S4E1—S4E16. Дороже, чем ты [Часть 1]
23 февраля 2022 г., 16:49
— Ты хотел, чтобы я был готов умереть только ради тебя. Но уж извини! В моей жизни есть вещи дороже, чем ты! 04×06
Арык далек от жалости и сопереживания. Эти чувства в нем до невозможности притуплены, атрофированы с рождения. Арык знает: он никогда не имел ни малейшего шанса понять, каково это. Он просто… не ощущает. Ничего не дергается внутри, когда он наблюдает за чужими страданиями, когда выбивает глухие, надсадные, полные боли стоны из полуживых тел, когда нажимает на спуск и видит, как багровые брызги окропляют землю. Так было всегда, Арык ничего не может с собой поделать — и, по правде говоря, ничего делать не хочет. Потому что все в порядке. Потому что он тот, кем является. И не то чтобы это ему хоть сколько-нибудь мешает. Он рос на поле боя, сам по себе, питаясь по остаточному принципу. Зубами вгрызался в любую вероятность, из кожи вон лез, но, несмотря на все, Дженгиз Эрденет его стараний не замечал. У него уже было два нужных сына: Чагатай, который знал, что, когда и кому говорить, который мог удержать под контролем целую наркоимперию; и Огедай, святая простота, не упускающая возможности воспользоваться грязными деньгами. Дженгиз Эрденет без колебаний отдал им управление бизнесом, а сам наслаждался внушительным пакетом акций, ходил перерезать ленточки у новых детских домов и приютов, сверкал самодовольной улыбкой, выступая со слащавыми речами на банкетах. Младшие сыновья не интересовали его от слова совсем. Какое-то время Арыку даже было любопытно, зачем он их заделал… Видимо, дало знать помешательство на образе Чингисхана, и Дженгиз Эрденет не удержался от соблазна вылепить себе четырех наследников. «Не говори так об Огедае. Если вы станете враждовать, то пропади пропадом все, что я заработал, и вы тоже пропадите». Арык мысленно усмехается. Услышав подобное лет пятнадцать назад, он бы поверил, лет десять — насторожился бы. Сейчас же он предпочитает молча перевести взгляд на боковое стекло. Они едут медленно: Дженгиз Эрденет никогда не торопит своих водителей. Он контролирует каждую минуту своего времени, он уверен в себе настолько, что даже молчание у него выходит пафосное и раздутое. Арык бы непременно рассмеялся, только вот не позволяет раздражение. Ну, разумеется. Кому, как не Дженгизу Эрденету, говорить о том, как ужасна вражда между братьями? За всю свою жизнь он не сделал ничего, чтобы ее предотвратить. Он сидит по правую сторону Арыка, важно вперившись в лобовое стекло, и Арык ощущает, как вокруг медленно нарастает знакомое напряжение. Ему интересно, как долго он сможет держаться и не перечить: неделю, две, пару дней… На секунду он задумывается о том, что было бы, не прими он предложение занять место Чагатая. Правда, это всего лишь мысли. Арык может сколько угодно упираться, задаваться вопросами — но от себя не убежишь. Потому что это бесполезно. Потому что Арык никогда так не умел. Потому что когда-то давно, когда подростковая импульсивность и максимализм еще не успели сойти на нет, он тренировался до сбитых в кровь костяшек, до вырывающегося из груди беспомощного воя. Он хотел быть полезным — был готов руководить операциями, рискуя собственной жизнью, пока Чагатай грелся в своем кабинете, был готов терпеть его снисходительную ухмылку и пренебрежение. Терпеть все совместные завтраки, обеды и ужины в особняке, лишь бы только Дженгиз Эрденет дал ему шанс. Шанс стать для него сыном. Как странно, как глупо и как безнадежно — но это желание не исчезает спустя годы. Его слабые отголоски прячутся за броней из иронии и насмешки, но дают о себе знать, стоит Дженгизу предложить стать во главе дел. Арык не может сдержать ухмылки, видя оперативную съемку, в которой Чагатая заковывают в наручники и уводят к полицейскому автомобилю. Затем звонит Дженгиз и говорит, что Чагатай улетает из страны. Арык понимает: рано или поздно он вернется, да и видеть Дженгиза двадцать четыре на семь может оказаться еще невыносимее, чем он предполагает. Но он все равно невольно замирает. За долгие годы, проведенные вне