Большой взрыв

      Ямач вытирает еще не успевшую запечься кровь с лица и, скрестив руки на груди, спиной находит опору в виде холодной стены. Он непрерывно наблюдает за ребятами, слегка помятыми, но главное — живыми. Они тоже все в крови, и тоже не в своей: стрельба в замкнутом пространстве предсказуемо грозит неэстетичными последствиями.       Ямач терпеливо ждет, пока не истекает оговоренное время. Четверо чукурских еще в банковском отделении, держат клиентов и сотрудников на прицеле. Конечно, Ямач не допустит стрельбы, но приходится пожертвовать сомнительной репутацией ради правдоподобности. Впрочем, он не уверен, свяжет ли кто-то таинственных грабителей в масках из «Бумажного дома» с чукурскими, явно не приобщенными к западной культуре.       Еще шестеро ребят обчищают хранилище. На первый взгляд, задача проста: забрать столько, сколько поместится в сумки. Денежные реки Дженгиза необходимо иссушить, и сам Дженгиз, отбиваясь от ударов со всех сторон, должен пойти на уступки. Для него это и есть проигрыш. Подумать только — Чингисхан современности склонил голову перед дворовыми псами. Но перед этим Ямач, как и планировал, отомстил за пролитую кровь своих людей.       Когда он, и без того ограничив себе угол обзора неудобной маской, не заметил засаду за очередным поворотом в узком коридоре, то чуть было не потерял одного из чукурских. Тому попали в колено — не смертельно, но последствий не оберешься. Чужой сдавленный вскрик запульсировал в ушах, Ямач ощутил, как собственные глаза налились кровью. И тогда маска слетела, в прямом и переносном смыслах. Ямач подбежал к человеку Дженгиза вплотную и всадил в него, наверное, с десяток пуль. Легче не стало, но чукурские, следуя примеру Ямача, уверенно, со знанием дела расчистили путь.       Хранилищ оказалось два. Оба находились по соседству, на виду у всех, но в одно, видимо, налоговая и полиция нос никогда не совали. Зато его охраняли люди Дженгиза — в бронежилетах и касках. Ямач, пользуясь более выгодной позицией (в отличие от людей Дженгиза, он с ребятами не был зажат в угол), распределил всех по группам, и начался самый настоящий бой. С кровью, воплями раненых и раздробленными костями.       Ямач растерянно покачивает головой, вспоминая, как расправился с последним из людей Дженгиза: выстрелив ему в ногу и фактически обездвижив, он приказал подняться и доковылять до массивной бронированной двери с ригелями. Ямач чувствовал что-то странное, пока постанывающий паренек под дулом автомата открывал дверь и запускал туда чукурских. Из открытого помещения донеслись радостные посвистывания, но Ямач всеобщего восхищения не разделил. Переждав пару секунд, он выстрелил пареньку в лоб.       Приклад неудачно ударился в плечо, и Ямач поморщился.       Все его лицо было окроплено кровью.       Не привыкать.       Что-то мрачное, неправильное-возвышенное поселилось груди. Феерия мести — Ямач, наверное, назвал бы это чувство именно так.       Жестокое удовлетворение растекается по груди, не оставляя выбора. Ямач хочет мести. Ямач хочет крови. Возможно, он не так уж сильно отличается от чукурского коллективного бессознательного — лишь тщательно скрывает.       Наконец, те из ребят, что зашли в хранилище, возвращаются с сумками, набитыми деньгами и слитками. Ямач коротко кивает и движется к выходу. Деньги его не волнуют — он никогда не был на них падок. Ему нужен результат. Равнодушно оглядывая трупы, разбросанные по тесному коридору, он вместе с тем чувствует, что удовлетворение не торопится исчезать. И откуда оно вообще взялось?..       Не Ямач ли раньше вздрагивал, когда ему мерещилась кровь на собственных руках?

