Большой взрыв

      Он внимательно смотрит на свое отражение в зеркале, стараясь ничего не упустить. Все то же лицо, та же одежда. Черная, конечно. Другую Ямач последний месяц не носил. Возвращаясь в Чукур, он думал не потерять себя, но вот он здесь — стоит, испытывая отражение взглядом, который предпочитал бы у себя не замечать.       Ямач опускает веки и медленно выдыхает. Кисти рук едва заметно подрагивают.       Семь смертей.       Сполоснув лицо водой, он прячет его в полотенце. Шаг, еще один, нажать на ручку двери — он действует словно на автомате. Выходит из ванной, закрывает за собой дверь. Спускается в гостиную и, надев ботинки и пальто, выбирается на улицу. Холодный ветер ударяет в лицо, и Ямач с готовностью вдыхает его полной грудью.       Перед ним — все, кто способен сражаться. Все, кто способен броситься в огонь. Ямач стоит на верхней ступени, прямо у входной двери, и рыжее рассветное зарево освещает заполненный людьми двор. На этот раз горят не склады, а небо. Ямач всматривается вдаль, в подсвеченные ржавым облака, и вдруг понимает, что боится.       Боится смотреть всем этим людям в глаза.       Он знает, что ведет многих из них на смерть: Чагатай не умеет щадить. Да и Ямач мало чем от него отличается. После стольких потерь по вине Дженгиза, Кулкана… После смерти Селима для Ямача кровь врагов мало чем отличается от воды. Он готов проливать ее; он готов умирать сам, лишь бы сохранить Чукур. Все эти люди защищают свой дом — да, кто-то из них будет ранен, кто-то умрет. Но в живых останутся их дети, родители, жены, их младшие братья и сестры. Чагатай никого не пожалеет, и все это понимают. Ведь все были свидетелями недавних похорон — а последние еще только предстоит провести.       «Как только все закончится, — вздыхает Ямач. — И Чукур вздохнет свободно».       Он пересиливает себя и вглядывается в лица стоящих напротив людей. Он понятия не имеет, сколько их, но людское море не кончается даже за воротами. Ямач поворачивает голову, устремляя взгляд дальше, к парковке и палисаднику, за которым расположен вход в рабочий кабинет отца. У оплетенной вьюнками арки стоят Джумали и Дамла. Джумали подмигивает Ямачу, и тот не удерживается от ответной улыбки. Впрочем, выходит не так, как раньше, — Ямач ощущает это.       Воздух пахнет войной. Порохом, металлом и кровью.       Кровью Дженгиза и Чагатая, разумеется.       Ямач опускает руки в карманы пальто и, приосанившись, говорит.       На этот раз речь выходит не мотивирующей. Он не убеждает всех в скорой победе, не обещает закончить все без крови: с появлением Чагатая эти надежды рушатся, как карточный домик. Ямач просто хочет, чтобы умерло как можно меньше. Чтобы гидра была обезглавлена, чтобы больше никто и никогда не посмел навредить Чукуру. Ведь Чукур — сердце Ямача. Наследие отца.       Ямач окидывает внимательным взглядом всех собравшихся и улыбается. Наверняка вымученно, жалко — но чукурские улыбаются ему в ответ. Среди них не только парни и мужчины, но и девушки: им тоже придется стоять на посту, пока безоружный Чукур будет пустовать. Впрочем, Ямачу спокойнее думать о том, что воевать придется не на территории Чукура: потерь среди ни в чем не повинных людей он больше не вынесет.       Он кивает чукурским и начинает спускаться вниз. Уже разворачивается к Джумали, видя, как из палисадника выходят Салих с Акыном, как вдруг вынужденно замирает. Отчего-то чукурские не спешат пропускать его, и внезапно через колышущееся море людей до него доносится: «Чукур — наш дом. Ямач — наш отец!»       Ямач вздрагивает.       Толпа гудит, ревет. Слова разносятся по ней сумасшедшим эхом, вскоре становясь привычно слаженными. Ямач часто моргает и стоит, затаив дыхание.       Что-то взрывается в нем, такое сильное и острое, что ему приходится тратить всю свою выдержку на то, чтобы не показать слез. Он поднимает голову навстречу кровавому рассвету. Людское море обнимает его, медленно погружая на дно.              Все утро до рассвета он провел сначала в кафе, а затем в кабинете. Пришлось изрядно поломать голову, чтобы разработать план действий. Но на этот раз другой, более подробный: Чукуру придется иметь дело с Чагатаем, а не с лишенным сил и ресурсов Дженгизом. Чагатай умен и непредсказуем. Он сразу понял, что от денег Ямач избавляться бы не стал, и смекнул, что подвергать Чукур опасности, пряча их там, он тоже не рискнул бы. Оставался лишь Дере — задний двор Чукура, где все под контролем. Практически нежилой, окруженный лесом…       В первую встречу с Ямачем Чагатай подорвал чужое судно и сравнил леденящее душу зрелище с картиной Айвазовского. И, судя по всему, перфоманс собственного сочинения ему понравился. Впрочем, Ямач многому у него научился и применил знания на практике, взорвав фабрики.       