особняка, он успел вдоволь надышаться дикой, будоражащей рассудок свободой, однако не смог изменить главное. «Знаю, отец. Знаю. Я уверен, что могу уладить это дело». Дженгиз зовет — и Арык неизменно приходит. Чагатай передает ему все дела, они обмениваются фальшивыми улыбками и такими же фальшивыми словами, затем Арык поднимается на второй этаж… Он долго стоит у двери, раздумывая, стоит ли входить. Он не способен ужиться с Дженгизом Эрденетом. Но что-то мизерное, противное пищит внутри, не давая развернуться и уехать. — Отец… Это что, мне? Арык, совсем еще подросток, переводит взгляд то на отца, то на молодую породистую лошадь, нетерпеливо выглядывающую из стойла. Любопытно поблескивающие угольки глаз на умной морде смотрят на Арыка в ответ. Отец кивает. — Я доверяю тебе свою собственность, — говорит он, — потому что знаю, что ты не совершишь ошибку. Надеюсь, так будет во всем. Впредь ты всегда будешь слушать меня и Чагатая, и не забывай: я не люблю давать второй шанс. Шанс. Арык переводит дыхание и нажимает на ручку двери. Псарь говорит, и пес срывается с места. И теперь они едут в холдинг, где Дженгиз непременно начнет свою занудную речь о приближающихся поставках, которые нужно контролировать издалека, и об ошибках старшего брата, которые нельзя допускать. Не то чтобы Арык совсем не знает, что происходит на границе Афганистана и Ирана, но все же чувствует себя неуверенно: Чагатай передал ему отчеты буквально пару часов назад. Впрочем, Арык даже начинает уважать старшего братца. Наверное, умудряться не засыпать, вчитываясь в кипы бумажек, — тоже работа. Видя здание головного офиса через лобовое стекло, Арык уже представляет, как будет скучать по ревущему в крови адреналину и ощущению оружия в руках. Он надеется, что вскоре появится возможность хорошенько выместить раздражение. Правда, не ожидает, что она появляется так скоро. Когда они прибывают в холдинг и Дженгиз заканчивает вводить Арыка в курс основных дел, то говорит о Чукуре. Арык слушает и убеждается с каждой секундой: он наведается туда сегодня же.***
Он небрежно оглядывает окружившие неприлично узкую дорогу дома. Вокруг — ни одного припаркованного автомобиля, но автомобильные шины разбросаны тут и там, словно намеренно. Балки, металлические пласты, исписанные странными символами, все те же символы на стенах — Арык невольно заглядывается, и интерес, так некстати угасший после ознакомления с привычными Чагатаю делами, возрождается. Эти же символы Арык видел на наркотиках, обнаруженных у одного из офисов холдинга. Шальная мысль о том, что задумка была хоть и провальной, но все же забавной, заставляет его тихо хмыкнуть. Он шагает в привычном темпе, щелкая фундук. Ничего особо примечательного в Чукуре он пока не видит: он не живет иллюзиями и знает, что за разруха царит на окраинах города. Воровство, мелкое хулиганство, попрошайничество — вот и все, на что способны подобные районы. Чукур, правда, умудряется как-то зарабатывать на торговле оружием, но Арык уверен, что это ненадолго. Вскоре он усмехается: идиоты, гордо восседающие на крышах, пристально его разглядывают и о чем-то перешептываются. Их вид его знатно веселит — он замедляется, шагает нарочито неспешно, чтобы их раздраконить. Но ничего особенного снова не происходит. Они обмениваются подозрительными взглядами, кто-то даже преследует Арыка, так и не удосужившись спрыгнуть с крыши. Он слышит свист и перекрикивания за спиной, но не обращает внимания. Он все не может понять, как старший братец проебался настолько, чтобы публично связать свое имя с наркотиками: более нудного, въедливого, придирчивого к мелочам человека Арык не встречал. Чагатай всегда поручал грязную работу другим, Арык ни разу не видел его с оружием в руках. Он предполагал, что когда-нибудь Чагатай их замарает, но даже подумать не мог, что его арестует полиция. В Чукуре просто обязано таиться что-то необычное — что-то, заставившее Чагатая совершить ошибку, а Дженгиза Эрденета — всерьез обеспокоиться. Арык чувствует, и это чувство диссонирует с тем, что он видит. Полуразвалившиеся постройки, дети, катающие