Большой взрыв

      Окраины Чукура пустуют. Ни души, ни намека на жизнь — ветер гуляет по нежилым улицам, забираясь в разбитые окна, путешествуя по покосившимся домам и распахнутым подвалам. Но пустота обманчива: Чукур дышит. Чукур вооружен. Вечер укрывает тени на его крышах и внутри заброшенных халуп.       «В этой жизни у каждого есть свой дом. Чукур — дом для его детей. Они открывают глаза в Чукуре, испускают дух в Чукуре. Пока у них над головой есть крыша, под ногами — Чукур, а внутри Чукура — семья, для них в этом мире нет смерти».       Это знают все, кто здесь живет.       Тьму пронзает вспышка, за ней — вторая. Небо окрашивается в фиолетовый. Десятки рук поднимают сигнальные пистолеты над крышами, темные силуэты проносятся по нежилым улицам, забираются в разбитые окна, в распахнутые подвалы. Силуэты знают Чукур как свои пять пальцев, следуют по извилистым улицам, как по артериям. Вой сирены разносится по окраинам Чукура, устремляясь в его центр.       — Брат! Брат!       Салих поднимает голову, вымученно уставившись на вбежавшего в кафе Салима.       — В Чукуре полиция. Они едут прямо сюда!       Салих подрывается с места. Матеря всех и все вокруг, он прячет позолоченный пистолет, который только закончил протирать, за пояс и бросается к Джумали. Тот уже на ногах. Они коротко кивают друг другу, затем Джумали обнимает Акына и целует в макушку. Салих молниеносно выталкивает старшего братца в запасный выход, прося быть осторожным. Надо бы успокоиться, но он не знает как. Паршивец Ямач сорвался с места и не звонит уже который час, в Чукуре шайтан разберет что, теперь еще и это… Акын смотрит на Салиха с сочувствием, но Салих его сочувствие ебал.       Полицейских много. «Фиаты» и «форды» тянутся друг за другом, все не кончаясь. Ребята возле кафе постепенно рассеиваются, исчезают кто куда. Салих выходит вместе с Акыном навстречу комиссару, презрительно оглядывающему исписанные стены домов. Он говорит о поступившем вызове, якобы в Чукуре слышали стрельбу. Салих знает, что это невозможно.       У Чукура с полицией договоренность. Начальник должен был ее придерживаться — пожирая деньги на завтрак, обед и ужин.       Что пошло не так?       Единственный, кто может хотя бы приблизиться к правде, — Ямач. Только вот он не берет трубку, хотя должен был позвонить уже час назад. Салих засунет его ебаный телефон ему в задницу, как только он вернется. Ну, а пока он вчитывается в бумажки, которые комиссар услужливо впихнул ему в руки, и все сильнее раздражается. Набить бы комиссару его наглую рожу, да вот потом не отделаешься.       Ямач умел разговаривать с полицейскими и строить из себя законопослушного. Законопослушность Салиха может испариться в любой момент, как только он решит не сдерживаться и откроет рот. Он наигранно улыбается комиссару и обещает сотрудничать, думая лишь о том, как бы не пустить полицейских на окраины Чукура, кишмя кишащие оружием.       Салих проклинает собственную беспомощность. Вартолу всегда найдет выход, но Салих не видит его в упор.       Вдруг что-то ярко вспыхивает на северо-востоке Чукура. Мгновение, второе — и чудовищно громкий хлопок сотрясает округу, а затем ревущее пламя скрывается за огромным дымным облаком. Взрывная волна накрывает кафе и близлежащие дома: стекла лопаются, столы и стулья опрокидываются. Салих отлетает в сторону, в последний момент прикрывая голову.       Он лежит, весь в пыли и осколках, и тяжело дышит.       Крики вокруг взрываются следом.       — Твою мать! Бегом туда, быстро! Вызывайте подкрепление!       — Дядя Салих, ты в порядке?..       — Что случилось? Что это было?! Брат, ты как?       Салих поднимается и отряхивается, растерянно глядя на задымление впереди. В темноте почти ничего не видно, но Салих чувствует и так: они влипли, и влипли серьезно. Он переглядывается с Акыном, на его лице — растерянность и беспокойство.       — Дядя Салих?..       — Я в порядке, племянник, — отвечает он. — Но нам пиздец.

      ***

      Ямач в кромешной тьме двигается вперед, навстречу чему-то важному, чему-то, что никак нельзя упустить. Но забывает смотреть под ноги: спотыкается о корни и падает. Ладони больно ударяются о глухую землю, и он не сдерживает сдавленного шипения.       Он знает, что сдаваться нельзя. Еще чуть-чуть, и он обязательно выберется… Лес не может быть бесконечным. Главное, все время идти вперед, не давать кажущейся однообразной местности провести себя. Если понадобится — пробираться через колючие кустарники и поваленные деревья. Рано или поздно начнет светать, и он увидит дорогу.       Ямач поднимает голову, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь через густые верхушки сосен. Безуспешно. Беззвездное, иссиня-черное небо угрожающе нависает над ним, вызывая странное головокружение. Ямач отчаянно вздыхает и пошатывается.       Он слишком устал искать.       Он оседает на землю, опершись спиной о ствол дерева. Прищурившись, вглядывается в собственные ладони… На тех застыло что-то темно-бурое. Ямач пробует соскрести это «что-то» пальцами, но получается с трудом. И он сдается. Откидывает голову назад и опускает веки. Спасительная тишина окутывает его прохладным одеялом, и он медленно погружается в глубокий сон.       «Эта кровь не отмывается, сынок».       Он распахивает глаза, как только голос отца врывается в его сознание. Знакомый ужас бежит по венам, а сердце уходит в пятки.       Ладони Ямача кровоточат, кровь стекает по предплечьям, гроздьями капает на землю. Голос становится все громче. Ямач умоляет прекратить, но его не слышат.       Он не закрывает глаза: знает, что, если закроет, перед ним предстанет то, чего он боится больше смерти. Оно черное, оно сверкает разинутой пастью.       Оно пожирает своих детей.       Ямач вымученно улыбается, глядя на то, как кровь стекает на узловатые корни.       Знакомые слова пригвождают его к земле.       «В твоих корнях смерть».       Первым, что он ощущает, когда приходит в себя, становится жуткая боль в голове. Он хочет поднять руку и ощупать затылок, но обнаруживает, что кисти его рук накрепко связаны, так, что ими невозможно пошевелить. Спиной Ямач опирается на что-то холодное и металлическое — похоже, автомобиль.       Он разминает шею, затем пытается извернуться, но ногами пошевелить тоже не удается. Ямач натыкается взглядом на прочные веревки, оплетающие штаны у лодыжек, и чертыхается. В горле пересохло, голова не прекращает раскалываться. Ямач оглядывается, пытаясь понять, где находится, и невольно замирает.       Он все еще в лесу, и, похоже, в том самом, возле магистрали. Долго в отключке он пролежать не мог, а значит, другие вероятности можно смело исключать. Только вот где именно он находится?.. Вокруг — снова широкая просека, тянущаяся далеко вперед. Но местность незнакомая, получается, его притащили куда-то дальше.       Вскоре к Ямачу подходят несколько бойцов в бронежилетах и в балаклавах, с автоматами наперевес. Судя по экипировке, одни из тех, с которыми вели перестрелку чукурские. Ямач тут же приходит в бешенство, но в последний момент себя одергивает. Относительно ровным голосом спрашивает, что происходит и что с его ребятами. Однако ему не отвечают. Тогда Ямач просит воды — но бойцы непреклонны. Один из них приближается к Ямачу и, внимательно оглядев, проверяет веревки. Затем кивает остальным, и они уходят. Ямач снова оказывается наедине с собой.       