В первую очередь Чукуру нужно было найти, где прятались Дженгиз и Чагатай. Судя по тому, что знал Ямач, они все еще находились в Стамбуле. С одной стороны, так было легче: в другом городе найти их силами Чукура было бы практически невозможно, за границей — тоже, но без «практически». С другой стороны, что-то не складывалось. Потому что Чагатаю было не обязательно возвращаться. Он мог давать команды издалека, наслаждаясь горным воздухом где-нибудь в Швейцарии, равно как и Дженгиз. Но они находились в Стамбуле — несмотря на взорванные фабрики, ограбленные банки и склады. Несмотря на прессу и следствие.       Что-то ускользало от внимания Ямача.       Он хотел бы понять, что именно, но времени оставалось катастрофически мало.       Он распределил обязанности между братьями и самыми приближенными из чукурских, а сам нашел Аличо и прошелся по всем складам внутри Чукура. Не миновал даже депо покойного Паши: там хранилось слишком много полезных вещей, которым было непозволительно пылиться уже третий год.       А по дороге обратно он принялся читать новости. При запросе по фамилии Эрденет интернет буквально взрывался кричащими заголовками о «продолжающихся терактах», «новом витке расследования» и «страшных подробностях». У Ямача совершенно не было желания читать все статьи, но он пробежался взглядом по самым просматриваемым.       Официального комментария ни Дженгиз, ни Огедай пока не давали. Впрочем, Ямач не удивился: видимо, Дженгиз по-прежнему боялся упомянуть Чукур, чтобы ненароком не напомнить о случае с подброшенными к одному из офисов наркотиками. Но напрягало внимание политиков. Конечно, не все из них могли сделать хоть что-то, но заявления о возможном сотрудничестве полиции с KDGM звучали серьезно. При такой охране чукурским стоило быть осторожными. И именно поэтому выбора не было: или они нападают быстро и организованно, убивая Чагатая с Дженгизом, или сражаются насмерть. В связях Дженгиза на самой верхушке Ямач не сомневался, и никто не помешал бы ему отомстить. Что это значило, Ямач прекрасно понимал.       Дженгиз не всегда был напуганным, не всегда прятался в углу. Как только он почувствует силу, то превратится в прежнего себя.       Ямач помнил, как Дженгиз приказал своим людям крушить могилы. Помнил, как он, сговорившись с местными властями и полицией, показательно расселил небогатый район на окраине Стамбула.       Выхода не было.       Не было никогда, но Ямач слишком долго этого не признавал.       Он вместе с братьями смотрит вслед покидающим внутренний двор дома чукурским. Ветер колышет ветки деревьев за воротами; Ямач задумывается о том, как сложно будет хорошему снайперу — такому как, например, Аличо — попасть точно в цель. Разумеется, если чукурские вообще отыщут Дженгиза и Чагатая — но Ямач привык верить в Чукур.       Потому что тот нерушим. Донжон, который никогда не падет, настолько прочный, что его невозможно разрушить даже изнутри.       По крайней мере, таким он был раньше, до всех смертей и потрясений.       Ямач разворачивается к братьям и кивает. Остается совсем немного: обдумать детали и дождаться новостей от чукурских. Ему не терпится увидеть страх в Дженгиза и Чагатая, заставить их молить о пощаде. Не терпится насладиться отражающимся в их глазах пламенем. Ямач не может отказаться от идеи уничтожить их именно таким способом: жажда крови раздирает его изнутри, а свежие воспоминания о телах ребят приводят в свирепую, неконтролируемую ярость.       Все внутри переворачивается от одной только мысли. Ямач вспоминает взгляд, который видел в собственном отражении, и удовлетворенно выдыхает.       Скоро все закончится.       Ямач сожжет этот мир.       Что-то не дает ему покоя, что-то важное и нужное, но он пытается не замечать.

      ***

      Чукур закрывают. Ямач лично объезжает его по кругу, кивая ребятам, умостившимся на крышах. С виду они ничего не могут сделать — без оружия, экипировки и особых навыков ближнего боя. Но в том, что четверть Чукура приходится на заброшенные здания, неожиданно находятся свои плюсы. Автоматчики. Если не в каждом здании, то через одно-два. Ямач приказывает достать даже пулеметы и занести их в высотные здания. Если Чагатай решит напасть в открытую, пусть пеняет на себя. Чукур не падет, сколько бы он ни пытался.       Внутренности сковывает предвкушение расправы. Уже ближе к вечеру, стоя на улице Демирджи Хасан, у самого кафе, Ямач получает сообщение от Меке: похоже, чукурские на верном пути. Они действительно могут найти Дженгиза и Чагатая и избавиться если не от них обоих, то хотя бы от кого-то одного. Ямач облегченно вздыхает: об остальном он беспокоится меньше. Чукур под защитой, оружия и патронов достаточно. Распределить чукурских по группам и отправить по следу для столкновения с людьми Чагатая — что может быть привычнее? Ямач проделывал это десятки раз, а у Метина, под руководством которого все и произойдет, опыта даже больше. Стоит лишь дождаться тех, кто отправился на разведку…       Ямач прикладывает руку ко лбу, ощущая легкую усталость. Салих предлагает ему успокоиться и выпить чай, но Ямач отказывается. Нет времени. Он знает, что умственная активность потребляет энергию не хуже, чем физическая, но нерешенных задач остается слишком много. Ямачу нужно получше узнать, кто из чукурских с кем успел сработаться, у кого что лучше получается. Для этого он общается со всеми, мысленно рисуя схемы. Аличо стоит рядом, если что, подсказывая: из-за того, что многие еще не вернулись с поисков, Ямачу катастрофически не хватает сведений.       