по улицам автомобильные шины… Он хочет узнать, почему так произошло. Хочет узнать, почему район, в котором половина жителей скачет по крышам, словно крыша поехала у них самих, смог потянуть на дно самого Чагатая Эрденета. И вскоре ответ стучится в двери сам. Точнее, не так. Арык, лениво разглядывает незатейливый интерьер того самого кафе. Он не то чтобы разочарован — но интерес заметно угасает. Арык отодвигает один из стульев у стола, расположенного ближе всего к старым фотографиям на настенных полках. Прищурившись, вглядывается в замершие на них незнакомые лица. Фундук в кармане уже почти кончается, как вдруг двери в кафе резко, тяжело хлопают. Краем глаза Арык замечает силуэт, застывший в метре от него. Он знает, кого сейчас увидит: Дженгиз Эрденет произносил это имя неприлично часто. И все же, развернувшись, Арык удивляется. Потому что Ямач Кочовалы не вписывается в Чукур, который успел увидеть Арык, настолько, насколько сам Арык — в особняк Дженгиза Эрденета. Потому что Арык сам не замечает, как внутри ярко вспыхивает прежнее любопытство. Он протягивает руку, расслабленно ждет пару секунд… И, когда его ладони касается другая, неожиданно холодная, замирает. Мимолетное покалывание зарождается у кончиков пальцев и ползет вверх, по нервным окончаниям. Воздух вокруг накаляется и как будто сгущается. Арык всматривается в непонятного цвета глаза напротив. В них что-то есть — что-то, выбивающееся из гаммы этого места. Арык накреняет голову, не оставляя попыток разглядеть. Радужка у Ямача странная: зеленая и рыжеватая одновременно. Возможно, так на нее влияет падающий свет, но Арык все равно мысленно теряется. Ему кажется, он что-то видит. Что-то там из последних сил сверкает, отдавая ионизирующим излучением.***
Арык не сопереживает людям. Ему на них все равно. Он ничего не чувствует, когда сбивает кулаками их лица в кровь, когда наблюдает, как его бойцы расправляются с решившими вдруг сорвать поставку незнакомцами, и когда рвется в бой сам. «Ты не будешь рисковать, за тебя все сделают твои люди». «Ты будешь поступать так же разумно, как твой старший брат». В ответ на эти слова Арык лишь тихо хмыкает. Дженгиз забывает, что Арык — не Чагатай. Что он не боится замарать руки, что не привык засиживаться в кабинете, узнавая все от своих людей. Арык знает, как извлечь пользу из отсутствия эмпатии и заодно усмирить вечное раздражение. Он с нетерпением ждет следующей поставки, чтобы подышать свежим воздухом. Серен тоже умирает со скуки: с каждым днем на ее лице отображается все меньше энтузиазма. Справедливости ради, он признает, что из них двоих она более благоразумна. Она говорит, что Арыку стоит слушать Дженгиза хотя бы первое время, иначе тот не оставит его в покое. Арык, правда, лишь отмахивается. У Серен нет отца, но если бы ее отцом был Дженгиз, то вполне вероятно, что она бы не повелась даже на его сказки о шансе. Впрочем, иногда польза бывает и от него. Дженгиз говорит, что журналиста, готового вот-вот открыть самую большую тайну Эрденетов общественности, нужно убить, и Арык чуть ли не впервые за долгие годы согласен. Он готов хоть прямо сейчас ворваться в Чукур — правда, у Дженгиза всегда есть «но». Ему не нужна кровь: видите ли, после инцидента с Чагатаем стоит уладить все бесшумно. Арык с трудом сдерживается, чтобы не выругаться Дженгизу прямо в лицо. Он почти на сто процентов уверен, что это обычная проверка: с такими связями Дженгиз может утопить в крови полгорода, и никто не пикнет. — Дженгиз сказал бежать — и вы бежите. Дженгиз сказал схватить — и вы хватаете. Прямо как псы. Кровь Арык, однако, все же проливает. Стреляет журналисту в голову, дослушав его трогательную речь о семье. Арыку и вправду смешно: разве эти чукурские идиоты, бегающие по крышам, способны быть друг другу семьей? Но что-то внутри замирает в предвкушении. Он вспоминает, как воздух сгустился, как накалился, почти превратившись в звездную плазму. В последний раз оглядывая труп журналиста, Арык внезапно осознает, что не против проверить. Этим же вечером труп бесславно виснет напротив того