод вгрызается в легкие, Ямач дышит ртом. Кислород не успевает насыщать тело, и вскоре становится трудно дышать. Мышцы ноют. Но Ямач не может остановиться.       Нельзя покидать Чукур. Это невозможно.       Это немыслимо.       Ямач вдруг понимает: он забежал куда-то не туда. Таким разрушенным Чукур еще никогда не был. Дома, в которых, кажется, никто не живет уже десятки лет, чуть ли не падают под действием собственного веса. Побитая плитка вынуждает замедлиться, чтобы ненароком не разбить себе лицо. Ямач устремляет взгляд вперед, к знакомо переплетающимся улицам. Те ползут вверх.       «Это место… Стадион?»       Тот самый, где Идрис Кочовалы заставил Ямача и братьев забыть о ссорах и объединить усилия. Где черные ягнята собрали половину всех мужчин Чукура и заставили переступать через портрет Идриса Кочовалы.       Ямач каменеет. Внутри становится так холодно, что холод снаружи не имеет никакого значения. Арык, кажется, настигает его — но останавливается в паре метров, будто не решаясь приблизиться. Молчит. Ямач может лишь чувствовать его присутствие.       Он шагает вперед. Еще, и еще… С каждым шагом удары собственного сердца становятся все громче. Ветер не просто воет — он скулит, как побитая псина. Ямач борется с желанием заткнуть уши. Он добирается до старого кирпичного здания: оттуда должен открыться вид на стадион. Ветер меняет направление, и его свист уже не так бьет по слуху, но мурашки пробегают по коже с каждым его остервенелым порывом. Ямач, не теряя времени, двигается дальше. Преодолевает пологий спуск — в глаза бросается оградительная сетка… Она лежит на земле, а опорные столбы вырваны из земли и валяются рядом. Ямач сглатывает горячий ком в горле. Он поднимает взгляд и устремляет его дальше, к центру стадиона… Ужас овладевает им больше интуитивно: ему не удается даже как следует разглядеть.       В голову врывается оклик за спиной.       Арык выкрикивает его имя, так громко и отчаянно, что Ямач вздрагивает и отскакивает назад. Ветер затихает.       И Ямач, не успев даже обернуться, просыпается.       Он буквально выпрыгивает из одеяла — настолько резким выдается пробуждение. Сердце стучит как отбойный молоток, будящий отверстие в черепе. Капли пота стекают по лбу и груди, простыня смята. Ямач подходит к окну и открывает его настежь. Реальность оказывается не такой ледяной и ветреной, как сон, но остатки ужаса не торопятся ускользать через окно.       Ямач не знает (или же просто не помнит?), что именно увидел, но от крика Арыка кровь стынет в жилах.       Он думал, что кошмары больше не вернутся… Видимо, напрасно. Остается лишь надеяться, что скоро они снова его оставят. Такое случалось много раз: в самом начале пути, после вылазок с оружием, после крови, что мерещилась на руках; после смерти отца, когда даже секундный сон оборачивался тиканьем таймера и искаженным голосом Юджеля; после выстрелов Джумали, когда кровь просачивалась в воду и закупоривала дыхательные пути.       Все проходит.       Обязательно пройдет.       Ямач захлопывает окно и решительно направляется в душ. Яркий свет в ванной слепит, но Ямач с готовностью подставляет тело под холодные струи, надеясь, что те смоют остатки беспокойных мыслей. Последняя из них, отчаянно сопротивляясь, все-таки отпечатывает в подкорке мозга апогей ужаса.       Крик Арыка и то, что Ямач так и не увидел.       Самые отвратительные предположения врываются в сознание, проносясь по нему гулом.