Ночь тянется невыносимо медленно. Час, другой… Ямача начинает клонить в сон. В горле не по-детски саднит, а рана на голове начинает пощипывать. Но серьезной боли он больше не ощущает. Он думает о чукурских: что с ними стало, выжил ли хоть кто-нибудь… Если выжил, то ранен ли? Ямач жалеет о том, что не успел набрать Салиху.       Ямач много о чем жалеет — жар поцелуя все еще чувствуется на губах.       Слабая надежда все же озаряет сознание. Если хотя бы один из чукурских выбрался, то он обязательно свяжется с Салихом, и Ямач выберется. Они доберутся до отеля — или до любой другой дыры, в которую забились Дженгиз и Чагатай.       И сделают то, что нужно.       Как всегда.       Только вот… время идет, но ничего не меняется. Бойцы все так же проверяют, не пытается ли он сбежать, и молча уходят. Он понятия не имеет, сколько часов проводит так, сидя в одной позе. Кажется, он даже проваливается в сон — и тот выходит тревожным, пронизанным опасностью. Но до кошмара не доходит: Ямач вовремя просыпается. И видит, как небо, закрытое верхушками сосен, самую малость светлеет. Руки и ноги Ямача немеют, сам он почти коченеет от холода. Не спасает даже пальто. Ямач в ужасе осознает, что, когда он выехал на магистраль, часы показывали восемь вечера. Значит, перестрелка началась не позднее девяти. Если сейчас — утренние сумерки, то Ямача держат здесь уже… Семь часов? Но зачем?       Он уже всерьез думает, что его решили убить вот так, не тратя даже пуль, как вдруг слышит шаги. Кто-то останавливается рядом с ним — кто-то в коричневых лакированных ботинках и серых брюках.       Кто-то говорит:       — Ямач-бей. Простите, что заставил ждать.       Ямач, забыв о жажде и холоде, замирает. В оглушающей тишине раздается ледяное:       — Развяжите его.       Ямач безвольно следит за тем, как бойцы высвобождают его и помогают подняться. Человек, стоящий напротив, вдруг отходит в сторону и ладонью указывает вперед.       — Не поймите неправильно… Земля в такое время года промерзлая, моим людям было трудно копать. Пойдемте. Мне нужно вам кое-что показать.       Ямач сглатывает. Чагатай стоит перед ним и надменно ухмыляется, в его глазах замирает холодное, как эти сумерки, торжество. Он оглядывает Ямача с ног до головы и произносит:       — Я же говорил вам, что мы увидимся. Я держу свое слово.

      ***

      Салих проверяет наличие пуль в пистолете и снимает с его предохранителя.       Вдох, выдох…       Он бежит, не обращая внимания на крики и стрельбу. Ракетницы на крышах все дымятся и дымятся, и полоса фиолетового несется вперед, не давая себя нагнать. Ветер подгоняет ее, но Салих не спешит сдаваться.       Он быстрее. Он сможет.       Он должен спасти семью.       — Медет, вот ты где! Медет, доставай оружие! Зови всех!       Собственный голос практически неузнаваем: от ярости и отчаяния он приобретает рычащие, надрывистые нотки, и Салих знает, что скоро сорвет его. Но ему плевать. Он будет кричать, сколько понадобится.       — Но, брат, в районе полиция…       — Ебал я твою полицию, Медет! Никакая это не полиция!       — Не понял, брат…       — Медет!!!       Оттолкнув его, Салих стреляет. Секунда, вторая — он рвано выдыхает, видя, как человек в балаклаве и обмундировании падает замертво от выстрела в лоб. Салих подбегает к нему и выхватывает из обмякших рук автомат. Бросает свой пистолет Медету — тот ловит его, все еще недоумевающе глядя на Салиха.       — Что, Медет? По-твоему, это полиция?!       Тот осекается:       — Откуда они взялись, брат?       — Мне почем знать?! Давай пиздуй отсюда! Дом в опасности!       Они продолжают бег уже вместе.       Конечно, Салих не уверен, что появившиеся в Чукуре полицейские — ряженые. Только вот он видел протокол, который впихнул ему комиссар. И Салих уверен: с его богатым опытом их подписания он не мог ошибиться. Протоколы всегда однотипны, составлены согласно инструкции. Этот же… словно на коленке. Тогда Салих еще не понял, в чем дело, но, когда взорвался дом на соседней улице, все встало на свои места.       Полиция берет Чукур в кольцо, но вот на допрос никого не вызывают — так, словно взрыв был лишь прикрытием, ширмой. Что-то должно было произойти, краски сгущались — и, кажется, теперь Салих знает, что именно.       Полиция исчезает, словно ее и не было, а вот труп незваного гостя стремительно охладевает, лежа на побитой плитке. Но сколько еще таких гостей забежало в Чукур, пока ребята разбредались, пряча оружие и прячась сами? Брат Джумали-бей скрылся, прыгая по крышам, оборона прорвана… Салих не может оставить Чукур.       Никогда в жизни.       С него началось, но им не закончится.       — Быстро, найди всех ребят! — выкрикивает он еле успевающему за ним Медету.       — Брат, я пойду с тобой!       — Медет, блядь! Найди ребят! Собери всех, пусть выводят женщин и детей!       — Но полиция…       — Не ебу я, что делать с полиций! — выходит из себя Салих. — Не попадайтесь им, значит! Ты вообще их видел?! Они как сквозь землю провалились! У нас какие-то сукины сыны в районе, а ты думаешь о полиции?!       Салих облегченно выдыхает, забегая, наконец, за угол. Отсюда совсем чуть-чуть до дома. Нужно как-то вывезти Саадет, сына, всех домашних… И найти брата Джумали — сказать, что бояться нечего. Салих вспоминает об Акыне, который остался помогать раненым: во время взрыва пострадали шесть человек.       И Ямач.       Его Ямач потерялся.       — Где же ты, сын моего отца? — сокрушенно произносит Салих, переведя дыхание.       Медет, наконец, догоняет его. Прислонившись к стене и схватившись за горло, он тяжело дышит. Салиху вдруг становится его жаль: он вспоминает о его давнем ранении. Но Медету нельзя давать спуску — иначе снова разноется.       И Салих, подождав пару секунд, рявкает:       — Медет! Быстрее, Медет!       Тот, кажется, вздрагивает.       — Ты уверен, брат?.. Мне не идти с тобой?       — Уверен, — уже спокойнее кивает Салих. — Не идти.       Когда Медет кидается к нему и обнимает, он на мгновение улыбается. Но тут же понимает, что зря. Они на войне — а на войне нет места улыбке.       — Вперед, Медет, — шепчет Салих. — Будь осторожен.       Медет что-то мычит в ответ, нехотя разрывая объятья.       Салих смотрит ему вслед.       Оставшись один, он продолжает путь. Неумолимо движется вперед, и фиолетовые всполохи остаются позади — он разминается даже с ними. В голове бьет набатом: «Кровь Чукура не прольется».       Он такого ни за что не допустит.       Он дал слово.       Он бежит, несмотря на адскую усталость, несмотря на тяжесть автомата. Почти выбивается из сил, но не позволяет себе замедлиться. Ничего… Вартолу переживал и не такое. Должен справиться и Салих. Единственное, чего он боится, — что незваные гости, кем бы эти сукины сыны ни были, добрались до дома первыми. Но он отгоняет эти мысли подальше.       Внезапно другая мысль, словно молния, ударяет в сознание, озаряя все вспышкой света. Салих, прислонившись к одному из домов, нащупывает телефон. Снимает блокировку, заходит в контакты. Он ведь должен был записать… Записал! На экране высвечивается номер с короткой подписью: «Серен».       Салих выдыхает.       Он бы никогда не подумал, что сделает это, но обстоятельства вынуждают. Чукуру нужна помощь, сыну его отца нужна помощь. Салих чувствует.       Слова Ямача, сказанные им перед операцией по поимке Недима, отдаются эхом:       «Ты можешь доверять Серен, сын моего отца. Потому что ей доверяю я».       Салих кивает: он доверяет Ямачу больше, чем себе самому.

