Большой взрыв

      Кафе пустует. Обычно в такое время в нем звенят подносы и гудят разговоры; ребята играют в нарды и перебрасываются свежими новостями, а, когда в кафе заходит кто-то из Кочовалы, дружно приветствуют. Но, очевидно, Джумали захотел поговорить о чем-то важном, иначе бы не стал никого выгонять и разливать чай самостоятельно.       Ямач неуверенно кивает, завидев его, и проходит в центр помещения. Он давно здесь не был: в последнее время все совещания проходили в кабинете отца. Приходилось сражаться с безработицей и завоевывать рынки сбыта оружия, дела с казино и барами шли неважно; прибыль таяла на глазах. Чукур был близок к мели как никогда.       На глаза Ямачу попадаются настенные фото: «три мушкетера» в молодости, Идрис и его сыновья, Идрис и чукурские… Смотреть на отца все еще больно, но Ямач давно смирился с тем, что эта боль никогда не пройдет.       — Садись, малыш, — раздается звучный голос Джумали. Ямач разворачивается к хорошо знакомому столу. Он не уверен, что хочет разговаривать здесь, глядя на пустой стул отца, но отказывать Джумали поздно: он опускает на стол два армуда чая. Ямач вздыхает и отодвигает стул по левую сторону от пустого. Но, когда уже хочет сесть, Джумали прерывает его: — Не сюда.       Ямач замирает.       Отец разрешал ему занимать его место, пока был жив. После его смерти Ямач не решался даже смотреть в эту сторону — ну а когда в Чукур ему дорога была закрыта, решил и вовсе забыть. Вернувшись в Чукур после убийства Селима, он был занят совершенно другими вещами. С чего бы Джумали разрешать ему теперь?       Видимо, замешательство отражается на его лице настолько отчетливо, что Джумали сурово сдвигает брови и чеканит, повторяя:       — Садись.       Ямач по привычке слушается. Джумали садится по правую руку и придвигает чай к Ямачу. До него доносится легкий фруктовый аромат, но отпивать Ямач не спешит. Внимательно вглядывается в напряженное лицо Джумали, стараясь выловить там хоть какую-то подсказку.       Джумали внезапно прикрывает глаза и шумно вздыхает. Повисает долгая пауза, прежде чем он все-таки говорит:       — Что-то случилось, малыш? — Ямач непонимающе хмурится. Джумали вздыхает, дотрагиваясь руками до своей головы: — Этот… Арык хотел о чем-то поговорить.       Ямач нехотя кивает. Прощупать бы почву, понять, к чему ведет Джумали, но он все так же не читаем. Ямач осторожно отвечает:       — Дженгиз вернул Чагатая в Стамбул. Видимо, хочет, чтобы он помог ему.       — Разве ты не говорил, что Чагатай сбежал, поджав ноги, когда попытался убить, — кривится Джумали, — своего брата?       — Говорил, — отвечает Ямач. — Но, видимо, у Дженгиза не осталось выбора, кроме как с ним сотрудничать.       Джумали щурится:       — У него же было четыре сына.       Ямач молчит. Странное предчувствие копошится в груди. Почему Джумали вдруг решил поговорить о Дженгизе? Все то время, пока они строили планы и готовились к нападению, он только и делал, что всех поторапливал. Был уверен в своих силах, даже хотел устроить стрельбу средь бела дня в центре города, у головного офиса Эрденетов. И ведь знал же, что вокруг бизнес-центр, а через несколько улиц правительственные здания. Чукурские бы не успели не то что застрелить Дженгиза, а даже войти в холдинг. Тогда что изменилось сейчас?.. Когда Ямач упустил такие перемены в поведении Джумали?       Тот тем временем продолжает. Прочищает горло и, отпив чай, говорит:       — Этот чертов ублюдок Кулкан… Разве он не помог своему отцу унести столько жизней? Хорошо, ты говоришь, что Огедай не при делах. Но этот Арык? Что он здесь делает?       Последние слова Джумали не выплевывает с привычным раздражением, а произносит сдержанно и уверенно. Ямач слушает его, затаив дыхание. Он явно что-то упускает, но понятия не имеет что.       — Кулкан ничего не умеет, — пожимает плечами он. — Еще Эмир говорил, что он никогда не интересовался ничем, кроме выпивки. Да, возможно, он неглупый парень, — признает Ямач, вспоминая развязное поведение Кулкана и его острый язык, — но у Чагатая больше связей. А главное — с ним согласятся иметь дело. Сегодня Дженгиз потерял слишком многих людей. И, что важнее, репутацию.       Ямач сам не замечает, как начинает говорить словами Арыка. Они звучат разумно, хоть сперва Ямач не хотел им внимать. Джумали странно на него косится.       — А Арык… — Ямач запинается. — Ничего не сделает.       — Почему? — придвинувшись к нему, подозрительно смотрит Джумали. — Разве не его ты хотел придушить еще тогда, в холдинге?       Ямач чувствует, как в горле скапливается вязкая слюна. Он обхватывает армуд чая обеими руками и придвигает к себе.       — У нас уговор.       