      ***

      Дела в Чукуре идут сносно. Денег не хватает, но Салих умудряется не утопить район в долгах, а Джумали, на удивление, не отпугивает партнеров своим мрачным взглядом из-подо лба. Как ни странно, этот взгляд пугает только чукурских — те разбегаются врассыпную, когда Джумали в очередной раз прикрикивает на них, обвиняя в безделии. Ямач пытается объяснить ему, что последние месяцы с работой у людей туго, да и преступная составляющая не приносит прежнего дохода — и все это связано с Дженгизом Эрденетом. Но Джумали и слушать не хочет. По отношению к Ямачу он все такой же угрюмый, как раньше. Ямач знает, что усугубило ситуацию, и в какой-то степени даже понимает Джумали. Но исправить ничего не может.              После того как они разругались в последний раз — когда Ямач вернулся с операции по поимке Недима, — прошло прилично времени. Сначала была ночь, проведенная с Арыком в прошлом доме Салиха, затем — вечер в баре, после которого Ямач не вернулся домой, и, наконец, встреча на лошадиной ферме. Когда Арык предложил куда-нибудь сходить, Ямач не раздумывая согласился. Но не ожидал, что очутится с чашкой кофе внутри Галатской башни.       За столом у окна, открывающего вид на Босфор.       Ямач решил не упоминать, что был здесь раньше: те воспоминания были болезненными, да и Арык явно в них не нуждался. К тому же в этот раз все было по-другому. Они не выходили на балкон и не любовались видом на город, не держались за руки, как до смерти влюбленные друг в друга идиоты. Ямач в принципе не представлял, что Арык был на подобное способен. Они просто сидели друг на против друга и… говорили.       Салих не так уж отдалился от правды, упомянув чаепитие с Эрденетами.       Было непривычно. Ямач никогда не разговаривал с Арыком о своей и его прошлой жизни — о том, как Ямач сбежал из дома и не появлялся там десять лет; о том, как умудрялся напиваться до полусмерти ночью перед экзаменом и все равно сдавал; как по выходным выступал в клубах и на улицах, как горел по музыке сам и любил зажигать огонь в сердцах других. Арык слушал молча и все так же странно — с недавних пор — поглядывал.       Неожиданно всплыл почти забытый факт о гитаре Эркина Корая, и Ямач, удивляясь сам себе, рассказал, как получил ее. Как на спор раздетый пробежал по улице и затем неделю оглядывался по сторонам, медленно сгорая от стыда. Арык рассмеялся, а Ямач предсказуемо не смог отвести глаз.       А затем настала очередь Арыка. Он говорил немного и сдержанно, но Ямач слушал как никогда внимательно. О детстве и мечтах о скачках, об отъезде в Штаты (Арык не сказал прямо, но Ямач догадался: он тоже сбежал) и учебе, о Шимшек, которую он не смог оставить в Стамбуле и приказал везти следом. О подростковом максимализме, превратившем желание собрать коллекцию ретро-автомобилей в покупку лофта уже после возвращения в Турцию.       О Дженгизе Арык не сказал ни слова — будто тот вообще ничего не значил. И Ямач решил не спрашивать.       А после он вернулся домой.       С тех пор косые взгляды Джумали стали чем-то обыденным. Ямач даже перестал обращать на них внимания — в конце концов, пока Джумали не взорвался, жить было можно. Но где-то в глубине души еще теплилась надежда на примирение, такая хлипкая и прозрачная, что Ямач всерьез в ней сомневался.       Впрочем, все возможно — тот, кто несколько раз выжил, играя в русскую рулетку, мог надеяться и на перемирие с Джумали.              Конечно, натянутые отношения с последним — далеко не единственное, что занимает мысли Ямача. Есть еще и Салих. Салих, скрепя сердце согласившийся помочь в деле с Недимом. Ямач с трудом заставляет его встретиться с Серен: Салих садится в машину с такой кислой миной, что Ямачу на миг становится не по себе. Но все проходит сравнительно неплохо. То ли Серен каким-то образом завоевывает уважение Салиха, то ли он просто сдерживается изо всех сил. Но, стоя рядом с ним и пытаясь изловить на его лице хоть одну страдальческую эмоцию, Ямач раз за разом терпит поражение.       