      ***

      Ямач не знает, сколько они идут. Просека все не кончается, а он еле волочит ноги. После стольких часов на холоде и без движения он совсем обессилел: за стакан воды готов продать душу кому угодно. Рядом, правда, лишь Чагатай — и душа Ямача ему, судя по всему, не нужна. Два бойца ведут его под руки, еще один идет позади, наведя на него пистолет. Раньше Ямач рассмеялся бы Чагатаю в лицо, спросил бы, неужели тот настолько его боится… Но теперь ему все равно. Он хочет заснуть и больше никогда не просыпаться — разве что боится увидеть кошмар.       Все потеряло смысл. Если Ямача не нашли за столько часов, значит, либо никто из чукурских не выбрался, либо самому Чукуру не до него.       Ямач не хочет даже думать.       Он всего лишь… остался один. Семья где-то далеко, Чукур — тоже. Арык тем более.       Ямач вдруг думает, что больше всего на свете хотел бы, наконец, у него спросить. Хотел бы сказать, что безумно влюблен. Хотел бы, чтобы ничего из этого не было: ни вечной войны, ни Чагатая. Хотел бы ощущать, как пространство-время замедляется вблизи колеблющегося горизонта событий, окруженного ярким, слепящим свечением аккреционных дисков. Не хотел бы — хочет до сих пор.       Он задумывается над тем, что им руководило. Почему жажда мести смогла его захватить? Почему он сейчас плетется за Чагатаем в неизвестность, ощущая дыхание смерти за спиной?       Ямач беззвучно усмехается. Он ведь хотел прикончить Чагатая в одиночку, забыв, что не всесилен, и допрыгался. Как иррационально и как, наверное, глупо: он до последнего цеплялся за Арыка, словно за якорь, даже зная, к чему все это ведет. Зная, что Дженгиз — его отец, а Чагатай — родной старший брат. Что Шимшек, ради которой Арык был готов расстрелять десятки людей, — подарок Дженгиза.       Подняв голову, Ямач вглядывается в отдающее предрассветной синевой небо. Стоячий холодный воздух обнимает его, и он вдыхает его, будто в последний раз.       — Ямач-бей.       Чагатай стоит, в излюбленной манере опустив руки в карманы пальто, и смеряет его внимательным, насмешливым взглядом. Интересно, как он настолько искусно прячет ненависть?.. Ямач так не может: его ненависть горит огнем.       — Мы пришли, — говорит Чагатай.       Ямач смотрит вперед.       Он ничего толком не видит — кроме бойцов, экипированных так же, как те, что вели Ямача, разве что без оружия в руках. Они стоят вполоборота, окружив что-то широкое, что-то непонятное. Что-то, заставляющее Ямача интуитивно поежиться. Он не сразу замечает сваленные в кучу инструменты и горы из тяжелой, промерзлой земли позади. А когда замечает, то все внутри коченеет.       Ямач сглатывает, холодный пот стекает по спине.       — Что ты… — шепчет Ямач, не в силах контролировать собственный голос.       Чагатай, кажется, еле слышно усмехается.       Бойцы начинают расходиться — и чем больше Ямач видит, тем сильнее хочет отвести взгляд. Но, как ни странно, не может: странное оцепенение не дает ему сдвинуться ни на шаг. Он застывает с открытым ртом, отчаянно не желая верить собственным глазам.       И все же он… знает. Всегда знал — в глубине души. Что-то подсказывало ему: так и будет, так все и закончится. Беспомощно, неотвратимо — охотник будет пойман зверем. Ямач ловит воздух ртом, но не получается; безмолвный крик тонет где-то на уровне ребер, так и не вырвавшись наружу. Голова кружится, голоса в ней отбивают барабанную дробь. Ямач словно наяву видит взгляд с портрета: страшный, холодный. Обвиняющий.       Ямач всегда знал. Когда вода обволакивала его тело, медленно багровея, когда он задыхался, пытаясь выплыть наружу. Когда песчаное дно превращалось в дно, усеянное мертвыми телами, и иссохшие конечности цеплялись за Ямача, не давая вырваться.       Знал, пока бежал через весь Чукур и тот рушился у него на глазах. Здания превращались в пыль, ветер уносил куда-то купчие… Центр Чукура находился на стадионе — в детстве Ямач часто приходил туда и смотрел, как ребята постарше играли в мяч. Иногда он даже сбегал из дома: отец все равно не ругал так, как старших братьев. А все ради того, чтобы посмотреть, как толпа гудела, как ее выкрики превращались во что-то нечленораздельное, как эмоции повелевали трибунами. Чукур был един, и Ямач дышал его воздухом.       Но в кошмарах Ямача гудел лишь ветер.       В первый раз он был в разрушенном Чукуре с Арыком. Тот сказал, что нужно уходить… Схватил за руку, потянул за собой, но Ямач не смог уйти вместе с ним. Он провел в Чукуре детство, пережил в нем столько, что забыть и перечеркнуть было невозможно. Арык звал его, выкрикивал его имя, но Ямач не слушал.       А во второй раз он бежал уже один, спотыкаясь об обломки, деревянные балки и покрышки. Серое небо, все в пепле и дыме, падало на него, а он не мог остановиться. Ухватился за сетку, не давая ветру унести его. Истекал кровью, но держался.       В самом центре Чукура чернело то, чего Ямач боялся больше смерти. Живое, обезумевшее. Оно хотело крови, как захотел ее он сам, потеряв голову от боли; оно дышало и разрасталось с каждым поглощенным телом. Когда-то, возможно, оно и могло остановиться, но момент был навсегда упущен.       Ямач смотрел, как Чукур превращался в месиво из обломков, однако не отпускал сетку.       Бездна просила его остаться.       Яма.       Она жила, поглощая своих детей.       Ямач распахивает глаза.       Огромная, бездомная яма. Вот что он видел в кошмарах. Из нее несло трупами, и Ямач не хотел бы знать чьими. Только вот выбора у него никогда не было, ведь истина лежала на поверхности. Абсолютно весь Чукур был пуст, и абсолютно весь Чукур был поглощен ямой. Сперва Ямач не понимал, почему не хотел уходить, но теперь… теперь до него доходит.       Вместо воды здесь — море крови, вместо песчаного дна — чужие тела, и он на самой вершине.       Яма из сна хотела поглотить его последним.       Он переводит взгляд на Чагатая. Ярость рвется изнутри, оцепенение спадает. Ямач отчаянно вырывается из рук бойцов, и собственный голос, больше напоминающий животный рык, озвучивает то, что Ямач не имел возможности сказать долгое время:       — Сукин ты сын! Что ты, блядь, наделал?! Что ты наделал?!       Ямач рвет связки, но прекратить не может. Он кричит так сильно, что темнеет в глазах. Впереди выкопана огромная яма — и Ямач знает, кого Чагатай приказал туда сбросить.       — Что тебе сделали эти люди? Как ты мог, ублюдок?!       Чагатай молчит. Улыбка расцветает на его лице — чтобы ее не видеть, Ямач готов содрать с Чагатая кожу.       Он почти высвобождается из рук бойцов, но к ним подбегают другие. Вместе они давят ему на плечи, опуская на колени. Ямач задыхается от бьющей через край ненависти.       