Ямач осознает, как глупо это звучит, и уже предчувствует очередную вспышку гнева Джумали. Но проходит секунда, вторая — и тишина не прерывается привычными рычащими нотками в голосе. Джумали молчит. Ямач заглядывает ему в глаза; там нет ни капли злости, но есть уже знакомая растерянность.       — Хорошо, — кивает Джумали. Ямач замирает: слышать из его уст что-то подобное по меньшей мере непривычно. — Хорошо, малыш. Тогда… поговорим немного?       В груди отчего-то щемит. Ямач не понимает, почему так происходит, но, лишь услышав спокойный голос старшего брата, без укора и обвинений, он чувствует, как у глаз собираются слезы. Ямач, конечно, сдерживает их, но на всякий случай решает не дышать. Джумали тем временем отставляет чай в сторону, поднимается и подходит к Ямачу. И обнимает его за плечи.       Сердце Ямача сжимается. Джумали внезапно спрашивает:       — Ты простишь меня?..       Горло скручивает спазмом. Джумали обнимает Ямач крепче и целует в голову.       Ямач вспоминает то, что вспоминать больнее всего. Три выстрела, пронзившие тело, и удар спиной о пол — удар, которого Ямач совсем не почувствовал.       Почему?.. За что?       Крики, топот ног. Чьи-то пальцы касаются сонной артерии. Множество рук обхватывают Ямача и поднимают в воздух — он видит безоблачное небо и знойное солнце, безуспешно пытающееся запечь свежие раны.       Спертый воздух в машине. Ругательства Салиха, беспрерывные нажатия на гудок… Ямач лежит, распластавшись на задних сиденьях; его глаза медленно начинают закрываться, и он проваливается в холод.       Ямач не знает, что ответить. Разве можно такое простить? Разве простить такое — не слишком даже для него? Он спал в подсобке, точно в будке. Молча сносил полные презрения взгляды чукурских, столько раз пытался достучаться до них и до Джумали. Столько раз спасал их от смерти. Бросался ради них в огонь, но никто из них не был рядом.       Никто.       — Малыш, приезжай сюда.       — Что случилось?..       — Скорее!       Он мчится на красный, только успев закончить дело с золотом. До смерти уставший и перепуганный. А когда осознает, в чем дело, понимает: все кончено.       — Малыш, купчие у этого ублюдка Чагатая.       Слеза катится по щеке, и Ямач вытирает ее кулаком. Селим умирал у него на руках, глядя куда-то в сторону и шепча странные слова. Звал отца… Ямач похоронил частичку своей души, чудом не умерев с ней вместе.       — Ты должен заслужить место за этим столом.       Ямач стискивает зубы.       Джумали отстраняется и, опустившись перед ним на корточки, обхватывает его лицо ладонями. Сам Джумали весь красный — видно, еле сдерживается, чтобы не заплакать. Они сидят почти так же, как в тот роковой день. Разве что Ямач теперь на месте отца, и это меняет абсолютно все.       — Ты ведь знаешь своего брата, — покачивает головой Джумали. — Я не могу быть другим. Я знаю только одно — месть. В тот день я видел перед собой убийцу своего отца, и никого больше.       Ямач усмехается и кивает сквозь слезы.       — Что поделать? Он сам меня таким воспитал. Идрис Кочовалы. Хотел, чтобы я вырос достойным его. Чтобы мог не моргнув глазом отомстить за семью. Я дышал местью, малыш. На мне столько крови, что уже не отмыться. Но ты… другой, конечно. Не поймешь.       Ямач качает головой.       Он понимает. Сегодня, кажется, понял. Когда убивал этих людей… Яма медленно поглощала его.       — Оставайся таким, малыш, — говорит вдруг Джумали.       Ямач распахивает глаза. Он не может поверить в серьезность этих слов. Джумали, который чуть ли не придушил его, доказывая, что Черных ягнят нужно прирезать, ни на кого не оглядываясь? Джумали, который всегда первый рвался в бой?       — Среди нас всех ты единственный, кто не живет местью, — выдавливает тот. — Ты смог сбежать тогда, и знаешь что?.. Мы все были рады. Я, Кахраман, Селим. Потому что ты всегда был другим. Выучился, стал человеком. Пока ты получал диплом, я отсиживал срок, малыш.       Ямач морщится, вспоминая чужой отчаянный, рвущийся из груди рык: «Ради мести! Ради мести, блядь! Одиннадцать лет назад на мою семью напали. Я всех их убил! Убил их стариков, убил их детей! Меня зовут Джумали Кочовалы. И я отомщу!»       Ямач словно наяву видит мечущий молнии взгляд карих глаз. Но смотрит на нынешнего Джумали — и видит в его глазах лишь острую печаль. Успокоился, остепенился. Постарел?.. Вряд ли. Просто жизнь меняет всех без исключения.       — Малыш.       Ямач вопросительно ведет головой. Слез больше нет, и он вытирает мокрые дорожки руками.       — Старший брат поможет тебе.       Ямач застывает на месте. Джумали снова обнимает его, на этот раз порывисто и сильно. Руки Ямача сами тянутся к нему, и он обнимает его в ответ.       — И, надеюсь, ты еще не забыл, — слышит вдруг он. — Если убьешь себя — я сильно тебя изобью.       Ямач смотрит в одну точку, не разрывая объятья. Конечно, он не забыл. Разве можно?..       Он закрывает глаза, слушая самую приятную тишину в его жизни.