Он не хочет рисковать чужими жизнями, но людей все равно мало. Если операцию по разгрому банков и складов удалось провести неожиданно, то еще одной такой Чагатая не удивить. Приходится оставлять многих в Чукуре, а в бой брать самых опытных. Ямач с трудом разбивает людей на группы по десять человек, чтобы было возможно противостоять бойцам Чагатая. Если он нанял кого-то серьезного, то они наверняка работают отделениями. Скорее всего, Чагатай даже знает, что Чукур его ищет. Вопрос лишь в том, насколько он уверен в своих силах.       Здесь Ямач замирает, и странная тревога оседает в груди.       Чем может подкрепляться эта уверенность?..       На что может полагаться Чагатай, если не на себя?       Или на кого?       Он мотает головой, пытаясь сосредоточиться на деле. Ведь повода для беспокойства пока нет. Каждый может просчитаться — даже Чагатай. Ямач не раз был тому свидетелем: как на Чагатая нацепили наручники, как он подстроил ловушку Огедаю и исчез, скрываясь от отца.       Тогда почему Ямач до сих пор боится?       Неужели такое впечатление на него произвело их первая встреча?       — Сын моего отца, — выдергивает Ямача из размышлений вкрадчивый голос Салиха, а его рука протягивает чашку с терпким кофе. — Ты еле на ногах стоишь. Выпей, не то натравлю на тебя брата Джумали.       Ямач вздрагивает и неуверенно берет чашку. Отпив, он опускает веки. Приятная горечь оседает на языке.       — Спасибо, Салих.       Тот ничего не отвечает: вместо этого молча заглядывает Ямачу в глаза.       Неожиданно Ямач не хочет, чтобы Салих смотрел. Не хочет, чтобы смотрел никто. Он отводит взгляд и достает телефон из кармана. Сняв блокировку, заходит в контакты, затем — в историю вызовов.       Номер не определен.       Ямач сжимает телефон так, что еще чуть-чуть — и он, кажется, хрустнет. Пальцы начинают ныть, но Ямачу все равно. Он предвкушает их с Чагатаем встречу.       «Не переживайте, мы с вами еще увидимся».       — Увидимся, сукин сын, — беззвучно шепчет Ямач. — Обязательно увидимся.       Неожиданно за спиной раздается громкий топот. Ямач оборачивается и видит перед собой Ферхата. Тот не выглядит уставшим и разочарованным — наоборот, он весь торжествующе светится.       — Брат Ямач, нашли. Они в частном отеле, в северном направлении от Стамбула. Магистраль Кузей Мармара Отойолу.       Ямач подрывается с места:       — Ты уверен? Вы все проверили?       — Уверен, — отвечает Ферхат. — Просто так столько охраны туда не направлялось бы. У них швейцарские номера, представляешь?       Глаза Ямача загораются.       — Швейцарские?..       «Чагатай».       Ямач похлопывает Ферхата по плечу.       — Молодцы. Но мы должны все как следует проверить. Сбрось мне точные координаты. Что там вокруг?       — Ей-богу, брат, — пожимает плечами Ферхат, — ничего. Только лес.       Ямач задумывается. Вряд ли Чагатай стал бы прятаться где-то в городе: всегда есть вероятность перестрелки, что означает лишнее внимание. Но через лес будет неудобно пробираться, понадобится много человек. Больше, чем одна группа. Ямач помнит, как неудобно было искать дорогу к особняку Недима, но отбрасывает воспоминание подальше — вспомнив, с кем он ее искал.       Сейчас не время. Возможно, больше никогда не время…       Чукур не рухнет.       Ямач прерывисто выдыхает, успокаивая неугомонное сердце.       — Хорошо, — кивает он Ферхату. — Я займусь этим.       — Ты? — переспрашивает он. — Но, брат…       Салих, отошедший было к кафе, увидев Ферхата, возвращается.       — Я, — продолжает разговаривать с ним Ямач как ни в чем не бывало. — Скажи первым двум группам, чтобы собирались и подогнали машины. Остальные пусть ждут моего звонка.       — Сын моего отца?.. — произносит Салих. Ямач к нему поворачивается. — Куда это ты собрался?       — Ребята узнали, где может прятаться Чагатай. Мы разделимся, я проверю, правда ли это, и сообщу. Дальше будем действовать, как договаривались.       Салих хмурится:       — Почему мы не действуем так, как договаривались, прямо сейчас?       — Потому что нужно понять, не ловушка ли это, — объясняет Ямач. — Неужели ты хочешь вломиться к Чагатаю всей толпой? А вдруг он только этого и ждет?       — Тогда почему хочешь вломиться ты?!       Салих повышает голос. Ямач поглядывает на застывшего в то ли изумлении, то ли испуге Ферхата.       — Салих… — пытается успокоить его Ямач. Но Салих отшатывается, стоит ему подобраться поближе. — Я не оставлю ребят одних. Я не могу, понимаешь?       — Я еду с тобой, — цедит Салих.       Из кафе выглядывают Джумали и Акын, Салих подзывает их жестом. Ямач еле удерживается от того, чтобы закатить глаза.       — Никуда ты не поедешь, — чеканит Ямач. — Ты остаешься здесь, пока я не скажу тебе выдвигаться.       — Что происходит, малыш? — спрашивает Джумали. На лице Акына читается неприкрытое беспокойство. — К добру ли?       — Не к добру, братец Джумали! — не дает Ямачу ответить Салих. — Наш логист, видите ли, хочет ехать к Чагатаю один. Никогда в жизни, понял меня?! — он разворачивается обратно к Ямачу и грозно сверкает глазами. — Даже не думай! Ебал я твои идеи!       — Салих…       — Ямач.       — Салих!       Ямач вскрикивает, и на его голос оборачиваются все чукурские, собравшиеся возле кафе.       — Со мной будет еще двадцать человек. Двадцать, блядь! — стискивает зубы он. — Ты сделаешь так, как я тебе сказал. Будешь ждать! Если мы все уедем, кто будет на подхвате?! Кто сможет быстро организовать людей и направить, куда нужно? Кто защитит Чукур, если Чагатай решит отправить сюда всех своих людей?!       Салих как-то странно на него смотрит. То ли отчаянно, то ли жалостливо.       — Чукур вооружен до зубов. Чего тебе еще нужно, Ямач? — спрашивает он.       — Мне нужна уверенность, — парирует тот. — Не ты говорил мне, что не хочешь проливать кровь? Тогда ты защитишь. Ты защитишь семью, а семья тебя.       Салих молчит. Ямач переводит взгляд на Джумали и Акына. Те тоже не решаются ничего сказать, и Ямач знает причину. Слова отца — им никто из них перечить не мог.       Никто, кроме Ямача.       Он вздыхает. Телефон в кармане уведомляет о новом сообщении. Ямач кивает сам себе, открыв его и увидев обещанные Ферхатом координаты.       Ямач не сразу замечает, как предвкушение птицей бьется в груди, царапая ребра. Мрачное, темное предвкушение расправы. Запах крови вновь настигает его, и Ямач остервенело втягивает его.

      ***

      Каменистая, вся в рытвинах дорога сменяет ровной и накатанной, как только Ямач выезжает из Чукура. За ним тянутся еще шесть машин с чукурскими — он то и дело поглядывает в зеркало заднего вида. К тому времени, как он добирается до нужной магистрали, уже начинает смеркаться.       Минут десять спустя впереди виднеются кислотные жилеты дорожной полиции. Сначала Ямач теряется, но затем разумная мысль неожиданно стучится в голову: вооруженные люди Чагатая как-то же проехали. А значит, сможет и Чукур. И тогда Ямач, сверившись с картой, отправляет следующие за ним машины по проходящей через лес узкой дороге сбоку. Сам он, медленно развернувшись, отправляется последним.       Дорога ухабистая, ветки все время норовят расцарапать краску кузова. Ямач включает дальний свет фар и следует за последней из машин, не забывая проверять наличие «хвоста». Вскоре путь становится свободнее — они выезжают на просеку. А затем та соединяется с асфальтированной дорогой, явно ведущей обратно к магистрали.       Ямач нервно постукивает пальцами по рулю. Ему не терпится, наконец, выместить злобу. Возможно, Салих не был так уж не прав… В конце концов, он знал Ямача лучше, чем кто-то другой. Знал, на что он способен.       И, наверное, понял, что с ним не так.       Ямач усмехается. В глубине души он знает, что был нечестен с братьями и Акыном. Никакие это не меры безопасности. Это жажда мести, крови, звериная ярость — сердце мерно бьется в груди, отсчитывая последние минуты жизни Дженгиза и Чагатая.       Ямач доберется до них первым, чтобы они достались ему одному.       Он такой же, как Чукур. Безжалостный и не знающий пощады. Когда-то он не смог вынести вида разорванного машинами человека — теперь он думает, что такая смерть не самая страшная.       Есть эффектней. Ярче. Опасней.       Ямач хрустит шейными позвонками, на секунду прикрывая глаза.       И беззвучно матерится, когда чуть было не врезается в резко остановившуюся перед ним машину. Он сигналит ребятам — но те не продолжают путь. Ямач молча наблюдает за тем, как они выбегают из машины и достают пистолеты, целясь куда-то вперед. Ямач медленно отстегивает ремень безопасности и выходит следом.       Машины стоят, выстроенные в длинную цепочку. Чукурские, все до одного, замерли с поднятыми пистолетами. А впереди, перекрывая оставшийся путь к магистрали, сверкает на фоне синеющего горизонта белый кабриолет.       Арык стоит, опираясь о боковую дверь, и как ни в чем не бывало щелкает фундук. В черных брюках, черном пиджаке, жакете и майке — словно не у одного Ямача творческий кризис. Но Арыку чертовски идет. Ямач злится на себя за то, о чем именно думает, но не может ничего с собой поделать.       Он обнаруживает, что к горлу подступает ком. Чтобы справиться с нахлынувшими эмоциями, он несколько раз вдыхает и выдыхает. Арык даже на него не смотрит — словно его не волнует, что на него наставлено множество пистолетов.       