Ледяной голос Чагатая настолько с ней контрастирует, что Ямачу становится не по себе.       — Отпустите его.       Бойцы молча слушаются. Ямач рывком поднимается с земли, за считанные секунды настигает Чагатая… Но тот резко становится не важен. Потому что есть кое-что важнее. Ребята важнее. Задыхаясь, Ямач подбегает к свежевырытой яме и чертыхается, видя ее вблизи. Сердце колотится как сумасшедшее. Сырая земля, корни, торчащие по краям… Теперь понятно, зачем его держали на привязи столько часов.       Яма огромная.       Он падает на колени. Клокочущая было ненависть в груди неожиданно рассеивается: на ее место приходит безнадежность. В яме лежат трупы всех, с кем Ямач отправился на дело, — и даже так она заполнена далеко не целиком. Ямач не сдерживает стона, полного боли. Он закрывает лицо руками, чуть ли не царапая его. Засохшая кровь на мертвенно-бледной коже совсем еще молодых ребят, которых Ямач собственными руками загнал в могилу, въедается в подкорку мозга.       У них была вся жизнь впереди. Ямач разрушил ее, объявив войну. Зачем они его послушались, зачем пошли за ним?..       «Чукур — наш дом, Ямач — наш отец».       Ямач заливается истерическим хохотом.       Все ведь могло быть по-другому. Он бы остался марионеткой в руках Дженгиза, делал бы все, что он хотел, и Чукур бы никогда не пострадал. Ямач бы спал в подсобке и обходил собственный дом за километр сколько потребуется. Плевать, для чего он был так нужен Дженгизу. Ямач бы даже не спросил, если бы только мог предотвратить.       Он смеется, по-прежнему пряча лицо в ладонях.       Нет.       Врать себе — занятие неплодотворное.       Он бы никогда не преклонился.       Чагатай убил Селима, его самого любимого брата. Отнял у него частичку души. И ради чего? Чтобы отомстить за унижение перед отцом, за арест, за то, что он был вынужден уехать, оставив дела?       Ямач вытирает выступившие от смеха слезы и опускает ладони на колени. Бездумно таращится на сваленные в кучу синие тела. Ямач хотел их оттуда вытащить, хотел бы уберечь, но яма слишком глубокая. Одно неосторожное движение — и земля у самого края может обвалиться. Ямач упадет в нее сам.       — Ямач-бей, — раздается за его спиной.       Он прислушивается к собственным чувствам, к гулкому биению сердца. Ненависть все не возвращается, на ее месте плотно врастает безвыходность. Предрассветное свечение за тенями деревьев по обе стороны просеки давит на него. Ему холодно, он мерзнет. Он хочет спать. Кошмар вдруг не кажется таким страшным.       Чагатай говорит:       — Неужели вы думали, что я так просто сдамся?       Ямач рассматривает собственные ладони. Крови на них нет, но на самом деле ее столько, что он может в ней утонуть. Джумали говорил, что Ямач не такой, что не живет местью и что не успел измазаться в крови — но Ямач уверен, что давно превратился в жалкое подобие прежнего себя. Он даже не уверен, что делал в прошлой жизни. Кажется, играл на гитаре в ночном клубе?..       — Признаю, ваш Чукур заставил меня крепко поразмыслить, — произносит Чагатай. — Все-таки нечасто встречаются люди, готовые пожертвовать жизнью ради призрачного братства. Мне и вправду любопытно, как ваш отец смог создать такой район.       Ямач не сдерживает улыбки. Уголки губ поднимаются самопроизвольно: мысленно он настолько далек от реальности, что слова Чагатая долетают до него с трудом.       — Я ведь знал, что вы сюда приедете, — говорит тот. — Еще раз простите за неудобства… Мне нужно было как-то вас проучить.       Ямач хмыкает.       — Проучить?..       — Именно. Надеюсь, вы простите мне мою любознательность. Но неужели только вам разрешено убивать моих людей?       Ямач, наконец, поднимается. Смахивает землю с колен, отряхивает ладони. Развернувшись к Чагатаю, он окидывает взглядом сначала его бойцов, стоящих поодаль, а затем его самого:       — Разрешено, — кивает Ямач. Его голос звучит настолько бесцветно, что когда-то раньше он мог бы этому удивиться. — Ты убил моего брата, я…       — Кровь за кровь, — перебивает его Чагатай. Ямач осекается, а глаза Чагатая неожиданно хищно сверкают. — Мне знакомы эти принципы, на родине моей матери их уважают. Однако поправьте меня, если я ошибаюсь… Разве вы не спасли моего брата?       Ямач хмурится.       — Огедай, — объясняет Чагатай так, словно делает одолжение. — Сначала Чукур якобы убил его, а затем он объявился в особняке, испортив мне прекрасный завтрак в Швейцарии. Зачем это вам понадобилось?       Ямач пожимает плечами. Объясняться перед Чагатем — последнее, чего он хочет. Он лениво бросает:       — Не твое дело.       Чагатай кивает, опустив голову.       — Вы правы. Теперь это не имеет никакого значения. — Повисает пауза, но неожиданно Чагатай зовет его снова: — Ямач-бей.       Ямач не видит смысла отзываться.       — Мне действительно было забавно с вами возиться. Поверьте, я редко бывают столь искренен: мне никогда так отчаянно не сопротивлялись. Десять тысяч жителей, огромный район… У вас очень большая семья, Ямач-бей. Я бы с удовольствием занялся ей, но так уж получилось, что в этот раз я уступлю кое-кому другому.       Ямач устремляет взгляд на Чагатая. Что-то мелькает там — что-то опасное, в разы опаснее, чем было до этого. Но Ямач не успевает спросить.       Он невольно вглядывается вперед: по дороге, которой его привел сюда Чагатай, движется черный внедорожник с тонированными стеклами. Ямач переминается с ноги на ногу, странное предчувствие вдруг оседает на кончиках пальцев. Он не понимает, что с ним творится. Казалось бы, Чагатай воплотил в жизнь его самый страшный кошмар, да и вряд ли Ямач выберется отсюда живым. Пуля в лоб — вот что его ждет в этом чертовом лесу. Может, его труп и найдут по весне, но Ямачу уже будет все равно.       Тогда почему он неожиданно ощущает страх?       Почему желание бежать несмотря на десятки наставленных на него пистолетов настолько сильное, что вот-вот победит?       Ямач окидывает взглядом вооруженных бойцов. Они расступаются, пропуская внедорожник вперед. Тот останавливается в паре десятков метров от Чагатая, у края просеки. Водительская дверь открывается, и из салона выбегает человек в костюме и с проводным наушником. Осознание прокатывается по голове обжигающей вспышкой.       Человек Дженгиза.       Он оббегает внедорожник спереди и открывает пассажирскую дверь, пока Ямач сдерживает слегка подрагивающие кисти рук. Он с трудом догадывается, что происходит с его телом, но что-то ему подсказывает, что он близок к нервному срыву.       Из внедорожника выходит Дженгиз. В костюме с иголочки, держа в руке коробочку с жевательной резинкой, он не спеша подходит к Чагатаю и, поравнявшись с ним, останавливается. Закинув жевательную резинку в рот, он захлопывает коробочку и отдает следующему за ним попятам охраннику. Тот отбегает обратно к внедорожнику и останавливается у капота.       