      ***

      Салих ждет у входа в кафе, нервно постукивая ногой. Ямач выходит и ежится: уже успело похолодать. Он проводит рукой по лицу, чтобы скрыть следы слез, хотя Салих наверняка все видел через стеклянные двери.       Он кивает Ямачу, понимающе улыбаясь. Спрашивает:       — Ну что, сын моего отца? Живой все-таки?       — Живой, — говорит Ямач.       — И даже не получил от брата Джумали?       — Не получил.       — Странно.       Ямач пожимает плечами:       — Действительно.       Салих смеется, и Ямач усмехается в ответ. Они стоят так, наверное, не меньше минуты, на совершенно пустой улице, где свет горит только в кафе — не считая металлических бочек, в которых палят листву. Ямач вспоминает, что Салих приказал чукурским разойтись, и в голове что-то щелкает.       — Сын моего отца.       Тот вопросительно мычит.       — Все ведь на постах?..       Салих хмурится:       — Конечно, сын моего отца. Одна половина района спит, другая сторожит. После того, что мы сегодня натворили, по-другому просто невозможно. — Салих внимательно на него смотрит. — Что-то случилось?       — Ты не первый, кто у меня это спрашивает, — хмыкает Ямач. — Джумали неожиданно взялся за ум… Это ты с ним поговорил?       — Я? — наигранно удивляется Салих. — Разве брат Джумали-бей меня послушал бы?       — Салих, — закатывает глаза Ямач.       — Ладно-ладно. Нет, я ничего ему не говорил. Только попросил быть с тобой помягче. Он с самого возвращения в Чукур такой, и не признается, что с ним.       Ямач крепко задумывается. Обернувшись, бросает неприметный взгляд на Джумали, оставшегося в кафе. Тот, как ни в чем не бывало, достает кроссворды и принимается их разгадывать. С утра он был в полном порядке: боевой настрой, абсолютная уверенность в победе и громкие слова. Тогда что случилось сейчас?..       «Разве я не прав?! — жадно усмехается Арык. — Здесь собралось так много свидетелей! Пусть они подтвердят!»       Ямач поджимает губы.       — Сын моего отца, — зовет его Салих, — так почему ты спросил о патрульных? Что-то может пойти не так?       Ямач пожимает плечами.       — Ей-богу, все, — бросает он.       Он отходит от кафе и шагает вдоль улицы, по направлению к дому. Салих следует за ним, разглядывая дома по обе стороны дороги. Впереди возвышается один из них, со смотровой площадкой. Оттуда Ямач часто наблюдал за делами в Чукуре. Когда в Чукур приходили незваные гости, их обычно встречали Метин с Кемалем и другие ребята. Ямач же поднимался на площадку, чтобы разглядеть все получше: кто как себя ведет и что из себя представляет.       Сейчас, пока ночь медленно сгущается над Чукуром, вид с площадки открывается, должно быть, впечатляющий.       — Что это значит? — спрашивает Салих.       Ямач усмехается.       — Я узнал от Арыка. Оказывается, Дженгиз разрешил Чагатаю вернуться в Стамбул.       — Чагатай… — растерянно повторяет Салих, замедляя шаг. Они останавливаются посреди улицы. — Ты уверен?       Ямач молчит. Салих следует его примеру, но длится его молчание недолго. Вскоре он громко ругается, так, что эхо разносится по всей округе.       — Только этого нам не хватало. Он же попал в немилость, какого хуя он собрался тут делать?!       — Очевидно, мстить, — отвечает Ямач.       Салих щурится.       — Ты точно понимаешь, о чем говоришь? — спрашивает он, подобравшись ближе к Ямачу. — Потому что твое спокойствие мне не нравится. Если здесь будет Чагатай, то здесь будут и его люди. Много людей. Мы положили охрану Дженгиза, лишили его денег и частично боеприпасов, но что Чагатай? Он же прибудет с новыми силами!       — Мы будем защищаться.       — Ебал я эту защиту! — вскрикивает Салих. — Скольких ребят мы еще потеряем из-за этих Эрденетов?! Десять, двадцать, тридцать? Перед сколькими матерями, женами и детьми нам отчитываться? Скольких хоронить?       Ямач опускает голову. Волна стыда и сожаления накрывает его, а еще он чувствует что-то знакомое… Такое тянущее, плотно застрявшее в груди. Слова Салиха ворошат что-то важное, но в самый неподходящий момент вылетевшее из головы.       — Ямач, я устал от крови.       Он поднимает голову и смеряет Салиха долгим взглядом. Под его глазами залегли тени, да и сам Салих осунулся. Раньше он всегда выбирал яркие цвета в одежде — теперь же на нем всегда черное пальто с таким же черным костюмом под низом. Ситуацию не спасает даже красный платочек, припрятанный в нагрудном кармане.       — Я знаю: все это началось по моей вине. Я привел Байкала, затем появился Эмрах, Назым, Элвис… Черные ягнята, Юджель. Тимсах, Азер, Эфсун. Да, золото Чагатая украл ты, но началось все с меня. Когда же мы вздохнем свободно, сын моего отца?..       Ямач не знает, что ему сказать. Что все это неправда? Что он не виноват в том, что случилось с Чукуром за эти годы? Но кто тогда виноват? Селим, который предал отца и забрал купчие? Черные ягнята, которые показали, как можно разрушить Чукур изнутри, как властвовать им, разделяя? Ямач, который обезумел после смерти отца и бросил вызов Чагатаю?       Или же сам отец?..       Ямача передергивает. Давние слова, замшелые и потрескавшиеся, врываются в сознание с диким порывом ветра. Слова, порожденные этим самым сознанием, искалеченным и почти угасшим, когда-то давно.       «Эта кровь не отмывается, сынок».       — С самого начала… Что здесь было?       — Болото. Мой отец иссушил его.       — Хорошо. Но чем он его наполнил?       