Ямач медленно шагает вперед. Выставляет руку, давая стоящим к нему ближе всех ребятам понять, что беспокоиться не о чем. Те неуверенно кивают, видно, не до конца понимая. Ямач проходит дальше и, оставив чукурских позади, разворачивается к ним, показывая безоружные ладони. Вскоре, когда пистолеты нехотя опускаются, Ямач разворачивается обратно к Арыку, не решаясь взглянуть на него.       «Арык виделся с Кулканом. Он знает об Огедае. Прости, я…»       Вдруг среди тишины, едва прерываемой вечерним стрекотом насекомых, раздается сухое:       — Скажи им, чтобы отошли.       Ямач сглатывает.       Бросает, не поворачивая к чукурским головы:       — Все отойдите.       Шевеления сзади не слышно. Тогда Ямач повышает голос, теряя терпение:       — Отойдите, сказал! Оставьте нас.       Наконец, он слышит тихие отдаляющиеся шаги за спиной. Гнетущая тишина накрывает его целиком, Арык по-прежнему на него не смотрит. В его ладони остается небольшая горсть фундука, и он прячет ее обратно в карман брюк. Затем отталкивается от двери и, наконец, подходит к Ямачу.       Взглянуть в глаза Арыку непривычно сложно, но он себя пересиливает.       Его резко бросает в холод. Синеватое свечение далеких звезд медленно плывет через вселенные, и те бьются в конвульсиях, потухая. Сердце Ямача сжимается в комок, острая боль клыками впивается в ребра. Ямач чувствует себя так паршиво, что хочет провалиться сквозь землю.       Но почему-то Арык не говорит вовсе не об Огедае. Бесстрастно оглядев Ямача, спрашивает:       — И куда ты собрался?       Ямач не может проронить ни слова. Глубокий, раскатистый голос Арыка, в котором невозможно выловить ни намека на истинную эмоцию, отчего-то задевает за живое. Арык так близко, что можно протянуть руку и дотронуться. Но Ямач не решается.       Арык хмыкает.       — Можешь не отвечать. — Он запихивает руки в карманы и сокращает оставшееся между ним и Ямачем расстояние. — Все не бросаешь безумную идею победить Дженгиза Эрденета?       Ямач запоздало усмехается:       — Как будто он оставил мне выбор.       — Оставил.       Ямач сдвигает брови.       — Я сказал тебе даже не пытаться, — говорит Арык. — Ты не сможешь разрушить.       Ямач стискивает челюсти. Горящие склады все еще у него перед глазами — как и мертвые ребята, пустыми взглядами уставившиеся куда-то в небо. Люди, которых отравили Дженгиз и Кулкан, тоже. Все они не дают Ямачу покоя.       Что Арык несет?       Откуда ему знать?       — Я сказал тебе, что не могу иначе, — отвечает Ямач, еле сдерживая рвущуюся наружу злость. — Ты не сможешь понять.       Что-то вспыхивает в глазах Арыка — что-то яркое, словно космический радиоактивный источник. И начинает стремительно расти, поглощая все вокруг. Материю, энергию… Продавливает пространство, стонущее от боли, бесцеремонно стягивая к себе звезды и астероиды. Аккреционный диск загорается всполохом, расширяя границы невозможного.       Сдержанное бешенство, впервые спустя долгое время направленное на Ямача, заставляет того вздрогнуть. Арык двигает желваками.       — Понять что? — злобно усмехается он. — Их?       Он кивает, глядя Ямачу за спину, и тот оборачивается. Чукурские стоят неподалеку, переговариваясь между собой. Некоторые из них не прекращают таращиться на Арыка, держа оружие наготове.       — Они же первыми от тебя отказались, — щурится Арык.       — И кто им в этом помог?       Арык осекается, одновременно затухает и пожирающее вселенную свечение. Гул, слышный лишь одному Ямачу, рассеивается. Ямач говорит, еле сдерживая скребущуюся в груди горечь:       — Я знаю, почему ты здесь. Но это бессмысленно. У тебя не получится.       — Интересно… — спустя некоторое время протягивает Арык, и кривая ухмылка вновь прорезается на его лице. — И почему я здесь?       Ямач хмурится:       — Дженгиз и Чагатай.       Брови Арыка подпрыгивают вверх.       — Дженгиз и Чагатай что? — подмигивает он, вопросительно ведя головой.       — Я уничтожу твою семью, — выдавливает из себя Ямач, начиная терять терпение. — Ты не сможешь помешать. Разве не ясно?       Сказать об этом вслух выходит труднее. Рядом с Арыком всегда труднее: все чувства, кроме того самого, бесцеремонно проломившего ребра и прочно осевшего в груди, притупляются, заставляют Ямача тушеваться. Сомневаться во всем, что он видит и слышит.       Арык вдруг расплывается в странной улыбке, напоминающей оскал. Его глаза недобро, почти нездорово поблескивают.       — Семья, — пространно говорит он, накренив голову. Он задумчиво смотрит на Ямача пару секунд, а затем вдруг бросает: — Значит, твоя семья — они.       Он снова кивает в сторону чукурских. Ямач напрягается, не сводит с Арыка глаз. Что-то в нем не так — что-то бьется на дне зрачков, но не может выбраться наружу, за горизонт событий. Что-то темное, ядовитое. Что-то, Арыку не присущее.       — Не повезло, — поджимает губы он, отходя обратно к капоту. — Эмир, помнится, говорил мне о вашем славном Чукуре. Поддержка, взаимопомощь, понимание… Как странно. Через несколько дней я убедился в обратном.       Ямач забывает, как дышать. Тупая боль впивается в затылок.       Эмир, подвешенный на тросе прямо напротив кафе. Эмир с пулей в черепе. Эмир, жене которого Ямач пообещал отомстить.       Давний, полузабытый гнев вспыхивает внутри. Из груди Ямача вырывается рычащее, утробное:       — Не произноси его имя!       Ямач тяжело дышит, его лицо замирает в паре десятков сантиметров от лица Арыка. Они стоят так, пока Арык не ухмыляется, жестоко сверкнув глазами:       — Мне на него все равно.       Ямача передергивает.       Ну, конечно.       И почему он не удивлен?       — На всех них, — добавляет Арык.       Ямач медленно отстраняется. Его снова начинает мутить: на месте Арыка ему вдруг мерещится Чагатай. Ямач вертит головой, пытаясь отогнать отвратительные, ненавистные мысли, и, когда Арык снова говорит, Ямач почти не слышит. Его уши заложены, он сражается с голосом в голове. То ли он, то ли Арык произносят:       — Ты никуда не пойдешь.       Ямач давится смешком. Руки отчего-то начинают подрагивать.       — Чагатай убил семь ребят сегодня ночью, — практически беззвучно шепчет он. — У них были мечты и будущее. Их жизни были вверены мне. Ты знаешь, сколько жизней забрал Дженгиз?!       Он поднимает взгляд на Арыка. Тот молча смотрит в ответ. Что-то еле заметно мелькает в его взгляде — ход времени во вселенной останавливается, и энтропия медленно тянет все вспять.       — Чагатай убил Селима, — сквозь зубы произносит Ямач. Нет — выплевывает. Вместе со всей ненавистью и скорбью. — Моего самого любимого брата. Я же говорил, тебе не понять. Почему ты делаешь вид, что ничего не знаешь об Огедае?! Ты ведь так расстроился, когда он оказался жив!       Ямач прикрывает глаза и покачивает головой.       Его сердце сжимается, цепи тихо позвякивают, натяжение ослаблено.       Но Ямач знает, что идти на поводу у чувств нельзя. Его ждут.       У него ведь не разум — так, жидкая ртуть. Она испарится, кристаллизируется и, если необходимо, вернется в прежнее состояние. Собрать, правда, иногда сложно. Но Ямач никогда не оставлял попыток. По венам течет жидкая плазма, вместо позвоночника — исцарапанный, уже треснувший иридиевый стержень. Его собрать не получится, но Ямачу все равно.       Ради Чукура.       Он разворачивается и, не видя смысла в прощании, в сердцах направляется к своей машине. Чукурские подрываются с места и подбегают к своим, но предплечье Ямач вдруг обжигает касанием. Арык разворачивает его рывком, и его хватка настолько сильная, что Ямач стискивает зубы. Он слышит, как щелкают затворы пистолетов позади. Арык его не отпускает — разве что держит уже слабее.       Его пальцы перемещаются к кисти Ямача, кожа касается кожи. Ямач невольно опускает веки. Плазма бежит по нейронам, норовя расплавить нервную систему. Молнии стрекочут в голове, как в тот, первый, раз.       Арык говорит:       — Я очень удивился, правда.       Ямач распахивает глаза, и чужая насмешка тут же отпечатывается в сознании.       — Никогда бы не подумал, что Ямач Кочовалы так прикипит душой к моему дражайшему старшему братцу.       Ямач не замечает, когда Арык успевает дотронуться до его пальцев своими. Просто в очередной раз мысленно вздрагивает, а пространство вокруг электризуется. Пламя соёмбо на тыльной стороне ладони Арыка греет, но не обжигает. Ямач молчит.       — Почему? — спрашивает Арык.       По выражению его лица до конца не ясно, но Ямачу кажется, что он действительно хочет узнать. Но разве это не очевидно? Если Арык уже говорил с Серен, то она должна была объяснить причину. Неужели Арык просто глумится?       Хочет, чтобы Ямач произнес это сам?       Но Ямач поддается. Их руки все еще соединены — наверняка со стороны смотрится неоднозначно.       — А ты разве не видел? — усмехается он. Горечь сдерживать больше невозможно. Арык вопросительно хмыкает. — Как я застрелил собственного отца.       Повисает молчание. Взгляд Арыка медленно чернеет, а ухмылка пропадает.       — Серен сказала, что хочет узнать правду о смерти ее отца, — договаривает Ямач. — Я просто помог.       Арык странно ведет головой. Смотрит изучающе, словно видит Ямача впервые.       Словно больше ему ничего не нужно.       В груди у Ямача ухает. Он вспоминает о чукурских, замерших с пистолетами, и высвобождает руку. Слова застревают на подступах к горлу, но он выталкивает их силой:       — Арык… Уходи. Я убью их. Ты возненавидишь меня, и все кончится.       В ту дождливую ночь, самую первую, он ведь уже слышал эти слова. Жестокие, безжалостные. Но теперь он говорит их сам.       «Но раз уж ты здесь, то можешь отпустить эту свою яму хотя бы сейчас. Пока не возненавидел меня снова».       