Дженгиз оценивающе осматривает Ямача и усмехается чему-то своему. Ямач же… ощущает подступающую тошноту. Что-то не так. Что-то явно не сходится. Дженгиз ведь должен быть раздавлен, все это время он трусливо прятался в углу, не решаясь ответить.       В чем причина?       — Ямач, — говорит Дженгиз. — Смотрю, ты удивлен. Не ожидал меня увидеть?       Ямач вслушивается в свое учащенное дыхание. Весь вид Дженгиза говорит о прежней непоколебимой уверенности, он улыбается так мерзко и глумливо, что Ямача воротит. Он не понимает, как это возможно. Не понимает — и тревога растет в груди, подпитываемая самыми пугающими предположениями.       — Доброе утро, отец, — говорит Чагатай. Дженгиз кивает, даже не повернув к нему голову. — С вашего позволения.       Чагатай отходит в сторону, становясь вблизи бойцов, все так же держащих Ямача на прицеле. Дженгиз же шагает вперед, сокращая расстояние между ними до каких-то пары метров. И, не прекращая улыбаться, спрашивает:       — Ты ведь поверил?       Ямач вопросительно ведет головой, чувствуя, как бешено колотится собственное сердце. Вопреки здравому смыслу, вопреки бездействую бойцов Чагатая… Холод подкрадывается к Ямачу, цепляется мертвой хваткой. Он не успевает вырваться.       — Я говорил тебе: ты умен, но молод. Тебе стоило набраться опыта, — ухмыляется Дженгиз. — Ты думаешь, мне было легко взбираться на самую вершину? Ты надеялся, что собьешь меня с ног, взорвав мои фабрики и ограбив несколько банков?       В голове Ямача проносится собственный голос, полный гнева, боли, скорби. Тогда рана от потери Селима была свежей — сейчас же на ее месте красуется незаживающий рубец. Ямач вспоминает, как Дженгиз вопил от злости в динамик, как проклинал Ямача, пока тот наслаждался бушующим пламенем, проезжая по Галатскому мосту.       Нет, в тот раз Дженгиз не играл.       Но почему сейчас?..       Дженгиз вдруг щелкает пальцами, и к Ямачу подбегают пять бойцов. Двое из них давят ему на плечи, одновременно ударяя тяжелыми ботинками по голени, еще трое наставляют пистолеты. Ямач шипит от боли, стукаясь о глухую землю коленями. Бойцы скручивают ему руки, один из них надавливает на спину коленом. Ямач на пробу двигается с места, но ни черта не получается.       Злой блеск в усмехающихся глазах Дженгиза заставляет как-то зашуганно, рвано задышать. Ямач смотрит на него исподлобья, видя, как он придвигается на шаг вперед.       И неожиданно вскрикивает:       — Я — Дженгиз Эрденет!       По телу Ямача пробегает странная дрожь, он пытается смахнуть ее, мотнув головой в сторону, но все безуспешно.       — Без моего разрешения ты даже вздохнуть спокойно не сможешь! Разве я не дал тебе понять?! — Дженгиз наклоняется к нему, внимательно, с пылающей ненавистью вглядываясь в глаза. — Кто ты такой, Ямач? Кто ты, чтобы взрывать мои фабрики?!       Ямач стискивает зубы. Хватка бойцов настолько сильная, что терпеть практически невозможно. Он в очередной раз вырывается, однако его скручивают только сильнее.       — Я должен был покончить с тобой раньше, — кивает сам себе Дженгиз, усмехнувшись. — Таких, как ты, опасно держать при себе. Они кусают за руку тех, кто их кормит!       Ямач замирает.       Кормит?..       Собственный голос из прошлого напоминает о себе, проносясь эхом.       «Я ни за что снова не стану его цепным псом».       Ямач качает головой. Слабая, наверняка бесцветная улыбка искажает его лицо. И все же он чувствует: что-то медленно возрождается в нем, знакомо обдавая ярким пламенем и отгоняя страх назад. Злость. Обреченность толкает ее на выход, прося дать ей вырваться. Дженгиз ведь прикончит Ямача прямо здесь. Он не дает второй шанс и не знает пощады. Никто не придет на помощь — все, кто мог позвонить, сейчас лежат в промерзлой земле. А значит, Ямач может признаться в том, настолько ненавидит. Высвободить все, что томилось в нем месяцами, все, что он отчаянно прятал, склоняя голову.       Он ведь никогда не был псом Дженгиза. Все, что Ямач делал, было ради Чукура — но теперь, когда он далек от Чукура как никогда, он может говорить все, что угодно.       Ему нечего терять. Впервые.       Это так странно и непривычно, что при других обстоятельствах Ямач, возможно, задумался. Но сейчас это невозможно — и он, набрав в легкие побольше воздуха, смеется прямо Дженгизу в лицо:       — Да кто ты такой?       Тот от неожиданности замолкает. Отголоски мрачного наслаждения танцуют у Ямача в груди, и он рычит, срывая голос:       — Кто ты такой, ебаный ублюдок?! Ты положил столько моих людей, шантажировал меня моей семьей! Ты думал, я не спрошу с тебя? Думал, мне нравится выполнять твои ебаные приказы и ходить за тобой по пятам?! Так кто из нас идиот?!       Что-то недобро загорается в глазах Дженгиза. Он отходит от Ямача и, мотнув головой удерживающим его бойцам, снова мерзко усмехается. Хватка на плечах Ямача ослабевает, а затем его резко дергают вверх и оттаскивают куда-то в сторону. Дженгиз указывает куда-то головой. Ямач, словно болванчик, по инерции отшатывается в сторону, когда его опять начинают тащить — на этот раз назад. Он спотыкается о выступающий корень и чуть было не падает, но жилистые руки крепко держат его за плечи.       Когда он понимает, куда его притащили, то все внутри вновь холодеет. Бойцы швыряют его на землю, он затылком ощущает наставленные на него пистолеты и шумно выдыхает, ошалело вглядываясь в яму с трупами перед собой.       Голос Дженгиза странно звенит в ушах:       — Где твой Чукур? Где твоя семья?! Вот она, в этой яме! Это — единственный Чукур, который ты увидишь!       Ямач хватает воздух ртом. Хочет подняться и отряхнуть руки, но его пригвождают к земле ботинком.       — Я говорил тебе, что снесу твой район, и ты послушался. Что стало потом? Ты поверил в свои силы? Поверил, что сможешь одолеть меня, сукин сын?!       Ямач замирает. Подняв голову, он неверяще всматривается в искаженное гневом лицо Дженгиза. Он ведь ненавидел ругань…       Чагатай, стоящий поодаль, хмыкает. Дженгиз шумно выдыхает, прикрывая глаза. А когда открывает их, то липкий ужас проходит по позвоночнику Ямача, вынуждая невольно напрячься.       — Довольно, — говорит Дженгиз. — Ты и так пожил дольше, чем нужно. Разве что… Ямач. Ты действительно думал, что я не отомщу за сожженные фабрики?       Ямач сглатывает. Подозрительное предчувствие больно вгрызается в череп — и он впивается в Дженгиза взглядом, вкладывая туда всю свою ненависть. Правда, подозревает, что ничего, кроме загнанности, там уже не появится.       — Твой Чукур… — как-то удовлетворенно говорит Дженгиз. — Сначала я планировал расселить его, ты помнишь. Но потом мне пришло в голову кое-что другое. И я подумал: будет ли он гореть так же, как горели мои фабрики? А, Ямач? Как думаешь ты?       Замешательство сменяется запоздалым осознанием. Ямач до побеления сжимает кулаки, его сердце болезненно сжимается. Животный страх окутывает тело, а в глазах темнеет. Ямач не узнает собственный голос, когда из груди вырывается одичалое:       — Ублюдок, не смей!       — Отпустите, — бросает Дженгиз бойцам.       Те отходят в сторону, все еще держа пистолеты наготове. Ямач мгновенно поднимается. Желание придушить Дженгиза собственными руками настолько сильное, что он с трудом сдерживается. Он пытается восстановить дыхание, но ни черта не выходит.       — Ты хорошо подготовился, Ямач, — ухмыляется Дженгиз. — Только вот не учел главное. То, что я не беру силой, я беру умом.       В голове раздается мерзкий щелчок. Ямач сглатывает, напряженно вглядываясь в искаженное насмешкой лицо Дженгиза. Тот, судя по всему, во всю наслаждается процессом, — безумные огни пляшут в его глазах, и Ямач снова осознает, что по-настоящему, до дрожи боится.       — Жители твоего района такие предсказуемые, — с наигранной задумчивостью произносит Дженгиз. — Стоит на пороге появиться полиции — сразу врассыпную. Они ведь даже не догадались, что их обвели вокруг пальца. Настоящая полиция, как и пожарные, не сунутся в Чукур, пока я им не скажу. Пусть твои люди ждут помощи, сколько хотят. Мои бойцы уже в Чукуре. Ты ведь хочешь увидеть тех, кто остался в живых?..       Что-то в груди срывается вниз и громко падает. Ямач, кажется, слышит звон разбитого стекла — и резко вспоминает фотографию, упавшую в гостиной.       Идрис Кочовалы, Джумали Кочовалы, Кахраман Кочовалы, Селим Кочовалы. И он.       Ямач.       Зябкая мысль проносится в сознании: почти вся гостиная его дома заставлена портретами мертвецов.       — Сукин сын… — сипло произносит Ямач.       Дженгиз лишь смеется в ответ.       — Ругайся, Ямач, ругайся. Это все, что тебе остается. Но ты сделал свой выбор сам. Я возлагал на тебя большие надежды.       На душе у Ямача вдруг становится пусто. Все эмоции выгорают, и ветер гоняет пепел по выжженной земле. Ямач отшатывается назад — ноги его еле держат. Трясущимися ладонями он закрывает лицо, ощущая, как холод накрывает его с ног до головы.       — Я предупреждал тебя, — говорит Дженгиз. — Предложил работать на меня, но ты отказался. Что ж, тебе решать… Теперь ты окажешься в своем Чукуре. Но не в том, о котором думаешь.       Ямач не издает ни звука, когда один из бойцов толкает его к яме. Он чудом удерживается на ногах и с ужасом вглядывается в сваленные в кучу тела. Собственное тело сводит в непонятной судороге, в горло кто-то словно вцепляется уродливыми когтистыми пальцами. Ямач не может вдохнуть.       «Это же яма. В которую тебя давно затянуло. Только закопать осталось».       Знакомые слова раскаленным штырем впиваются в рассудок, и острая боль пронзает внутренности.       Дженгиз говорит:       — Что такое? Ты не рад?       Говорит:       — Ты ведь никогда не думал, что будешь похоронен заживо?..       Мертвые тянут Ямача на дно, не давая вырваться.       Он мотает головой, все еще не веря.       Все вокруг замирает, и кровавая вспышка уносит его разум назад, в стоячие воды.       — Ямач…       — Ямач.       — Сын моего отца!       Ямач вопросительно мычит. Салих смотрит на него цепко, так, словно пытается прочесть его мысли по глазам.       — Будь осторожен. Не забудь позвонить.       Ямач усмехается:       — Конечно, не забуду, сын моего отца. Это ты будь осторожен. — И, наклонившись к нему ближе, шепчет: — Вверяю Чукур тебе.       Салих кивает.       — Не беспокойся. Кровь Чукура ни за что не прольется.       Ямач сдавленно ахает, когда к нему подходит Джумали и без лишних слов стискивает в объятьях. Что-то щемит в груди — Ямач чувствует поцелуй в макушку и легкое поглаживание по голове.       — В добрый путь, малыш. Помни, что тебе нельзя умирать.       Ямач улыбается, отстраняясь.       — И тебе, брат.       — Аллах-Аллах, — удивленно вскидывает брови Джумали. — Это почему же?       Ямач щурится:       — Иначе сильно тебя изобью.       Он слышит свой собственный смех. Неправильный, неестественный. Силуэт застывшего неподалеку Дженгиза выглядит размазанным, словно что-то мешает Ямачу смотреть. Он запоздало осознает, что плачет.       Вся его семья… Она в смертельной опасности, и он не может им помочь. Мама, братья, Акын, Караджа, Айше, Дамла… Все они. Вооруженные с головы до ног бойцы стоят у Ямача за спиной — молчаливое напоминание о том, что сопротивление бесполезно.       Он заигрался.       Он проиграл.       Кровь Кочовалы на его руках.       Ямач оседает на колени, безвольно откидывая голову назад. Небо чуть светлеет — он видит проблески синего сквозь верхушки сосен. Сизые облака медленно тянутся вдаль. Холод куда-то уходит, и теперь Ямачу все равно. На Дженгиза, на Чагатая… Тот зачем-то едва приподнимает руку, глядя на одного из стоящих рядом бойцов, но Ямач решает не обращать внимания.       Он отстраненно подмечает то, как медленно колотится собственное сердце. Словно организм знает: он уже мертв. Ямач никогда не задумывался о том, каково это — медленно умирать под землей. Но отчего-то он уверен, что давно знает. С каждой смертью дорогих ему людей он готовился к собственной. Они ведь все наверняка надеются, что он вернется с подкреплением, что спасет их, как спасал множество раз до.       Но Ямач не вернется.       Впереди — лишь падение в бездонную кровавую яму.       Дженгиз, кажется, подходит к нему ближе, довольно сверкая глазами. Все не унимается, что-то говорит, но Ямач не слушает. Он смотрит на собственные руки, сжимая и разжимая посиневшие от холода пальцы.       Это ведь так просто. Вскочить, ухватить его за горло, пока бойцы не опомнились. Закрыться им, как щитом, и свернуть шею. Он свалится на промерзлую землю, подохнув, как собака, затем Ямача расстреляют, и все кончится.       Но он ничего не делает. Не потому, что это бессмысленно и глупо — просто… не может. До него доходит именно сейчас — когда предоставляется возможность. И он знает причину.       Потому что перед смертью скрывать ее не обязательно — она ведь все равно вырвется с последним вздохом.       Потому что он завел себя в тупик — бежал, не задумываясь зачем.       Потому что не мог принять то, как в нем отчаянно диссонировали два противоположных чувства.       То, что он так упорно от себя прятал, то, что давно забралось под кору мозга. То, что изначально блокировало любую жажду мести и связывало руки.       