Ямач усмехается:       — Я не знаю, сын моего отца. Если бы я знал.       — Я сделаю все, что в моих силах, — говорит вдруг Салих. В его глазах сверкает решимость. — С меня все началось, а значит, я все и закончу. Чагатай, Дженгиз… Пусть только попробуют. Это место, — он разворачивается, смиряя улицу долгим, пронизывающим взглядом, — осталось нам от отца. Я сохраню его. Я задолжал Чукуру жизнь и спасу столько, сколько смогу.       — Салих, — мрачнеет Ямач. — Не нужно.       — Разве я не прав? Брат Кахраман…       Голос Салиха обрывается. Ямач отводит взгляд.       «Ты давно искупил свою вину», — думает он, но вслух не произносит. Знает: Салих не примет эти слова, как не принимал прежде.       — Мы будем смотреть в оба, — вместо этого говорит Ямач. — Разоружим склады, возьмем оттуда все, что можно, кроме товара для ближайших поставок. Ребята будут охранять Чукур, как раньше. Ничего не случится.       Салих вымученно улыбается.       — Надеюсь, сын моего отца. Надеюсь. В конце концов, ты у нас логист.       Ямач щурится:       — Но ты Вартолу. Всегда найдешь выход.       Салих закатывает глаза, отворачиваясь. Из него вырывается вымученный смешок, лишь жалкое подобие тех искренних и радостных, которыми он награждал Ямача в самые счастливые их дни. Но Ямач вдруг вспоминает кое-что другое. Он обращает внимание Салиха на себя, тихо его окликнув. Тот вопросительно ведет головой.       — То дело с Серен… Вы все уладили? — шепчет Ямач.       Салих тут же серьезнеет. Ямачу от его выражения лица становится не по себе — и он подходит ближе.       Оказывается, в особняке были камеры наблюдения. Не во всем: в гостиной, где пытали Недима, все было чисто. Ямач не поскупился на проверку в самый первый раз. Но вот в коридоре на втором этаже они имелись. Серен и Салих перерыли весь особняк в поисках чего-нибудь примечательного, однако все оказалось чисто. Словно кем-то вылизано… Похоже, что распорядился сам клиент Недима. Но тогда зачем остались камеры?..       Как сказал Салих, сначала они с Серен разочаровались и решили возвращаться. Серен выглядела совсем уж разбитой. Но затем Салиху позвонили с незнакомого номера, и, приняв вызов, он узнал Недима. Тогда Серен заставила Салиха включить громкую связь и договориться о встрече. Скрипучий голос Недима все задавал вопросы, и Салих придумывал оправдания на ходу. Обещал, что это никакая не ловушка, что Серен работает с ним и не предаст. Что Недиму понравится информация, которая есть у Серен на Дженгиза. Недим пообещал перезвонить — они ждали битый час, пока он, наконец, не соизволил связаться с Салихом снова.       А затем все закрутилось в адской чехарде. Отправленная Недимом локация, на которой не было ничего, кроме заброшенного склада, так и наводила на мысли о плачевном конце, но Серен было не переубедить. Салиху пришлось ехать за ней: в конце концов, он обещал Ямачу. Но когда они прибыли на место, Салиху и самому стало интересно. Потому что Недим действительно ждал их. Конечно, наверняка где-то среди хлама и пыльных стеллажей притаились его бойцы, но надеяться на другое было бы глупо.       Правда, Салих замер в удивлении, когда Серен сказала ему ему оставить их с Недимом наедине. Напрягся и Недим; по его лицу было видно, что выполнять ее просьбу он не собирался. И тогда Серен сказала то, что заставило и Салиха, и Недима оцепенеть: что с Эрденетами ее больше ничто не держит; что она просто хочет убедиться в этом окончательно.       Недим долго сомневался, но все-таки сказал Салиху подождать снаружи. Так и получилось, что их разговора он не слышал. Но видел, какой Серен вышла на улицу.       — На ней не было лица, Ямач, — поджимает губы Салих. — Я, конечно, не знаю, что за странные у твоих Эрденетов обычаи, но эта Серен не похожа на человека, который вот так просто превратится в живую мумию.       Ямач опускает взгляд.       «Мы ведь мумии. Снаружи — вроде как люди, а внутри пустота».       Ему все это не нравится. Плохое предчувствие буквально вгрызается в горло, но он не сможет объяснить свое беспокойство Салиху. А потому, вздохнув, решает отложить звонок в долгий ящик.       Но ничего не выходит даже поздно вечером. Ямач пытается связаться с Серен перед сном, однако ее телефон отключен. Не думать обо всем этом тоже не выходит: дело связано с Эрденетами, а значит, может оказаться важным и для Чукура. Не говоря уж о том, что у Ямача с Серен одна боль на двоих.       Что такого мог знать Недим, а точнее, его клиент? Враг Дженгиза, с которым тот не мог справиться долгие тридцать лет…       Серен искала убийцу своего отца. Неужели убедилась?       Ямач бесцельно шатается по дому, не зная, чем себя занять. После ужина заходит к Карадже и Айше, пытается поговорить с ними по душам, но быстро сдается: все почти мгновенно сводится к Селиму. Акына же Ямач беспокоить не хочет. Они видятся и разговаривают каждый день, да и он явно устал после сегодняшнего. Ямач знает, что такое месть за отца, и не хочет навязываться.       В конце концов, он ни с чем возвращается к себе в комнату. Мысль заглянуть к маме его даже не посещает: между ними уже давно непреодолимая стена. Нет, Ямач не держит на маму зла. Просто… не может находиться с ней наедине. Воспоминания о том, как она выставила его за порог, уже не такие четкие, но по-прежнему мешают, вставая на пути. Равно как и слова о том, что место за столом нужно заслужить.       