Как странно. Они вернулись к тому, с чего начинали.       — Арык.       Молчание.       — Арык!       Ямач срывается на крик. Что-то ломается, повисает внутри — и земля практически уходит из-под ног. Отчаяние поглощает его. Он ведь не может, физически не способен избавиться от этого чувства, затягивающего его и его мир. Слишком слабо сопротивлялся раньше, позволил прорости… Но он должен попытаться. Потому что иначе не получится. Потому что иначе — безумие. Настоящее безумие. Не его подобие, не его пародия — а истинное, всепоглощающее. Поломанный механизм.       — Если ты хоть сколько-нибудь… — вырывается из груди Ямача, но он не знает, как продолжить. Потому что в тот раз, когда он почти спросил, Арык не ответил.       «Я ведь тебе не нужен».       — Уходи, — отогнав наваждение, говорит Арыку Ямач.       Собственная бессвязная речь тонет в потоке голосов в голове. Они наслаиваются друг на друга — или же голос один, а ему аккомпанирует свист ветра? Ямач не знает. Ямачу все равно. Он смотрит на Арыка, на то, как он рывком его настигает. Как квазары бешено пульсируют, окружая черные дыры его зрачков, как все вокруг сжимается до сингулярности. И как взрывается, когда Арык притягивает Ямача к себе и целует на виду у всех.       Горячие ладони ложатся ему на скулы.       Ямач вспыхивает, но что-то не дает ему оттолкнуть Арыка. Что-то вцепляется в ребра, угрожая раздавить их, если Ямач ослушается.       И он отвечает на поцелуй, ошалело вдыхая невозможно близкий, нужный запах Арыка. Память выстреливает в Ямача воспоминанием — еще свежим, таким четким. Он выдыхает Арыку в губы, пряча в этом выдохе измученный, отчаянный стон.              Они стоят у входа в Галатскую башню. Ямач высоко задирает голову, все еще не веря, что они действительно здесь находятся. Люди снуют туда-сюда, о чем-то разговаривают. Арык подмигивает Ямачу:       — Если не планируешь заходить, то лучше скажи сразу.       — Стой. Я в культурном шоке, — бросает Ямач.       Арык забавно двигает бровью.       — Это почему же?       — Даже не знаю… — наигранно протягивает Ямач. — Скажем, я удивлен, что ты вообще знаешь о существовании чего-то возвышенного. — Ямач снова поднимает взгляд на Галатскую башню. — В прямом и переносном смысле.       — Надо же, — хмыкает Арык. — Тогда прошу, Ямач-бей. Вам предстоит узнать еще много чего интересного.              Арык углубляет поцелуй, проникая в рот Ямача языком. Ямач все же не удерживается и тихо стонет. Искривленное пространство-время ломает всю физику мира, оставляя их наедине. В эргосфере. Горячие руки Арыка оглаживают шею Ямача, и та покрывается мурашками.       Ямач разрывает поцелуй, тяжело дыша. Задумчиво проводит пальцами правой руки по щеке Арыка, теряясь.       Арык говорит тихо, глаза в глаза:       — Оно этого не стоит. Они этого не стоят.       Ямач стискивает челюсти, но не видит смысла спорить. Не видит смысла ни в чем: на душе так паршиво, что хочется вешаться.       Когда руки Арыка исчезают с его шеи, Ямач ощущает пустоту.              — Что-то мне не верится, — усмехается Ямач.       — Это почему же?       Арык вскидывает брови.       Ямач постукивает пальцами по столу, раздумывая. Босфор мерно плещется за окном, а воды текут в Чукур. Но Ямач не хочет вспоминать о нем.       Он говорит:       — Je pensais que j’étais fou.       — Pourquoi? — щурится Арык.       — Ne sais pas. Je ne pouvais pas détourner le regard.       Арык ухмыляется. Проходит секунда, вторая, а затем он отвечает:       — Moi aussi.       Ямач замирает. Дальше проверять нет смысла: похоже, Арык действительно знает четыре языка. Ямач охотно верит, что Ольга приучила обоих сыновей к русскому, а английскому удивляться было бы глупо, учитывая, что Арык учился за границей.       Проблема лишь в том, что неродной язык позволяет легче делиться лишним. Ямач еле удерживается.       Впрочем, Арык не ведет себя так, словно услышал что-то шокирующее. Разговор просто перетекает в другое русло, и Ямач вздыхает с облегчением.              Нет, Арык не поймет. Никогда не поймет.       Он не знает жалости и сострадания, ему плевать на Чукур. Для него это всего лишь яма, а для Ямача — смысл жизни. Он так много потерял, что его жажда крови объяснима и естественна. Он хочет защитить и отомстить одновременно. Жизни этих людей важнее его собственной.       Ямач давно смирился с тем, что не сможет жить, как хочет. Да и от прежнего Ямача осталась лишь оболочка. И все же горло сдавливает мышечным спазмом, когда он отходит на пару шагов назад, а Арык… не пытается ничего сделать. Просто испытывает долгим, странным взглядом.       Тепловая смерть вселенной. Ямач помнит, каково это, но на этот раз выходит куда болезненней.       Потому что Арык у него под кожей, и вырвать его оттуда не получится. Потому что Ямач хочет уничтожить то, что Арыку дорого. Наверное, привычка: точно так же он уничтожил то, что дорого ему самому.       «Стреляй, сынок».       Он сделает все, чтобы Чукур жил. А значит, никакого шанса не было. Ямач его придумал.       Он благодарен Арыку за то, что тот его не останавливает: наверное, и до него, наконец, дошло, что дальше дороги нет. Ему нужно вернуться к отцу и брату, пока Ямач до них не добрался. И попытаться спасти. Все внутри Ямача противится тому, чтобы снова обнаружить Арыка у себя на пути в качестве врага, но Ямач готов даже к этому. Хоть и вряд ли выйдет победителем при встрече лицом к лицу.       Сносить безжалостные удары Арыка было намного менее приятно, чем отвечать на его поцелуи.       Ямач быстро разворачивается и, не глядя на чукурских, возвращается к машине. Он кожей ощущает их непонимание, их ступор, но ему плевать: похоже, он заразился от Арыка.       Он садится за руль и сигналит, чтобы чукурские возвращались по машинам. Арыка отсюда не видно, и Ямач не знает, что чувствует. Просто… все вдруг потухает. Становится бессмысленным. Ямач видит, как машины впереди него, наконец, приходят в движение, и газует на автомате.       Странная тревога оплетает его, словно он лишился воздуха. Ямач не чувствует себя в безопасности.       Он заперт внутри горизонта событий. Снаружи его никто не заметит.       Но теперь заметят. Он сам снаружи.       Когда он подъезжает к тому месту, где пару минут назад стоял кабриолет Арыка, то там уже пусто. Ямач устремляет взгляд вперед, но видит лишь вереницу машин чукурских. Ему так отвратительно, что трудно дышать. Ребра горят, Ямач вжимается в руль побелевшими костяшками. Впереди виднеется магистраль, и он въезжает на нее, чувствуя, как давит на него синее небо. Широкая, бесконечная дорога угрюмо тянется вдаль.       Он вглядывается в зеркало заднего вида, и сердце вдруг замирает. С такого расстояния почти не разглядеть, но Ямач замечает, как далеко уже Арык. Ямач откидывает голову на спинку сиденья, практически не следя за дорогой.       Осколки полудохлого сердца впиваются в кожу, разрывая ее изнутри. Теперь Ямачу негде прятаться, и воспоминания, от которых он бежал, атакуют в разы смелее. Судя по карте, от отеля остаются какие-то двадцать минут, и чем ближе Ямач, тем отчетливее он видит.       Видит Селима, который умер у него на глазах. Видит бессчетные гробы, которые выносили чукурские на этих нескольких месяцев. Ярость грохочет внутри, и Ямач концентрируется на ней, лишь бы только не ощущать, как осколки впиваются в грудь.       Арык никогда не понимал, что значил для Ямача Чукур и слова отца. Рано или поздно это все равно произошло бы. И лучше сейчас, чем позже, когда Ямач расправился бы с его семьей. Убив Дженгиза и Чагатая, он не сможет смотреть Арыку в глаза.       Сердце ноет, но Ямач вырывает его из груди.       Он здесь ради Чукура.              Вдруг машины впереди снова останавливаются. Ямач выглядывает, чтобы посмотреть, что случилось, и видит временные дорожные знаки. Что-то происходит впереди: основной путь закрыт. Ямач сверяется с картой местности в телефоне и видит, что рядом с местом проведения работ имеется небольшое ответвление от магистрали. А вот информация о самих работах не отображается. Ямач стискивает зубы.       Он ведь и сам не раз такое устраивал — причем в последний раз с Дженгизом. Это выглядит, как какая-то дурацкая шутка. Он отправляет ребятам сообщение, чтобы те были начеку.       Что-то подсказывает Ямачу, что дорожная полиция была тоже неспроста.       До него вдруг доходит: магистраль перекрыта.       Ямач сдавленно ругается, когда слышит стрельбу. Впереди что-то происходит, но из-за остановившихся прямо перед ним машин ничего не видно. Ямач отправляет еще одно сообщение, в котором спрашивает, что случилось, но ему, конечно же, никто не отвечает. И, когда чукурские с пистолетами наготове выскакивают из ближайшей машины, Ямач не остается в стороне. Машины не бронированные, одно попадание пули в стекло — и ему несдобровать. Он выскакивает из салона, на ходу проверяя пистолет, и пытается приглядеться к происходящему. Чукурские в кого-то стреляют, но, чтобы увидеть, в кого именно, приходится перебраться на другую сторону.       И Ямач перебирается. Впереди, у самого знака дорожных работ, развязалась настоящая бойня. Экипированные бойцы с автоматами наперевес против чукурских — вооруженных, разумеется, поскромнее. Но те держатся молодцом, да и численно превосходят противника. К тому же Ямач не собирается оставаться в стороне.       Осознавая, что времени достать оружие посерьезнее, чем глок, у него нет, он все равно решается помочь.       Вдруг затылок обжигает острой болью — он не успевает понять, что случилось. В глазах темнеет, удержаться на ногах никак не получается. Ямач оседает на асфальт, и последняя мысль мелькает в сознании, прежде чем он погружается в темноту.       «Телефон».       Ямач не успевает набрать Салиху, хотя обещал.