      ***

      Он отдает команду возвращаться по машинам и давит на педаль газа. Хранить деньги в Чукуре опасно — хоть Дженгиз и подозрительно притих, расслабляться не стоит. Поэтому Ямач добирается до одного из складов Дере, где Чукур издавна хранил оружие, поступающее в Восточную Европу, и приказывает отпереть его. Сумки с деньгами и слитками чукурские худо-бедно маскируют среди металлолома и прочего хлама и оставляют. В ближайшее время их нужно будет сбыть, но с этим Ямач проблем не видит. Чукур не в лучшем положении, людям нужны деньги. Да и местный полицейский участок наверняка скоро захочет свежей крови. Ну, или запечатанный пузатый конверт.       Ямач вздыхает, потирая лоб. Кажется, они успели.       Никаких тревожных новостей от Ферхата, Метина, Меке с Джелясуном и прочих не поступает, и как минимум часть беспокойства сходит на нет. Остается лишь дождаться сообщения или звонка — и возвращаться в Чукур.       Вскоре к Ямачу подбегает один из ребят. Держа телефон в руке, он сообщает, что Салим и Эджевит уже в вернулись. Ямач кивает, внешне оставаясь спокойным, но внутри чуть ли не прыгая от радости: он возлагал много надежд на их отряды. Все-таки разнести в щепки ЧОПы Эрденетов — дело серьезное, к тому же кому, как не своим охранникам, может доверять Дженгиз?       А еще через пару минут Ямач узнает о том, что абсолютно все чукурские либо уже вернулись, либо в пути. Раненых сравнительно немного: девять человек. И никто из них, судя по описанию ранений, не находится в тяжелом состоянии. Даже Джумали умудрился прибыть в Чукур в целости и сохранности — впрочем, с его прытью не удивительно. Ямач сомневается, что в его годы сможет так же бодро прыгать по крышам. Если, конечно, в принципе доживет.       Довольный новостями, он запрыгивает в машину и ждет, пока все сделают то же самое. Услышав хлопок дверей последней из машин, он поворачивает ключ зажигания. Теперь дело за малым: отправить ребят на слежку за Дженгизом и его людьми и ждать. А еще — закрыть Чукур для входа и выхода. Если понадобится, разоружить все склады, но вооружиться самим.       Ближайшие дни будут самыми напряженными.       Ямач ловит взгляд собственных глаз через зеркало заднего вида. В них — беспокойство и неуверенность, но где-то на дне зрачков притаилось то самое, мрачное и кровавое удовлетворение. Оно не смазывается со временем, и Ямач хмурится. Он борется с желанием протереть зеркало костяшками пальцев — настолько ему не нравится то, что он видит. Но вскоре ему сигналит одна из машин чукурских, припаркованная прямо позади, и он газует.       На размышления не остается времени.       Ямач просто надеется, что, вернувшись домой, он остынет и станет прежним.

      ***

      Пока он добирается до Чукура, успевает пройти дождь. Дорога становится влажной, шины раздражающе давят щебень и мелкие камни. Капли ударяются о лобовое стекло, и стеклоочистители мельтешат перед глазами. Чтобы хоть как-то отвлечься, Ямач включает музыку, но радио будто назло подсовывает Should I Stay or Should I Go. Ямач закатывает глаза и переключает волну — с этой песней у него отношения не сложились.       Он паркуется во дворе дома. Небо, затянутое то ли тяжелыми осенними облаками, то ли дождевыми тучами, странно подсвечено синеватым. Ямач почти засматривается, но его отвлекает урчание собственного желудка. В последний раз Ямач ел утром, и то — лишь перекусил парой бутербродов. Чай Саадет принесла ему уже в кабинет отца.       Ямач не сдерживает улыбки, видя, что свет в гостиной уже зажгли. Часы услужливо подсказывают, что наступил вечер. Ямач блокирует машину и подходит к порогу дома, как вдруг его окликают.       — Брат Ямач!       Он прикрывает глаза, тщательно сдерживая раздражение. Он ведь так мечтал о покое…       — Брат Ямач, — подбегает к нему запыхавшийся Эджевит.        Ямач разворачивается, сверкая фальшивой ухмылкой.       — Слушаю, братец, — кивает он. — Что на этот раз?       Эджевит тушуется: настроение Ямача от него не укрывается. И Ямачу вдруг становится стыдно. Он прочищает горло и повторяет уже спокойнее:       — Что-то случилось?       Эджевит кивает. Все еще избегая смотреть Ямачу в глаза, он говорит:       — Брат Джумали… возле кафе.       Ямач хмурится. Этот тон и так не предвещал ничего хорошего, а раз прозвучало имя Джумали — очевидно, все сложилось наихудшим образом. Впрочем, Ямач решает не паниковать раньше времени. Подойдя к Эджевиту поближе, он хмурится:       — Он в порядке? Все-таки ранен?       