Ямач залезает в кровать, находясь в смешанных чувствах. С одной стороны — Чагатай, готовый прийти на помощь дражайшему папочке. Ямач не может даже предположить, откуда ждать следующего удара. С другой — то, что рассказал Салих. Слишком уж подозрительно все выходит. Паззл не складывается, и Ямача это раздражает. Он ложится на бок, подмяв под себя подушку, но тут же меняет позу. Мысли вертятся в голове, не давая уснуть.       Ямач откидывает одеяло и садится, свесив ноги с кровати. Пытается понять, что к чему, но ни черта не выходит. И тогда он снова спускается вниз, на кухню. Пересохшее горло требует воды, Ямач утоляет жажду, отпивая из стакана большими глотками. Чувство, будто за ним кто-то следит, резко вспыхивает где-то в затылке. Ямач разворачивается и растерянно рассматривает совершенно пустую кухню и смежный зал. Проходится взглядом по обеденному столу, креслам, журнальным столикам и комоду.       И натыкается взглядом на портрет отца. Становится жутко. Его глаза — такие мертвые, страшные глаза — смотрят прямо в душу.       «Не вернусь, даже если ты умрешь. И даже если умру сам — тоже».       Ямач быстро поднимается в спальню. Хлопнув дверью, он долго стоит, прислонившись к ней спиной. Холодный пот стекает по спине, дыхание все не успокаивается — он не понимает, что с ним.       Ложась обратно в кровать, он поглядывает на телефон. Сильный порыв вдруг будоражит рассудок. Ямач хватается за телефон и набирает номер, который успел выучить наизусть. Ни о чем не думая и не глядя на время, прикладывает экран к уху и, бессмысленно глядя в потолок, слушает глухие гудки.       Он словно лежит под толщей воды, на самом дне. Так далеко от поверхности, что ничего не видит.       — Ямач?        Низкий, глубокий голос из динамика прерывает гудящую тишину, и Ямач замирает. Он… не знает, что сказать. Его легкие разрываются, и он ничего не может поделать. Тонет в собственной крови.       — Ямач.       Слова застревают в горле.       Когда это все началось? И зачем?       Почему они вообще встретились?       Ямач отчаянно хочет, чтобы у него был хотя бы один шанс. Шанс не видеть никогда Чагатая и Дженгиза, не уничтожать все ради Чукура. Жить… спокойно. Как раньше. Как три года назад. Быть может, однажды они бы встретились?       Ямач бы пел в очередном клубе, прикрывая лицо маской. Жадно оглядывал бы толпу взглядом, ловя ее безумную, полыхающую пламенем отдачу, а потом, когда все закончится, спрыгнул бы со сцены. И обязательно бы его заметил. Застал бы где-нибудь у барного столика за неспешным поглощением виски.       — Что это у тебя? — спросил бы слегка заплетающимся языком. Выступая, он не пренебрегал алкоголем: так было проще раскрываться перед толпой. — Красивая татуировка.       А он бы дико сверкнул своими глазами, и вселенные сомкнулись бы снова. Неизбежно.       Ямач бы подвинулся ближе и, разглядев татуировку как следует, непременно бы хмыкнул:       — Значит, любишь играть с огнем?              Ямач откидывается на подушку. Тишина в динамике не абсолютная; Ямач, кажется, слышит тихий шорох. А затем Арык осторожно интересуется:       — Что-то случилось?       И он туда же. Ямач криво усмехается.       Ему вдруг становится стыдно — он отрывает телефон от уха, и экран загорается, услужливо подсказывая время. Час ночи. Обычно Арык ложился раньше. Ямач несколько секунд смотрит на цифры, после чего подносит телефон обратно.       — Нет, — отвечает сдавленно, стараясь не выдать ничего лишнего. Оправдание выходит смешное, но он не придумывает ничего лучше: — Я случайно. Извини.       И заканчивает разговор. Кладет телефон обратно и заползает под одеяло. Засыпая, он чувствует, как тревога охватывает его со всех сторон.

      ***

      Холодный воздух ударяет в нос и щеки, в легких застывает хрип. От долгого бега в ногах скапливается усталость, они становятся ватными. Убитые улицы мелькают перед глазами одна за другой. Ямач слышит стук собственного сердца в ушах.       Скорее.       Он должен успеть.       До стадиона он добирается на еле гнущихся ногах, путь почему-то занимает слишком много времени. Кажется, Ямач успел оббежать весь Чукур: каждую улицу, каждый заброшенный, заколоченный дом. Он переводит дыхание, опираясь руками на собственные колени. Те отчего-то подрагивают, и Ямача это так пугает, что сердце заходится еще сильнее.       Он поднимает голову. Стадион прямо перед ним, Ямача от него отделяет лишь сетка — погнутая, с вырванными опорными столбами. Снова. Ямач пытается разглядеть, что за ней прячется, но вокруг слишком темно. Небо как будто специально накрыто плотной пеленой.       Ямач подбирается ближе. Осторожно, боясь наткнуться на какой-нибудь штырь или палку с гвоздями, он подходит к сетке и, ухватившись за нее пальцами, пытается увидеть. Что-то черное виднеется впереди — чернее всего, что Ямач когда-либо видел. И опаснее.       Он отходит назад и, проводя ладонями по вискам, пытается успокоиться. Но стук усиливается, и ко всему прибавляется чей-то голос. Тот что-то бормочет — сначала про кровь, затем про долг. Про кровь и про долг вместе. Ямач затыкает уши, но тогда голос звенит уже в голове.       Ужас окутывает Ямача мгновенно, он не успевает отмахнуться. Просто… в какой-то момент понимает, что именно может находиться на стадионе. Что может так чернеть и сквозить пустотой. И почему сам Чукур пуст — почему Ямач не встретил по пути ни одного горящего окна.       