самого кафе. Арык сам подсказывает Муртазе, куда именно поместить экспонат. Неожиданно для самого себя Арык хочет, чтобы Ямач оценил его старания. Чтобы вышел из себя, чтобы сорвался. Арык привык причинять боль — и раз уж с физической болью по просьбе Дженгиза придется повременить, то стыдно не убедиться в словах Эмира и не причинить моральную. Когда Арык по настоянию Дженгиза Эрденета во второй раз пришел в кафе, Ямач держался достойно. Сразу догадался, о каких червях шла речь, и дал понять, что дипломатия не сработает. Что-то есть в его глазах — Арык хочет вырвать этого «что-то» из Ямача вместе с ужасом, хрипом и кровью. Мрачное предвкушение скручивается в узел в животе. Чукур, кажется, мстит за своих?.. Арыку не терпится увидеть, как именно. Он надеется, что так и есть, что журналист был прав. Но на этот раз реальность даже превосходит все ожидания. Ямач пулей влетает в холдинг, сбивает Арыка с ног — тот успевает лишь моргнуть. Выпад, еще один… Арык блокирует почти все из ударов, но Ямач не сдается: выглядит так, словно готов прибить Арыка на месте. Его это забавит, и все же дышать чужой яростью неожиданно приятно. Арыку редко встречаются достойные соперники — и уж тем более он редко может позволить себе не убивать их сразу. Кулаки чешутся так, что, получив кивок Дженгиза, Арык мгновенно срывается с места. Словно цепной пес. Мысль не из приятных, но уж больно въедливая: у журналиста подвешен язык. Арык злобно усмехается, вспоминая, что теперь и сам журналист побыл подвешенным. И сшибает Ямача с ног одним ударом. Бешеный азарт взрывается внутри, когда Арык видит шок и ужас в по-прежнему странных, непонятных глазах напротив. Удар, еще удар… По солнечному сплетению, затем по печени — с особым удовольствием. Ямач настолько дезориентирован, что даже не защищается, но Арык не думает его жалеть. Ему хочется разочаровать его окончательно. Каждым ударом, точно на типографском станке, выбить: «Ты не сможешь». Он пригвождает Ямача к полу и добавляет пару локтевых, чтобы не брыкался. По Ямачу видно, что он долго не продержится, но Арык не спешит вырубать его: ему забавно наблюдать за таким нездоровым желанием подольше оставаться в сознании. То ли Ямач — норадреналиновый наркоман, то ли просто сумасшедший. Он так сильно сопротивляется, так не хочет сдаваться, что Арык на мгновение задумывается, откуда в нем столько гнева. Впрочем, это не важно. Потому что Арыку все равно. Потому что ему абсолютно наплевать, он всего лишь наслаждается раскаленным воздухом вокруг. В этом воздухе — злость, беспомощность, отчаяние… Настоящий коктейль из чувств, которые Арык давно не пробовал, разве что когда-то давно источал сам. — Отец… Это что, мне? Воспоминание накрывает Арыка лавиной. И он, ощущая вздымающуюся волнами ярость, с особым усердием выбивает из Ямача тихий, хриплый вздох. Ямач оседает на пол, словно поломанная игрушка. Откидывает голову, кажется, больно стукнувшись о холодный мрамор. Его веки подрагивают, глаза полузакрыты — Арык почему-то пялится на его светлые ресницы. Он чувствует что-то подозрительное, что-то застывшее в воздухе, словно в боевой готовности. И запоздало реагирует на прикосновение. Ямач безвольно касается его груди ладонью, видимо, в надежде уцепиться за майку — Арыка прошибает током, настолько сильно и внезапно, что он не успевает даже моргнуть. Он не знает, сколько проходит времени, прежде чем он заставляет себя опомниться и опускает взгляд на Ямача. Солнечные лучи падают на его окровавленное лицо, освещая его наполовину. Ямач не в отключке: его кадык на секунду дергается, а тяжелое дыхание внезапно эхом отдается в голове Арыка. Там совершенно пусто, он понятия не имеет, что происходит. Просто… сам забывает, как дышать, стоит Ямачу перевести на него взгляд. Теперь Арык видит. Там, излучая противоречивое, одновременно спокойное и безумное свечение, на последнем издыхании сверкают чертовы нейтронные звезды. Ямач лежит под Арыком, больше не сопротивляясь, совершенно обессиленный, но Арык вдруг осознает, что не хочет ничего делать. Он как будто обезоружен — руки перестают