Эджевит покачивает головой.       — Нет. Там этот Эрденет, Арык… И они…       Ямач чуть ли не роняет челюсть на землю.       Арык? В Чукуре? С Джумали?       К горлу подступает ком. Ноги сами несут Ямача к воротам, и ребята без слов их отворяют. Эджевит бежит следом.       Ямач спрашивает на ходу, ловя ртом холодный воздух:       — Ты знаешь, в чем дело?       — Нет, брат. Брат Джумали уже там был, когда мы пришли… Там все собрались, мы не знали, что делать, а ты не отвечал на звонки…        Ямач на мгновение останавливается и похлопывает себя по карманам.       — Твою мать, — потерянно выдыхает он. Он ведь и забыл, что поставил телефон на беззвучный и отключил вибрацию — все из-за того, что Арык позвонил, а Джумали был рядо…       Ямач проводит пальцем по экрану.       Семь пропущенных вызовов от Арыка, три непрочитанных сообщения. И куча пропущенных от чукурских.       Ямач срывается с места. Эджевит кричит ему вслед, но из-за ветра ничего не слышно. Ямач боится не успеть. Если это Джумали, то значит, ему ничего не стоит… Впрочем, Арык не лучше. Все началось с украденной Шимшек — с тех пор он готов перегрызть Джумали глотку.       Ямач стискивает челюсти и приказывает себе не думать.       Главное — успеть. Разогнать всех чукурских, ведь там сейчас наверняка собралось полрайона… Шайтан бы побрал все это!       Ямач чуть было не пропускает нужный поворот, но вовремя себя одергивает и тормозит. Спустя пару секунд он оказывается на улице Демирджи Хасан, где и расположено кафе. И на глаза ему тут же попадается знакомое столпотворение. Только в этот раз чукурские не выкрикивают свои излюбленные лозунги и не слушают нескончаемые речи Кочовалы, а стоят, явно кого-то окружив. Из центра импровизированного круга раздаются смазанные расстоянием переругивания. Ямач, стараясь успокоить клокочущее сердце, подходит ближе. Почти что задыхающийся Эджевит останавливается рядом.       — Что здесь происходит?.. — сокрушенно бросает в воздух Ямач.       Чукурских настолько много, что ему не по себе. Те из них, что стоят подальше, замечают его и начинают перешептываться. Ямач потерянно озирается.       — Это брат Ямач…       — Брат Ямач!       — Отойдите, брат Ямач здесь!       Он выдыхает. Чукурские постепенно расступаются, и он проходит вперед. Сердце подступает к горлу, норовя выпрыгнуть в самый неудобный момент. Ямач расталкивает оставшихся чукурских и буквально влетает в центр круга. И… выдыхает.       Джумали и Арык и вправду стоят друг напротив друга, обмениваясь испепеляющими взглядами, но оба выглядят целыми и невредимыми.       Ямач нервно сглатывает и, глядя то на одного, то на другого, повторяет:       — Что здесь происходит?       Но на его присутствие никак не реагируют.       Арык стоит, чуть накренив голову, и прожигает Джумали взглядом. В широко распахнутых глазах Ямачу видится уже знакомое бешенство. Арык тяжело дышит, будто еще чуть-чуть — и он сорвется с цепи. Черные дыры зрачков угрожающе поблескивают.       Джумали стоит напротив, и его плечи напряженно вздымаются. Он не сводит с Арыка полного ненависти взгляда, и Ямачу кажется, что он вот-вот на него набросится… Ямач медленно выставляет руку вперед и готовится шагнуть, как вдруг Джумали выдавливает сквозь зубы:       — Повтори-ка… Что ты там сказал, ублюдок?!       — Разве я не прав?! — жадно усмехается Арык. — Здесь собралось так много свидетелей! Пусть они подтвердят!       Он оглядывает всех собравшихся, и Ямачу кажется, что он чувствует к ним такую же плохо сдерживаемую ярость, как к Джумали.       — Неужели я не прав?! — повторяет он уже громче.       И чукурские вдруг… отводят глаза в сторону. Ямачу хочется протереть свои, чтобы понять, не сон ли это. Арык кивает сам себе и снова поворачивается к Джумали. Тот явно хочет что-то ответить, но Ямач вовремя встревает, вскрикивая:       — Брат! Что здесь происходит?!       Джумали еще пару секунд смеряет Арыка ненавидящим взглядом, но, наконец, обращает на Ямача внимание. Ненависть в глазах испаряется, и на ее место приходит растерянность. Не раздражение, как в последние их разговоры, и не подозрительность.       — Малыш, — прочищает горло Джумали. Он долго молчит, прежде чем продолжить: — Все в порядке. Просто, — небрежным кивком указывает на Арыка он, — незваные гости. Идем.       