Он медленно устремляет взгляд вперед, и там, у самого горизонта, поднимается сильный ветер. Он гудит, отдает все тем же голосом: мертвым, страшным. Родным. Ямач ежится от страха.       «Они — твои руки и ноги».       «Они вздергивают курок, они нажимают на спусковой крючок».       «Ты думаешь, что выстрелил сам».       Ямач смотрит на свои руки — кисти и ладони в крови. Смотрит на ноги — штаны перепачканы, на черном не видно, чем именно, но догадаться не составляет труда. Кровь. Она повсюду. Все дороги Чукура в крови.       Ямач тяжело дышит. Его мутит от так, словно он видит ее впервые. Он хочет вдохнуть, но не выходит. Легкие сжимает спазм, и Ямач хватается за горло. Неожиданно он чувствует ужасную слабость — пытаясь понять, что случилось, опускает голову вниз и догадывается: его тело изрешечено пулями.       Три выстрела.       Он падает на колени и, опершись руками о грязную землю, прикрывает глаза. Его вот-вот вытошнит. Собравшись с силами, он подползает обратно к сетке. Окровавленными руками цепляется за нее, безуспешно пытаясь встать на ноги. Собственный то ли крик, то ли скулеж кажется каким-то чужим, ненастоящим. От стадиона тянется странный запах. Отвратительный, режущий нос.       Трупный.       Осознание медленно подкрадывается сзади и, наконец, настигает Ямача. Он улыбается. Все вокруг рушится, ветер уносит с собой какие-то бумаги — бело-красные, с печатями и подписями. Ямач смеется, скользкими от крови пальцами держась за сетку. Ну, конечно.       Позади него, кажется, не выдерживают стены кирпичного дома; грохот бьет по ушам, но Ямач не может их закрыть, потому что из последних сил держится за сетку. Поднимается столб пыли, все дрожит и трескается. Ветер разносит пыль и песок по всей округе, однако Ямач лишь стискивает зубы. Он в оцепенении смотрит на стадион: рушится все, кроме него.       И Ямач знает причину.       Он не удерживается и падает на землю. Опирается спиной о сетку, откидывает голову назад. Перед ним предстает разрушенный Чукур. Все в обломках, в пыли… Ни одного уцелевшего здания, пал даже дом со смотровой площадкой. И ни одной живой души — словно Ямач остался совершенно один. Черное небо сереет от пыли, и Ямач, глядя на свои ладони, испачканные кровью и землей, продолжает смеяться.       Он знает. Это знание убивает его медленно и куда более изощренно, чем пули в груди и животе.       «Ты знаешь это лучше меня».       «Семья — это все».       Ямач знает. Знает… Кровь семьи у него на руках, перемешанная со своей собственной и землей. Все, кого он знал и любил, и все, кого хотел успеть полюбить. Они все там.       Ямач заваливается на бок: слабость берет верх. Глаза закрываются, и вокруг становится как-то подозрительно тихо. Ямач отчаянно смаргивает внезапную сонливость, но вокруг настолько серо, что взгляду не за что зацепиться.       Среди пустого бетонно-серого неба он слышит, как звонит чей-то телефон.              Он распахивает глаза и чувствует, что сжал челюсти настолько, что вряд ли кто-то посторонний смог бы их разжать без его воли. Обводит взглядом потолок собственной комнаты и не сразу понимает, что не дышит. А когда, наконец, осознает, то по телу прокатывается запоздалая волна паники. Он подскакивает с кровати и шумно вдыхает. Протирает глаза, пытается сконцентрироваться на чем-то важном…       Телефон настойчиво звонит уже, похоже, во второй раз.       Ямач бездумно пялится в стену еще несколько секунд. Дрожащими пальцами дотягивается до телефона, но, неудачно ухватившись, роняет на пол. Выругавшись, нагибается и, наконец, берет в руки. Номер не определен. В правом верхнем углу дисплея отображается время — пять утра. Ямач, смаргивая усталость и прерванный сон, принимает звонок.       — Слушаю.       Выходит хрипло и тихо, что не удивительно — для такого-то времени. Глаза все еще слипаются, Ямач трет их.       — Ямач-бей.       Все внутри резко леденеет. Ямач подрывается с места, а рука до боли сжимает телефон.       — Помните, я говорил вам, что мы скоро встретимся? Я не забыл о своем обещании.       Ямач нервно сглатывает. Холодом веет, кажется, даже через динамик. Промерзлая ненависть взрывается тысячей острых осколков, и Ямач медленно опускается на дно проруби.       — А вы? — все не умолкает голос. — Вы не забыли?       Чагатай. Сукин сын Чагатай.       — Чего ты хочешь? — выдавливает из себя Ямач. Он медленно, словно опасаясь, что обладателю голоса видно каждое его неосторожное действие, сползает с кровати и крадучись подходит к ванной. Беззвучно открывает дверь и находит примостившуюся на стиральной машине водолазку с засохшей кровью. Похоже, со стиркой придется повременить: Ямач, поставив разговор на «громкую», снимает домашнюю футболку и юрко забирается в водолазку.       — По правде говоря, я ожидал от вас большего, — неспешно раздается из телефона. Ямач выскакивает из ванной, не выпуская его из рук, и, найдя на диване штаны, запрыгивает в них. — Думал, вы позаботитесь об охране моих денег как следует. Неужели вы думали, что я не смогу их забрать? Конечно, не каждый в Чукуре согласится день и ночь сторожить неизвестный склад… Или же вы признались всем своим людям, чьи деньги и золото забрали? Если признались, то я даже польщен. На их месте я бы бросил оружие и бежал бы прочь. Что ж… они сами выбрали свою судьбу.       Ямач выбегает из комнаты и, спустившись в коридор, кладет телефон на тумбу. Надевает ботинки, накидывает пальто… В доме тихо и темно, и включать свет в прихожей кажется преступлением — поэтому Ямач проделывает все в кромешной темноте. Он вылетает на улицу, едва вспомнив захватить с собой ключи.       — Ямач-бей, вы меня слушаете?       Ямач в гневе сжимает кулаки.       — Что тебе нужно, сукин сын? Что ты сделал?!       Он кричит, забывая, что в доме все спят. А еще видит, как загорается свет в доме Саадет. Возле ворот тоже происходит что-то странное: там стоят много чукурских и отчаянно жестикулируют.       Ямач вздрагивает, когда дверь за спиной отворяется и из нее показывается Джумали. Выглядит он так бодро, словно не вскочил посреди ночи. Когда-то он говорил, что спит по четыре часа в день и ему достаточно.       — То, что сделали бы на моем месте вы, — равнодушно отзывается Чагатай из динамика, и от неожиданности Ямач чуть ли не подпрыгивает.       — Послушай меня… — собравшись с мыслями, шипит он.       — Ямач-бей, — перебивает Чагатай. Ямач осекается. — Не переживайте, осталось совсем немного. Мы скоро увидимся.       И, не давая Ямачу ни секунды на осмысление, Чагатай отключается.       Ямач так и стоит, приложив телефон к уху. Джумали становится напротив и внимательно вглядывается.       — Малыш… Что такое? Ты куда собрался?       Ямач переводит на него взгляд, впрочем, все предстает каким-то расплывчатым, ненастоящим. Перед глазами пляшут темные ореолы.       — Малыш! Я с кем разговариваю?       Джумали повышает голос, но тут же опасливо смотрит на окна второго этажа. Ямач отрицательно покачивает головой. А затем его словно ударяет током — и он бросается к воротам. Ребята у них — как и ребята за ними — смотрят виновато. Ямач даже не пытается с ними церемониться. Рявкает:       — Что со складами?!       Эджевит, стоящий по ту сторону ворот, кладет руки на металлические прутья. Он весь вспотевший и запыхавшийся, а на его лице отражается самый настоящий страх.       — Брат Ямач, склады в Дере горят. Все до единого.       Ямач стискивает челюсти.       — Откройте, — командует он привратникам. Те слушаются, и Ямач, а следом и Джумали, выходят наружу. — Едем туда сейчас же. Я не знаю как, но мы должны вывезти все, что уцелело. Эджевит, скажи всем, пусть поднимаются.       — Брат Ямач…       — Что еще?! — вспыхивает он.       Эджевит стоит, потупив взгляд.       — Наши ребята мертвы.       Ямач замирает.       — Али позвонил, — объясняет Эджевит. — Трое раненых, остальные не дышат. На них напали люди в масках и экипировке.       Ямач, пошатнувшись, отходит в сторону.       «То, что сделали бы на моем месте вы».       Он растерянно наблюдает за тем, как к нему и Джумали подбегает Салих, на ходу надевая пальто. Затем — за Джумали, сурово сдвинувшим брови и сжавшим кулаки. Он о чем-то переговаривается с напуганным Эджевитом, и спустя несколько мгновений тот, кивнув, бросается прочь. Джумали разворачивается обратно к Ямачу и Салиху и цедит:       — Поехали.       Салих выгибает бровь. Спрашивает, что случилось, но Ямач не отвечает: оставляет это Джумали. Внутри у Ямача нарастает мрачная ярость. Перед глазами предстают окровавленные тела чукурских, а по спине пробегает противный холодок.       Ямач хмурится. Салих кивает Джумали и проверяет, заряжен ли его пистолет. Затем кивает привратникам, и те запускают его во внутренний двор. Подбегает к припаркованной у там машине, а за ним, не отставая, несется Джумали. Они оба замирают, смиряя Ямача долгими взглядами.       Вся окружающая его действительность воспринимается через странную призму — Ямач не может прикоснуться к реальности, как бы ни хотел. Он ведь усилил охрану… Но Чагатай оказался слишком силен — и слишком стремителен.       Поворачивая ключ зажигания, Ямач видит перед собой все тот же стадион, огороженный покосившейся сеткой. Суровый ветер сносит все на своем пути, а впереди зияет черная, бездонная, всепожирающая пустота.

      ***

      Склады полыхают так, что слезятся глаза. Огонь успевает подобраться близко к лесу, которым окольцован практически весь Дере, — Салих подгоняет ребят, чтобы те быстро все проверили и вызвали пожарных. Ямач смотрит на столбы пламени, беспощадно высящиеся и сверкающие языками.       У него горит душа.       Чукурские выносят один труп за другим. Кому-то из мертвых ребят относительно повезло: у них прострелена лишь голова. У кого-то же изрешечено все тело, так, что ни одно из ранений в изоляции не могло стать смертельным. Они истекали кровью и медленно, мучительно умирали, терпя до последнего и дожидаясь помощи. Но Чукур спал. Чукур не помог.       Ямач трет слезящиеся от едкого дыма глаза, но не прекращает смотреть на огонь. Тот хочет крови — и Ямач вместе с ним.       Чагатай должен умереть. Дженгиз, Кулкан должны умереть.       Могил не будет — Ямач сожжет их всех заживо, как и хотел. Видеть мешает уже знакомый кровавый заслон. И Ямач не противится.       Он в порядке, в порядке…       «Ни черта подобного!»       Он подходит к капоту машины и, опершись на него одной рукой, припадает к земле. Тошнота подступает к горлу. Его мутит от вида крови своих ребят — но при мыслях о крови Чагатая он резко преисполняется животной тягой убивать. Восстановив дыхание, он поднимается, отряхивается. Открывает капот и, увидев там любимый М16, кивает сам себе. Быстро закрывает. Нет, еще не время… Нужно подготовиться. Так просто к Чагатаю не пробраться. Нужно узнать, где они с Дженгизом прячутся. Акын ведь перестрелял особняк — новостные ленты должны пестреть. И как Ямач забыл об этом?! Он порывается достать телефон и почитать, что вообще происходит, но к нему подходит поникший Салих.       — Мы закончили, — говорит он. — Вызвали пожарных, всех ребят забрали. Поехали отсюда, сын моего отца.       Ямач оглядывает Салиха, прищурившись. Что-то в нем вызывает у Ямача глухое раздражение. Он спрашивает:       — Что с тобой?       Салих не понимает.       Ямач, поднявшись, подкрадывается к нему и заглядывает в глаза. Он находит там все, что угодно: усталость, боль, скорбь — но только не гнев. Ямач поднимает указательный палец вверх, практически тыча им Салиху в глаза.       — Ты не хочешь отомстить?       Салих мрачнеет.       — Сын моего отца, ты о чем вообще? Мы похоронили столько человек, каким еще мне быть?..       Ямач опускает палец и пожимает плечами.       — Верно. Верно… — повторяет он. Чувство все не отпускает его. Он переполнен энергией, но такой, которую можно направить лишь на разрушение. Он подбегает к Джумали, стоящему вблизи чукурских. Те оглядываются и синхронно опускают головы. — Брат!       Джумали обращает на него внимание.       — Вы закончили? — спрашивает Ямач. Джумали кивает. Ямач всматривается в его лицо, пытаясь понять, что у него на уме. Но сразу же осознает, насколько глупая эта идея. Ведь Джумали не может думать ни о чем, кроме мести. Он ведь сам сказал, что ей живет. А значит… им с Ямачем по пути. — Тогда по машинам.       Чукурские бросаются выполнять приказ. Ямачу проводит их взглядом, и отголосок странной боли прорезает его сознание, когда он думает о том, что именно они повезут в Чукур. Но боль уступает ярости. Кровавый заслон не спадает.       Ямач остается наедине с Салихом и Джумали. Ветер разносит пепел и искры, но никто не двигается с места. Молчание длится до тех пор, пока Ямач не прерывает его, с ненавистью оглядывая столбы пламени:       — Мы соберем всех, кто может держать оружие в руках. Я прикончу Чагатая. — Он по очереди смотрит на Салиха и Джумали. На лице первого — растерянность и неуверенность, второго — абсолютная солидарность. Ямач не понимает Салиха. Ямач поворачивается к нему, смягчая тон, насколько это позволяет клокочущая внутри ярость: — Если мы отступим, сын моего отца, все только усугубится. Чагатай войдет в Чукур, ему никто не помешает. У него деньги и власть, он не раздумывая сотрет Чукур с лица земли.       — Ямач, — качает головой Салих. — Это серьезный шаг. Ты уверен?..        — У нас нет выбора, — говорит он. — Мы забудем обо всех ребятах, убитых сегодня? Или об убитых Кулканом и Дженгизом? Забудем о Селиме, а, Салих? Забудем о том, как Чагатай отправил его, истекающего кровью, к нам с купчими?       По лицу Салиха проносится черная тень.       — И я так думал, — кивает Ямач. — Нам некуда отступать. Мы защитим Чукур, чего бы это не стоило. Я тоже не хотел этой войны. Но Чагатай не оставим нам выбора уже очень давно.       Салих кивает в ответ. Ямач не уверен, что убедил его до конца, но упоминание о Селиме не могло не заставить его задуматься.       Развернувшись, Ямач возвращается к машине.       Возможно, он не так уж сильно отличается от чукурского коллективного бессознательного — но теперь не нужно даже скрывать.       

***

      Он возвращается в Чукур последним. Уже утро, но рассвет наступит еще нескоро — впрочем, улицы уже переполнены людьми. Чуть ли не вываливающимися из домов спросонья, взъерошенными. Те, кто узнал чуть раньше, ходят сами не свои. А у кафе — настоящее столпотворение. Чукурские топчутся на месте, то звонко переругиваясь, то, наоборот, перешептываясь.       Ямач не хочет смотреть им в глаза. Он выскакивает из машины и забегает внутрь кафе, надеясь не застать там никого лишнего. И не ошибается: в кафе только братья, Акын, Медет, Метин и Меке с Джелясуном. Ямач, уже не оглядываясь на Джумали, садится во главе стола.       Тусклый свет не способствует пробуждению: все, кроме Ямача и братьев, выглядят еще не проснувшимися. Салих усаживает их за столы, Медет начинает подносить горячий чай. Ямач сидит, подперев голову руками, и вслушивается в гнетущее молчание, нервно постукивая ногой по полу. Его все еще не отпускает: боль и злость сплетаются внутри, медленно подталкивая Ямача на что-то ужасное. Что-то, что ему непременно понравится.       В кармане звенит телефон.       Ямач подрывается с места. От одной лишь мысли снова услышать ненавистный голос Чагатая его мысленно скручивает, до стрежета зубами и свирепого, мрачного желания увидеть, как он умирает в ужасных мучениях. Но, достав телефон, Ямач видит: это всего лишь Серен. Он борется с желанием сбросить.       — Ямач?.. — Ее взволнованный голос кажется каким-то непривычным.       — Слушаю, — выдавливает из себя Ямач. Получается отнюдь не дружелюбно, но собственный голос контролировать уже не получается.       Неожиданно гнев спадает. Ямач чувствует, что пальцы начинают подрагивать, как только Серен говорит:       — Арык виделся с Кулканом.       Как только говорит:       — Он знает об Огедае. Прости, я…       Ямач кладет трубку, не дослушав до конца.       И в следующий миг взрывается хохотом — мир кружится, а черные ореолы плавают вокруг. Иридиевый стержень трескается, раскаленные цепи обжигают. Ямач ведь думал, что тот никогда не сломается — но Чукур учит побоями. Всегда учил, просто Ямач заигрался и забыл.       Он роняет голову на стол, не прекращая смеяться. Неужели он когда-то думал, что из этой войны есть другой выход?