Стоя на коленях, Ямач вспоминает. Перед глазами проносятся белые всполохи молний, тело ощущает фантомные удары и холод лоснящегося пола холдинга. Ярость огня обдает кожу жаром, а следом Ямача накрывает лавиной. Он вспоминает, как безумие ворвалось под кожу, снося стену из костей, как оплело сердце, не оставив выбора. Ямач был мертв, но зачем-то ожил. Он забывал дышать, пока горячие поцелуи оставляли на шее ожоги, касания ставили клеймо, жестокость и безжалостность сплетались со странной нежностью, словно пальцы рук.       Он был обречен с самого начала — и не только на смерть. Ведь… у него ведь попросту не поднимется рука.       Четыре могилы, которые он вырыл, обращаются в его собственную, а сгорающие тела, не раз предстающие в сознании нечеткими образами, — в полыхающий Чукур. Разрываться на две части больше не нужно. Шимшек — подарок Дженгиза.       Да, Ямач потерял семью, потерял всех, кто ему дорог. Но Арык…       Ямач смотрит на отошедшего в сторону Дженгиза и безумно улыбается.       Арык не потеряет.       Это так просто, так естественно и понятно, что Ямачу с трудом верится, что он отрицал до сих пор.       Ямач Арыка любит — и он никогда не посягнет на то, что ему дорого.       К нему подбегают бойцы. Подхватывают под руки, заставляют подняться. Он даже не пытается дать им отпор. Какой в этом смысл? Еще с десяток стоят впереди, наведя на него пистолеты.       Пора бы давно признать: Чагатай оказался слишком силен, Дженгиз — еще сильнее. Да и что мог противопоставить им Чукур? Если они захотят, то сотрут его с лица земли. Они ведь предупреждали Ямача в самом начале, каждый по-своему, но боль разучила его слушать.       Теперь он, наверное, научился. По крайней мере, он слышит, как слабо бьется его сердце, отмеряя свои последние часы. Смерть будет долгой.       Ямач все улыбается.       Идрис Кочовалы, скорее всего, наградит его самым страшным из своих взглядов. Сперва Ямач не заметит: завидев его, громко окликнет.       — Отец!       И бросится навстречу. Скажет, как сильно скучал, — но рано или поздно до него дойдет.       Ведь Идрис Кочовалы никогда не простит его. Подумать только…       Ямач не смог защитить свою семью ценой жизни, но защищает чужую.       Бойцы тащат его в сторону, и он готовится встретиться с кошмаром лицом к лицу. Теперь по-настоящему. Иридиевый стержень трещит так, что вот-вот сломается пополам.       Как вдруг…       — Отец!       Ямач вздрагивает.       Этот голос ему не принадлежит.       Он поднимает голову, неверяще уставившись вперед, в перекрытый деревьями светлеющий горизонт. Оттуда виден стремительно приближающийся силуэт — и Ямач не понимает, как это возможно. Сердце поломанной марионеткой повисает на сосудах.       Дженгиз и Чагатай одновременно оборачиваются, а бойцы, тянущие Ямача за руки, останавливаются.       Ямач все смотрит вперед, и его мир распадается на части.       Арык.       Он останавливается в нескольких десятках метров от Дженгиза. Чагатай невольно выпускает руки из карманов — стоит, не сводя с Арыка глаз.       Ямач борется с желанием протереть свои. Он не может сказать наверняка — с такого расстояния невозможно разглядеть как следует, — но он определенно чувствует. Воздух вокруг накаляется и тут же ионизирует, медленно превращаясь в плавящую все вокруг плазму. В зрачках Арыка застыло что-то, Ямачу до боли знакомое.       Темное, почти черное, и неожиданно злое.       Он говорит обманчиво невозмутимо, ровно:       — Отпусти его.       Дженгиз стоит к Ямачу вполоборота — но тот все равно улавливает, как он теряется. Повисает долгая пауза, а затем Дженгиз, нахмурившись, спрашивает:       — Что?       Арык цедит:       — Ты слышал.       Дженгиз сдвигает брови.       — Арык, не тяни. — В его голосе мелькает раздражение. — Говори, что тебе нужно, и быстрее. Как ты нашел меня?       Не сводя взгляда с Дженгиза, Арык усмехается. Эта усмешка Ямачу слишком хорошо знакома. Она соткана из злобы, из сдержанного бешенства, готового в любой момент вырваться наружу. Сверхновые в глазах Арыка бешено вращаются. Ямач не верит тому, что видит.       Что Арык здесь делает?       — Я сказал тебе, чего хочу, — тем временем произносит он. — Раньше у тебя не было проблем со слухом.       — Арык!       Дженгиз вскрикивает, и лицо его краснеет от злости. Но Арык не подает виду, что хоть как-то впечатлен. Наоборот — его зрачки вспыхивают еще ярче, так, словно намеренно поглощают ярость Дженгиза, питаясь ей.       — Что ты опять задумал? — стискивает зубы тот. — Ты не ребенок, чтобы выводить меня из себя такими выходками.       Брови Арыка приподнимаются, а сам он как-то насмешливо ухмыляется:       — Задумал?       Арык покачивает головой:       — Как же плохо ты знаешь своего сына, Дженгиз Эрденет.       — Что это значит? — вопросительно ведет головой тот.       Но Арык не отвечает. Вместо этого он переводит взгляд на Ямача. Смотрит долго, неотрывно, и в его зрачках плещется что-то неясное. Кажется, там пульсируют и вращаются галактики и звездные скопления: Ямач отдаленно слышит их гул. Он замирает, не в силах пошевелиться.       Он не понимает, как Арык это делает. Никогда не поймет.       Горизонт событий затягивает Ямача в прошлое, в знакомую тишину, прерываемую спокойным дыханием. В комнате лишь они вдвоем, и статуэтки лошадей образуют долговязые тени.       — То, что ты отпустишь его немедленно.       Ямач не сразу понимает, что происходит. Просто Арык заводит руки за пояс, достает оттуда два пистолета и, наведя куда-то в направлении Ямача, одномоментно стреляет. Уже давно выработавшийся рефлекс заставляет его мгновенно пригнуться и прикрыть уши — и он периферийным зрением замечает, как один из бойцов приземляется рядом с ним. Второй же отбегает в сторону — и Ямач чувствует, что, наконец, свободен.       Он застывает в немом изумлении. На лице Дженгиза за секунду проносится столько эмоций, что Ямач боится ошибиться в количестве. Дженгиз разворачивается к Арыку и вскрикивает:       — Что ты творишь?!       Ямач устремляет взгляд на Чагатая — тот замирает, почему-то глядя не на Арыка или отца, а на него.       — Ничего, — пожимает плечами Арык. И как ни в чем не бывало делает шаг вперед.       К Ямачу.       Тот ощущает неясный, тянущий трепет в груди: сердце отчаянно тянет его навстречу. Позади ведь ничего, кроме ямы, нет. Она мертвая и сквозит холодом. Но Арык почему-то здесь, и вселенная в его глазах живее всех живых.       Ямач хочет шагнуть к нему навстречу.       Но Дженгиз неожиданно щелкает пальцами. Ямач научен опытом и знает, что подразумевает этот щелчок: он бросается к мертвому бойцу, надеясь найти в подсумке, размещенном на разгрузочном снаряжении, пистолет или нож, но не успевает. Над головой лязгает затвор. Ямач, мысленно чертыхнувшись, медленно поднимает руки. Слышит шаги за спиной; второй, оставшийся в живых, боец отходит назад, очевидно, все еще держа его на прицеле. Ямач встает на ноги.       