Ямач не двигается с места, глядя уже на Арыка. Джумали минует импровизированную аллею из чукурских зевак. Арык смотрит ему вслед, но вскоре переводит взгляд на Ямача. Бешенство в ореолах зрачков притихает, но почему-то не исчезает. Ямач ни черта не понимает.       — Нет уж, Ямач. Стой, — говорит Арык громко и с нажимом, так, что должен услышать даже отошедший на приличное расстояние Джумали. — Нам нужно поговорить.       Арык в излюбленной манере заводит руки за спину и приподнимает голову.       Ямач пожимает плечами. Ему не нравится абсолютно все: странное поведение Джумали, странные взгляды Арыка. И чукурское столпотворение — тем более. Сбежать отсюда как можно скорее кажется спасением.       — Хорошо, идем, — отвечает он в смятении.       Но подлетевший к ним озлобленный Джумали не дает отойти.       — Малыш, ты с ума сошел?! — кричит он. — Что делает Эрденет в моем районе?!       — Брат, — кривится Ямач. От чужого крика у него уже пульсируют виски, ему просто хочется домой. Сегодня он слишком устал. — Дай пройти, прошу.       Джумали поджимает губы и, подняв указательный палец, наставляет его на Арыка. Тот, напротив, спокоен как удав. Поглядывает то на Ямача, то на Джумали, по-прежнему заложив руки за спину.       — Он. С тобой, — медленно, членя фразу на отдельные слова, цедит Джумали. — Поговорить.       Ямач непонимающе на него смотрит. Его выпады, и без того непредсказуемого и вспыльчивого, грозят стать по-настоящему пугающими. И что такого мог сказать Арык, что Джумали потерял дар речи?..       Ямач мрачнеет, когда тот подходит к нему достаточно близко для того, чтобы заглянуть в глаза и отыскать там что-то, чем Ямач не хочет делиться. К счастью, Джумали никогда не отличался особой прозорливостью. Он всего лишь грозно смотрит — видимо, пытается запугать одним лишь взглядом, как в детстве. Правда, на Ямача это давно не действует.       — Малы-ыш, — протягивает Джумали. — Я долго терпел, но больше не буду. Либо ты прямо сейчас все выкладываешь, либо я сам выбью из тебя всю дурь! Что ебаные Эрденеты снова делают в Чукуре моего отца?! Я думал, ты уяснил все в прошлый раз! Тогда что брат убийцы моего ребенка и брата здесь делает?!       Крик Джумали отдается резью в голове. Ямач непроизвольно прикладывает руку к виску.       Тонкое, изящное запястье… И шрамы.       Ямач срывается с места. Его душа срывается следом и падает в кровавую яму.       Труп Селима, бледный и безэмоциональный, предстает перед глазами всего лишь на долю секунды, но когда Ямач поднимает веки, то замечает перед собой все того же Джумали. Снова растерянного.       Невесомое прикосновение к предплечью — Ямач рефлекторно одергивает руку, как от огня. Оглянувшись, он видит, что это был Арык, незаметно подошедший почти вплотную, — но менять что-либо поздно. Джумали тем временем сдвигает брови:       — Малыш, ты в порядке?       Ямач не знает, что ответить. Ему на все плевать — наверное, он описал бы свое состояние именно так.       Вдруг за спиной Джумали раздается знакомый голос:       — А ну проваливайте! Кому сказал! Вам что, делать нечего?! Я сейчас вас займу!       Салих.       Значит, уже вернулся. Интересно, узнал что-нибудь?       — Сын моего отца! — кричит Салих. Чукурские пятятся, пропуская его вперед, а особо послушные даже разворачиваются и уходят. Салих подбегает к Ямачу и Джумали и гневно уставляется на последнего. — Брат Джумали-бей, что ты тут разорался? Оставь парня в покое.       — Салих, — почти что скрипит зубами Джумали. — Не лезь не в свое дело, не то…       — Не то что? — щурится Салих. — Не то что?       Джумали молчит.       — Если это твое дело, то и мое тоже! — Салих разворачивается к Ямачу и еле заметно кивает. Ямач сначала непонимающе ведет головой, а затем лампочка загорается, и он кивает в ответ. Бросив короткий взгляд на Арыка, он делает шаг назад.       — Ты вообще понимаешь, о чем говоришь?! — снова вспыхивает Джумали. — Или ты тоже рад Эрденетам в районе?       Салих шумно выдыхает, отводя глаза. Он, кажется, смотрит на Арыка, — но Ямач не замечает в этом взгляде ничего такого, что заметил во взгляде Джумали.       — Брат Джумали, — почти умоляюще произносит Салих. — Пойдем-ка поговорим.       Он похлопывает Джумали по спине, и тот раздраженно ведет плечом. Но в сторону кафе все-таки отходит, пусть и не сводя с Ямача и Арыка глаз. Салих открывает двери кафе и подмигивает Ямачу, и тот, наконец, со спокойным сердцем шагает прочь, за угол. Арык идет следом.