Они обсуждают план недолго: Ямач объясняет Салиху, что Недим не против встретиться с одним из Кочовалы. Салих задается резонным вопросом: с чего бы ему мило беседовать с Серен? Та молчит, но за этим молчанием скрывается мрачная уверенность. И Ямач вдруг осознает, что доверяет Серен. Что-то меняется между ними — поменялось давно, после первого разговора наедине. Тогда Серен смотрела на ночной Чукур с балкона дома Вартолу и делилась тем, чем делиться была не обязана. Она приняла Ямача, потому что тот спас Арыка, а затем незаметно вошла в его жизнь.       Ямач уверен: он может на нее положиться.       Он оставляет это дело Салиху — они с Серен решат, как будут выслеживать Недима, и договорятся о еще одной встрече, — а сам возвращается в Чукур. Все-таки бремя войны лежит именно на нем. Салиха уважают, Джумали еще и побаиваются, но только Ямач в глазах чукурских — тот, кто может их вести за собой хоть на верную смерть. Они называют Салиха и Джумали старшими братьями, но Ямача называли отцом.       В голове предательски свербит: «Пока не прогнали, узнав, что он не отец, а отцеубийца».       

      ***

      День, когда все должно измениться, подкрадывается незаметно. Ямач проводит бессчетные часы, раздавая указания парням, и не обращает внимания на время. Неделя — слишком мало для того, чтобы все как следует спланировать, и о бессонных ночах красноречиво свидетельствуют круги под глазами. Но Ямач не жалуется. Иридиевый стержень не сломить — весь исцарапанный, но такой же целостный, как прежде, он не дает осесть на землю.       Ямач обещал чукурским, что отомстит. Обещал самому себе.       За Селима, за десятки убитых Дженгизом на пару с Кулканом. За то, что Дженгиз держал Ямача на коротком поводке, за угрозы стереть Чукур с лица земли.       Чукур нерушим. Донжон, который никогда не падет, настолько прочный, что его невозможно разрушить даже изнутри. Камни сыплются вниз, но неизменно собираются снова, приобретая прежнюю форму. Ямач всегда знал это, но сегодня узнает по-новому.       Во дворе дома — настоящее столпотворение. Сотни вооруженных чукурских слушают его так внимательно, что ему становится не по себе. Он говорит недолго, но его речь заканчивается всеобщим ликованием. Ему даже кажется, что он начинает верить сам.       В то, что они справятся. В то, что у Дженгиза не останется сил на ответный удар, что он будет вынужден пойти на переговоры. Что выйти из этой войны получится, отделавшись малой кровью.       Ямач вынужден верить — у него нет выбора. И когда чукурских расходятся, а с ним в кабинете отца остаются самые приближенные, он посвящает их во все детали плана. Для того чтобы все прошло как по маслу, нужно не меньше десяти групп по двадцать человек в каждой. Ямач возьмет на себя командование первой — ему же и достанется ограбление банка, в котором Дженгиз, предположительно, хранил грязные деньги перед отправкой по морю прямиком в Кипр. Вторая группа достается Джумали. Чтобы не рисковать, Ямач поручает ему дело, которое не требует скрытности. Взрыв очередного псведофармацевтического склада, расположенного в глуши, — Джумали с готовностью кивает. Ямач вручает ему самодельную взрывчатку с таймером, предупреждая, чтобы после активации на складе никто не бродил. И, зная, как Джумали не дружит с технологиями, приставляет к нему Ферхата.       