Арык останавливается, успев сделать от силы пару шагов, а остальные бойцы, до этого стоявшие в отдалении, подбегают ближе, образуя за спиной Дженгиза полукруг. Его лицо, искаженное гневом, дергается в насмешливой улыбке.       — Когда-то я говорил тебе не лезть не в свое дело, но ты не послушал. Сначала Огедай, теперь это… Чего ты добиваешься?       Арык ничего не отвечает. Все его внимание обращено на Ямача — и тот так же не может отвести взгляд, словно прикован цепями. Ни единый мускул не дергается на лице Арыка, но что-то опасное застывает в воздухе, медленно сливается с ним и въедается в легкие.       Внезапно Дженгиз взмахивает рукой в неопределенном жесте, и остальные бойцы снова нацеливают пистолеты. Ямач сглатывает: теперь все до единого они направлены на него. Еще одно движение рукой — бойцы резко срываются с места. Оббегают Дженгиза, преодолевают оставшиеся до Ямача несколько десятков метров… Двое из них прячут пистолеты в подсумки и, схватив Ямача за руки, тянут вниз. Он матерится сквозь зубы.       Остальные же замирают в паре шагов, целясь.       От внимания Ямача не укрывается, как Арык тяжело дышит, как складываются в тонкую линию его губы. Переведя взгляд на Дженгиза, он сдавленно произносит:       — Не смей.       Дженгиз резко вспыхивает, всплеснув руками:       — Да что тебе нужно, а? Что тебе нужно?!       Арык как-то странно, нездорово усмехается. Дженгиз, видимо, понимает это по-своему — и подходит к нему вплотную.       — Я дал тебе один шанс, но ты им не воспользовался, — выплевывает он. — Ты думаешь, что сможешь помешать мне таким вот образом?! Видимо, я неясно выразился! Не лезь не в свое дело, Арык.       Но Арык внезапно щурится.       — А Чукур ведь здорово потрепал тебя, — хмыкает он. — Ты опустился до того, чтобы привести в особняк даже Кулкана. И все ради чего? Чтобы кто-то делал за тебя грязную работу? Дженгиз Эрденет председательствует в фондах, открывает приюты и дарит подарки больным детям, пока его сыновья ведут переговоры с афганцами. Кто ты без Чагатая, Дженгиз Эрденет? Кто ты без меня?       — Арык! — рычит Дженгиз.       Но Арык не дает ему договорить. Стискивает зубы:       — Отпусти его, и я уйду.       Ямач сглатывает. Напряжение витает в воздухе, такое осязаемое, что его можно потрогать рукой. Странная улыбка расцветает на лице Дженгиза. Вдруг он сам шагает к Ямачу. Арык молча следит за ним, плотно сжав челюсти, а по его лицу пробегает тень.       Ямач сглатывает. Дженгиз останавливается в паре метров от него и ухмыляется.       — С Ямачем все кончено, — пространно говорит он. — Я слишком долго терпел. Чего бы ты ни добивался, Арык…       Он неотрывно смотрит на Ямача, будто изучая. И тут же чеканит:       — Выстрелите в голову.       Но застывает на месте: полное злобы, рычащее «Дженгиз Эрденет!» эхом проносится по округе. Дженгиз весь напрягается, становится натянутым как струна, будто чувствует, и разворачивается.       У Ямача все внутри леденеет. Сердце ухает в груди, проваливаясь куда-то вниз, к диафрагме.       Один пистолет Арыка лежит на земле, но второй он крепко держит в руке.       И тот направлен на Дженгиза.       Ямач не видит лица последнего, но его молчание говорит само за себя.       В потемневшем взгляде Арыка что-то клубится, что-то дикое и опасное. Аккреционные диски бешено поблескивают, а в черноте глаз скопилось опасное излучение.       — Я сказал тебе отпустить.       Повисает молчание. Ямач понятия не имеет, сколько проходит: десять секунд, пятнадцать. В голове пусто, а сердце подозрительно сжимается. Его губы, кажется, что-то беззвучно шепчут, однако он сам не знает что. Но, когда Дженгиз вдруг непринужденно разводит руками и распрямляет плечи, Ямач отчетливо ощущает прежний страх.       Дженгиз уверен в себе.       Дженгиз непоколебим.       — Надо же, — протягивает он. — Никогда не думал, что ты на такое осмелишься. Только тебе не кажется, что мы слегка в неравных условиях? Если хочешь, можешь посчитать сам.       Он оглядывает всех своих людей: и тех, что держат Ямача, и тех, что окружили его со всех сторон. Арык не сводит с Дженгиза взгляда и молчит.       Дженгиз усмехается:       — Я так и думал. Опусти пистолет. Мы оба знаем, что ты не сможешь.       Ямач не хочет на это смотреть. Непрошенные воспоминания мешают дышать.       Перед ним, словно настоящий, предстает Идрис Кочовалы. Стоит, раскинув руки, и улыбается. Говорит: «Стреляй, сынок». А Ямач не может. Ямач давится собственными слезами, умоляя умереть вместе.       Слева от него застыл экран, на котором по очереди показывают всю его семью. Он знает: двое живыми из этого лабиринта не выйдут. Но отец непреклонен, он хочет, чтобы Ямач жил. Говорит защитить их всех…       Ямач вот-вот выплюнет собственные легкие.       Сознание сотрясает душераздирающий крик:       — Или стреляй, или умри!       Когда Ямач распахивает глаза, Арык стоит, опустив пистолет. Довольный Дженгиз разворачивается к Ямачу. Бросает Арыку:       — А теперь позволь закончить начатое.       Но Арык неожиданно хмыкает — в глубине его взгляда пляшут странные, не понятные Ямачу отблески, а черные дыры значков испепеляют спину Дженгиза. Раскаленный воздух заставляет Ямача забыть о предрассветном холоде. Внутри что-то резко взвинчивается, протыкает тело насквозь.       — Ты не выглядишь удивленным, — говорит Дженгизу Арык.       Тот отвечает как ни в чем не бывало, даже не удосужившись посмотреть ему в лицо:       — Я пережил столько, что не удивляюсь ничему.       И кивает бойцам. Ямач сглатывает, почти физически ощущая дыхание дула пистолета у головы.       Но Арык внезапно отрезает:       — Нет. Потому что ты был на моем месте.       Ямач хмурится, не понимая, когда оборвалась понятная ему нить разговора. Дженгиз же словно… растерян. Он медленно разворачивается к Арыку, наклоняет голову вбок. Спрашивает:       — Откуда ты?..       Но Арык лишь покачивает головой, переводя замутненный взгляд на Ямача.       И тот, наконец, замечает: бешенство в зрачках Арыка ничем не сдерживается. Оно дикое, оно переливается через край. Арык словно сорвавшийся с цепи пес — только с того, первого раза, все неотвратимо меняется.       Арык двигает желваками, а затем произносит так бесцветно, так холодно, что по коже Ямача пробегают мурашки:       — Дженгиз Эрденет. Я сказал тебе, что ты не посмеешь.       Но Дженгиз лишь усмехается. Бросает звучное: «Стреляйте!»       Ямач вздрагивает.       Как вдруг — почему-то множество выстрелов сыплется со всех сторон. Он припадает к земле, обхватив голову.       И лишь один взрывается в ней сверхновой.