      ***

      Они оказываются в одном из затхлых, полумертвых переулков. В окнах нескольких одноэтажных домов вдалеке горит свет, но те, что вблизи, выглядят нежилыми. Неравномерно положенный асфальт беззубо сверкает выбоинами, в которых скопилась дождевая вода. Впрочем, дождь не закончился: мелкие капли начинают барабанить по покосившимся крышам, и Ямач на секунду жалеет, что он в пальто, а не в какой-нибудь толстовке с капюшоном.       Небо темно-синее, уже окончательно стемнело. Ямач ежится от сырого ветра и прячет руки в карманы. Охота шагнуть под узкий козырек одного из домов, но Ямач останавливается на полпути. Вспоминает.       — Арык. — Ямач выставляет руку вперед и медленно подходит. — Поверни назад. Я не знаю, что Джумали сказал тебе…       Тот самый вечер.       Ямач шумно втягивает воздух и разворачивается к Арыку. Он стоит, все еще засунув руки в карманы, и непрерывно наблюдает за Ямачем. И тот замечает. Странные, хищные отблески блуждают в глазах Арыка. Ямач не понимает их природу, а в воспоминаниях восстает суровое: «Нет уж, Ямач. Стой».       Ямач отгоняет наваждение, как можно более непринужденно качнув головой. А если Арык узнал о его деле с Серен?.. Но как?       — Ты не отвечал на звонки, — сухо говорит Арык, не сводя с Ямача глаз. Его голос не звучит грозно — но Ямач видел, на что способен Арык и как его ярость пробирает до костей. Когда от него исходит опасность, сдерживать почти что инстинктивное желание либо сражаться до конца, либо бежать — не удается.       А еще Ямач чувствует вину. За то, что не ответил, когда мог. И когда не мог — тоже.       — Знаю, — кивает он. — Я был занят.       Как вдруг слышит странное, озлобленное:       — Думал сравнять с землей империю Дженгиза Эрденета?       Ямач непонимающе ведет головой.       Недобрая усмешка Арыка отдает чем-то неправильным, поломанным. И почему-то жутко знакомым.       — Ты не сможешь, — чеканит Арык. Черные коллапсары поглощают вселенные, и пугающий гул доходит до ушей Ямача, заставляя вздрогнуть.       Так… просто. Ямач не подает виду, что тон Арыка его задевает: собирается с мыслями и как ни в чем не бывало усмехается в ответ. Ему все еще не нравится то, как Арык говорит. И что на него нашло? Неужели он думал, что Ямач не тронет Дженгиза после всего, что тот сделал?       — Посмотрим, когда сравняю, — обманчиво спокойно заявляет Ямач.       Арык двигает желваками, и на дне зрачков таится что-то дикое. Ямач невольно сглатывает.       — Что ты задумал? — щурится Арык. Внимательно вглядывается Ямачу в глаза, словно действительно пытается понять, и добавляет: — Думаешь, что тебе все сойдет с рук? Что он тебе не ответит?       Ямачу становится не по себе. То ли оттого, что вокруг ни души, небо заволокло тяжелыми тучами, а ветер выстанывает что-то болезненное, волоча за собой одинокие опавшие листья, то ли из-за взгляда Арыка. Ямачу хочется провалиться сквозь землю, но он вовремя себя одергивает. В конце концов, чего ему бояться?       Разве что конца.       — Что ты сегодня делал? — вдруг заискивающе интересуется Арык.       Ямач молчит.       — Тогда я скажу сам, — хмыкает Арык. — Украл золото Дженгиза Эрденета. Снова. Взорванные склады, обнесенные фабрики… Вы так проводите свободное время, Ямач-бей?       Он не понимает, что чувствует. На душе становится тускло и темно, точно так же, как сейчас — на улице. Капли дождя попадают за воротник пальто и неприятно стекают по спине.       Но Арык, кажется, не обращает на дождь никакого внимания. Прямо как в тот раз.       — Если ты думаешь, что Дженгиз Эрденет не ответит, то сильно ошибаешься, — говорит он. — Он ведь рассказывал тебе? — Ямач вопросительно ведет головой. — О семьях, которые уничтожил.       Старое, ржавое воспоминание таким же ржавым штырем впивается в голову: «О них теперь никто не знает. Я стер их с лица земли». Арык хмыкает.       — Рассказывал, значит. Жаль, что ты не послушал. Если не одумаешься, твоя может стать одной из них.       