Акыну достается то, о чем он давно мечтал, — особняк Дженгиза. С одной стороны, Ямач любит искусство (а особняк им непременно является) и вовсю наслаждался легким ветром с Босфора на пирсе, пока прислуживал Дженгизу. Но с другой, не воспользоваться выходом к воде было бы опрометчиво. Достать катер — легче легкого, вытравить Дженгиза из особняка — оказывается, тоже. Зачем опасаться полиции, если Дженгиз сам каждый раз делает все возможное, что скрыть свою связь с Чукуром?       Метин, Джелясун, Меке, Салим, Эджевит и другие тоже получают свои задания. Ямач объясняет каждому, что от него требуется, во всех подробностях. Но главное он озвучивает под конец:       — Мы должны справиться одновременно. Выдвигаться будем по очереди, важно всегда быть на связи. Нанесем удар неожиданно и все вместе.       Он выдыхает, оставшись, наконец, наедине и присаживаясь в кресло отца. Тело слегка потрясывает: отсутствие сна напоминает о себе в самый неудобный момент. Но Ямач не жалуется. К последнему из кошмаров возвращаться совершенно не хочется, даже несмотря на то, что там присутствовал Арык. Такой же странный и не похожий сам на себя, но он был.       Ямач не обманывает себя — он скучает. Сердце разрывается на две части: месть неизбежна, война неизбежна, а вот размышления о неизбежности конца он отодвигает подальше. Но что он может сделать? Разве Чукур спрашивает его о том, чего он хочет?       Он не знает, сколько сидит так, тщетно пытаясь восстановить силы, но мысли прерывает звонок от Салиха. Ямач вскидывается и хватает телефон, нажимая на изображение трубки быстрее, чем успевает об этом даже подумать. Голос Салиха серьезный, но привычное «сын моего отца» смягчает его.       — Все в порядке? — спрашивает Салих. — Справитесь без помощника всех Кочовалы?       От Ямача не укрывается очевидная ирония, и он усмехается.       — Справимся, сын моего отца, не переживай, — отвечает он. — Что там у вас?       — Мы на месте. Тут какие-то хоромы… Неужели этот глист здесь жил?       Ямач хмыкает:       — Как видишь. Салих, проверьте особняк. Недим сказал, что я смогу его найти. Он должен был оставить зацепку.       — Слушаюсь, братец-логист, — раздается на другом конце линии. Ямач мысленно дорисовывает легкую насмешку на лице Салиха и улыбается сам. — Эта твоя Серен уже внутри.       Ямач непонятно зачем кивает. Вдруг раздается стук в дверь. Ямач отрывает телефон от уха и кричит: «Войди!». Но на пороге показывается не один из парней, как он думал, а Джумали.       Ямач хмурится. Джумали молча показывает на настенные часы и продолжает стоять, опершись о дверной косяк. Ямач мысленно чертыхается.       — Хорошо, Салих, — говорит он, приблизив телефон к уху. — Мне пора, поговорим потом.       Ямач кладет телефон в карман. Поднимается и проверяет, заряжен ли пистолет. Джумали спрашивает с легко уловимым недовольством:       — Где этот сын твоего отца? Почему не с нами?       — Он сын и твоего отца, — вздыхает Ямач. — У него особое задание. Я попросил.       Джумали испепеляет Ямача, подошедшего к креслу напротив стола и схватившего пальто, тяжелым взглядом. Ямач старательно не реагирует.       Они почти покидают кабинет, как вдруг Ямач чувствует вибрацию в кармане. Достает телефон… На экране высвечивается: «Арык».       Ямач замирает.       Джумали косится на него, по-прежнему стоя у порога. Ямач сбрасывает вызов и кладет телефон обратно, но спустя несколько секунд тот снова вибрирует. Джумали щурится:       — К добру ли, малыш? Кто это?       Ямач сглатывает. Он поворачивает телефон к себе, чтобы Джумали ничего не заметил, хоть и прекрасно осознает: так все выглядит еще подозрительнее. Но выхода нет. Джумали чуть ли не пышет ноздрями от нетерпения, Акын, Метин и остальные — Ямач поглядывает на них через открытую дверь — уже столпились у входа. У Ямача нет времени, чтобы ответить.       Он снова сбрасывает и отключает вибрацию.       В смешанных чувствах он покидает кабинет и присоединяется к остальным.       Время настало.