Ямач вдруг чувствует, как в груди крепнет раздражение. Он не понимает, зачем пришел Арык, зачем столько звонил и писал. К слову, Ямач ведь даже не прочитал… Впрочем, не важно. Никто не сможет отговорить его от войны. После стольких потерь и боли — ни за что.       Стиснув зубы, он выговаривает:       — Если это все, то можешь идти.       Он слишком устал. Он ведь просто хотел поужинать дома и упасть на кровать, а теперь вынужден оправдываться за то, что мстит за брата и десятки погибших по вине одного помешанного на деньгах и власти ублюдка. И Ямач совсем не в настроении оправдываться — точно не сейчас и не сегодня.       Высунув руки из карманов, он огибает Арыка и шагает вперед, к повороту, за которым виднеется кафе. И вдруг отчетливо слышит, как Арык усмехается. А в следующую секунду говорит ровно, но так твердо, что у Ямача что-то замирает внутри:       — Нет, не все.       Только вот… ухмылка Арыка вскоре сходит на нет. Ямач видит, как в его глазах что-то яростно мечется, как по лицу пробегает тень. Ямач уже видел Арыка таким на пустыре.       «Ты бы хоть предупредил, что уходить — твое любимое занятие».       Но в этот раз Арык произносит совершенно другое. То, чего Ямач уж точно не ожидал, и то, что в принципе мог ожидать меньше всего.       Выходит сухо и почти безэмоционально, но у Ямача сводит внутренности. То, как Арык говорит, не важно. Важно — что именно.       А он говорит:       — Ты умрешь.       Говорит:       — Дженгиз Эрденет никого не щадит.       Вселенная Ямача раскалывается на тысячи ничтожных миров. Небо вот-вот тоже расколется: первые молнии парят высоко под облаками, исполняя свой ритуальный танец.       Стиснув зубы, Ямач выдыхает:       — Ты умрешь. — Избавляется от кома в горле и добавляет: — Или он умрет.       Слова Арыка эхом отдаются внутри. Ямач не понимает. Не понимает, зачем он это говорит… Ямача ведь не остановить. Он не может не отомстить за Селима, за нерожденного ребенка Джумали. За всех, кто погиб по его вине. Или по вине Дженгиза Эрденета — какая разница?        — Я не могу по-другому, — качает головой Ямач. — Тебе не понять.       Но Арык понимает. Потому что усмехается:       — Ради Чукура. Ну конечно.       Ямач удивленно поднимает голову и заглядывает ему в глаза. Ярости там больше нет — есть что-то другое. Галактики рассыпаются у Ямача на глазах — их грохот, слышный лишь одному ему, нещадно бьет по барабанным перепонкам.       — Ради этой ямы, — выдавливает Арык.       Ямач заторможенно кивает. Повторяет как-то обреченно:       — Ради нее.       Арык наклоняет голову вправо. Ямач наклоняет свою точно так же.       Отчаяние предстает свистом и грохотом разваливающейся вселенной.       — Почему? — хмыкает Арык. — Что в ней такого? Твой братец Джумали, всадивший в тебя несколько пуль? Или все эти люди, которые отказываются от тебя при каждом удобном случае?       Ямач ухмыляется, впрочем, зная, что выходит у него неестественно. В голову просачиваются крики чукурских и их лица, перекошенные злобой и презрением.       «Чукур — наш дом, Идрис — наш отец!»       Ямач мысленно отгоняет крики подальше, не в силах сдерживаться.       — Ты-то откуда знаешь? — не понимает он. — О каждом удобном случае.       — Я знаю о тебе все. В какую школу ты ходил, когда убежал из своего Чукура, в каком году выпустился и где работал. И что пережил в Чукуре — тоже. Многое ты рассказал сам, а остальное… в свое время приказал досконально изучить Дженгиз Эрденет. Все, что у него на тебя имелось.       Последние слова Арыка — словно удар, сбивающий с ног. Ямач каменеет.       А Дженгиз откуда?..       — Точнее, не у него, — поправляет себя Арык. — У Чагатая.       Ямач морщится. Ненавистное имя отзывается чем-то по-зимнему холодным, неживым. Как его обладатель.       Впрочем, этого не достаточно. Потому что Арык не прав. Ему никогда не понять Ямача до конца — чего он хочет и чем он живет. Не то чтобы Ямач сам себя до конца понимал…       Он усмехается.       — Ты думаешь, Дженгиз оставит меня в покое, если я перестану нападать? Что изменится? Чагатай убил Селима просто потому, что мстил за задержание и запятнанную репутацию. Я должен молчать, пока по его рукам стекает кровь моего брата? Как думаешь, он бы остановился, видя, что я не сопротивляюсь? Я ни за что снова не стану его цепным псом. — Ямач раздумывает пару секунд перед тем, как добавить: — Как и ты.       Арык почти незаметно, но все же меняется в лице.       — Я взорвал фабрики Дженгиза Эрденета, но он скрыл причастность Чукура. Он боится, что его снова с нами свяжут. С наркотиками и прочей грязью. И сейчас он молчит. Он не знает, как объясниться перед общественностью. Понимаешь?..       Арык пожимает плечами:       — Ты зажмешь его в угол, и он ответит.       — Тогда я не дам ему опомниться, — парирует Ямач. — У меня сотни боеспособных людей, все они не раз держали в руках оружие. А что есть у Дженгиза после того, как мы перестреляли всю его охрану? Кто согласится на него работать?       — На него — нет, — отвечает Арык. — Но на Чагатая согласятся.       — Чагатай вне игры.       Арык усмехается:       — Это ты так думаешь.       — Что это значит?..       — Мой дорогой отец решил заняться делами холдинга. Для грязной работы он снова выбрал Чагатая. У него это получается лучше всех. Я здесь именно поэтому. Уж извини, — щурится он, — не смог дозвониться. Видимо, Ямач-бей был занят важными делами.             — Ты уверен?.. — мрачнеет Ямач.       Чагатай же провинился…       Арык молчит. По его глазам видно: как никогда. Ямач отворачивается и обхватывает лицо ладонями. Ужас струится по кончикам пальцев — воспоминания о голосе Чагатая из динамика искаженные до какого-то извращенного уродства, но все еще узнаваемые. Ямач пытается представить, как Чагатай отдает приказ зарезать Селима одному из своих людей… Или как режет его сам.       Тошнота подкатывает к горлу.       — Ямач.       Арык зовет его, но Ямач выставляет руку назад, отгораживаясь.       Арык выкрикивает его имя, так громко и отчаянно, что Ямач вздрагивает и отскакивает назад. Ветер затихает.       Но в реальности затихает дождь. Грозы, как в тот вечер, не случается, — хоть молнии и пляшут где-то вдалеке, над крышами высоток по ту сторону Босфора.       — Ямач, — раздается совсем близко.       Ямач нехотя убирает руки с лица и видит Арыка прямо напротив себя. Тот говорит:       — Больше ты никуда не пойдешь.       Ямач ухмыляется. Его мысли все еще не здесь — а с Чагатаем, который обещал непременно встретиться. Интересно, если они встретятся один на один, Чагатай сможет убежать?..       Арык ведь защищает его. Брата, с которым вырос. И отца. Это так очевидно и почему-то так горько, что Ямач, кажется, сходит с ума. Но все же вопрос сам срывается с губ. Такой нелепый, что Ямачу за него стыдно. Он пожимает плечами:       — Почему?       Он вдруг так отчаянно хочет другой ответ, отличный от того, что вертится у него самого в голове. Ведь Арык мог и не предупреждать Ямача о Чагатае. Как, впрочем, мог и не спасать тогда, несколько месяцев назад. Мог не подпускать настолько близко.       Почему ему не все равно?       Почему о неизбежности конца так не хочется думать?       Ямач пытается найти ответ в глазах Арыка. С них ведь все и началось. Сдержанное бешенство выплескивалось наружу, жестокость в дулах зрачков смешивалась с жестокостью ударов. Вселенная сжалась до сингулярности и взорвалась. Планковская эпоха, темные века… Теперь там свободно гуляют созвездия и галактики.       Ямач настолько сильно хочет понять, что собственный мир дрожит и крушится.       — Я ведь тебе не нужен, — вдруг усмехается он, не сводя с Арыка глаз.       «Он мне не нужен. Да и почему должен-то?» — «Если я говорю, что нужен, значит так и есть».       — Ты мне не нужен, — отрезает Арык. Говорит с нажимом, как будто делает одолжение.       Арык молчит, и Ямач невольно задерживает дыхание.       Время ломается пополам, беспомощно повисая где-то между ними. Аккреционные диски зрачков мерно сверкают, затягивая глубже. Нет, не в яму. Совсем не в яму.       Ямач улавливает уже знакомый запах леса перед грозой и отчаянно не понимает, это парфюм Арыка или сам Арык. Шайтан его разберет. В голове гуляет пустота, а в месте с ней — один из недавних снов. Не кошмар, просто…       Был лес, но не густой. Ямач куда-то бежал, то и дело спотыкаясь о корни…       Нет, ему не было страшно. Он просто кого-то искал.       Он… не может быть уверенным в том, что чувствует Арык. Но вдруг все может оказаться правдой? Вдруг Ямач не один прикован раскаленными цепями, вдруг не только по его кровеносным сосудам течет плазма? Не он один погряз в этом всем настолько, что разрывается на две части.       Вдруг он Арыку нужен?       Только вот Арык слишком долго молчит. А когда Ямачу кажется, что он вот-вот что-то скажет… он резко отстраняется.       И Ямач видит Салиха. Тот не торопясь выходит из-за поворота.       — Сын моего отца, — говорит он, пройдясь и по Ямачу, и по Арыку ровным, ничего не значащим взглядом. — Вот ты где. Хотя бы отозвался.       Ямач пытается перевести дыхание, сердце бьется как сумасшедшее.       — Брат Джумали-бей ждет тебя, — продолжает Салих. — Хочет поговорить.       Повисает неловкая пауза. Краем глаза Ямач видит, как Арык к нему поворачивается и испытывает долгим, внимательным взглядом. Ямач, наконец собравшись с мыслями, недоверчиво вскидывает бровь и выдавливает из себя хриплое:       — Поговорить?       Салих усмехается.       — Благодари сына своего отца, — с фальшивым хвастовством произносит он, — а также то, что наш брат Джумали сегодня немного растерянный.       Ямач хмурится.       Ненависть в глазах Джумали испаряется, и на ее место приходит… растерянность. Не раздражение, как в последние их разговоры, и не подозрительность.       — Сын моего отца, ты идешь?       Ямач выныривает из свежих воспоминаний и шагает вперед. Уже подойдя к повороту, он оглядывается. Арык стоит на прежнем месте, запихнув руки в карманы. Ямач сглатывает. При Салихе что-либо говорить опасно, а при Салихе, которому он уже чуть не проговорился, тем более. Ямач знает это слишком хорошо, чтобы совершать подобную ошибку.       С приездом Чагатая рушится всякая надежда. Арык ведь сам сказал: пощады не будет. А значит, Ямачу нужно сохранить Чукур любой ценой, и собственное выживание — вопрос второстепенной важности. Собственные чувства, разумеется, тоже. Но если представить, что у него есть шанс… Неужели они смогли бы быть вместе?       Ямач внезапно хочет отмотать время назад и заставить Арыка сказать хоть что-нибудь — плевать, что услышит Салих. Потому что развилка близко. У Арыка есть семья, и Чагатай в нее тоже входит. Равно как и Дженгиз, что бы там Арык ни говорил. Если Ямач прирежет Чагатая так, как тот прирезал Селима… Что сделает Арык?       Ямач невесело усмехается. Вопрос риторический. Он вспоминает о могилах на пустыре и прикрывает глаза.       Конечно, Арык защитит Чагатая. Ямач бы защитил своих братьев несмотря ни на что. И отца защитил бы — тот, последний, раз не в счет.       Так глупо. Только подойдя к тупику, Ямач его отчетливо видит.       Считать собственные чувства безумием было так удобно, но ведь он не мог обманывать себя слишком долго. Арык у него под кожей, и выдрать его можно только с костями. Ямач бы попробовал, но не может посягнуть. Как он вообще оказался в таком положении?       Ямач разворачивается обратно к Салиху и чуть было в него не врезается.       — Ну и сколько часов ты так будешь стоять? — спрашивает тот, впрочем, без особого раздражения. — Наш братец Джумали не из терпеливых, помни. Лучше отзывайся, когда он будет тебя звать, а то подпишешь себе смертный приговор.       Последнее почему-то не звучит как шутка. Ямач борется с желанием протереть глаза: все вокруг какое-то нечеткое и блеклое. И Салих, подошедший к кафе, в том числе.       Но он решает не подавать виду. На душе так пусто, что хочется выть.       Ямач, впрочем, держится молодцом. Кивает Салиху и подходит к двери в кафе.       Та уже открыта. Заходя, Ямач спиной чувствует тяжелый взгляд Арыка.