слушаться, пальцы замирают, вцепившись в стоячий воротник чужого пальто. Арык прекрасно знает, что ему придется закончить начатое, знает, что Дженгиз неотрывно наблюдает за каждым его действием. Но оттягивает до последнего. Потому что сердце Ямача бьется настолько сильно, что вот-вот пробьет грудную клетку. Потому что Арык невольно вслушивается. Оно настолько живое, что он растворяется в этом стуке. Он вырос в семье Эрденетов, и видеть кого-то, кто готов отдать жизнь ради идиота-журналиста, для него дико. Кого-то, кто, скорее всего, точно так же готов отдать жизнь ради идиотов, скачущих по крышам, тоже. Арык растерян, Арык ни черта не понимает. Не сводя с Ямача глаз, он, однако, притягивает его к себе, готовясь нанести удар. Но близость чужого тела ударяет в голову быстрее, и по собственному телу будто растекается жидкая сталь. Разорвать зрительный контакт удается с трудом. Сжав руку в кулак, Арык ни о чем не думает. Он бьет со всей силы.***
Он долго пытается сопротивляться. Сначала старается все забыть, выбросить Ямача из головы — ведь, в сущности, ничего не изменилось. То, что произошло в холдинге, там и осталось. И черт знает откуда взявшиеся у Ямача силы на второй раунд, и всплеск безумного удивления, ударивший в голову, когда он умудрился отомстить Арыку удушающим. И переругивания после — когда Арык почему-то назвал Ямача уличным псом. Видимо, слова журналиста все еще крутились в голове… «Дженгиз сказал схватить — и вы хватаете. Прямо как псы». Ничего в Арыке не меняется, не может поменяться. Это просто немыслимо. Наоборот — собственное поведение подталкивает его к нужному выходу. Арык глубоко убежден: от Ямача нужно избавиться любой ценой. Арык спокоен как удав, когда Серен запускает единственное видео, скрывающееся на таинственной флешке. Он наклоняет голову, внимательно вглядываясь в происходящее на экране ноутбука. Съемка сверху, два человека, наставивших друг на друга оружие… Выстрел. Один человек оседает на землю, второй срывается с места и падает перед ним на колени. В первом Арык сразу узнает Ямача, во втором, чуть позже, Идриса Кочовалы. После изучения всех записей Чагатая Арык может без проблем распознать, наверное, любого обитателя Чукура. Было бы чему радоваться, конечно… Он переглядывается с Серен. На ее лице столько смешанных эмоций, но Арык не замечает среди них ни жалости, ни сострадания. И, разумеется, не ощущает их сам. Дженгиз не оставляет ему выбора, собственное поведение в холдинге — тоже. Дженгиз утверждает, что Ямач должен работать на него. Арык этого допустить не может. Все теперь в его руках, и он не хочет ни с кем делиться. Шанс — его и только. Арык испытывает к Ямачу все то же раздражение, если не куда бóльшее. Потому что сбил с толку. Потому что заставил колебаться. Потому что Арык помнит, как тогда, слушая учащенное дыхание Ямача, совершенно точно почувствовал иррациональное возбуждение. Конечно, это не проблема… Даже если он хочет Ямача, это абсолютно ничего не меняет. Арык может хотеть его сколько угодно, но уничтожить его он хочет сильнее. И он привык делать то, что хочет. Он отдает Серен флешку, а сам переключается на более важные дела. Предстоит как-то решить вопрос о застрявшем на саудовско-иракской нейтральной зоне товаре и разобраться, наконец, с простаивающими со дня отъезда Чагатая грузовыми суднами. Чукур начинает отнимать слишком много времени, и Арык решает отвлечься. Воздух в Чукуре слишком спертый, контингент не впечатляющий… Не то чтобы Арык наслаждается атмосферой в холдинге Дженгиза, но он хотя бы не вынужден проводить там всю жизнь. Серен называет Чукур аутентичным. Арык пропускает ее слова мимо ушей, вчитываясь в оставленные Чагатаем бумажки.***
— Ну уж нет. Разве человек может сотворить такое со своим братом? Они какие-то дикари, — усмехается Арык и расслабленно отпивает из кружки. Серен, сидящая с другой стороны стола, усмехается в ответ. Проходит секунда, другая — они молча наблюдают за происходящим у кафе с экрана ноутбука. Ямача, истекающего кровью, выносят на руках и совершенно бесцеремонно запихивают в машину. Дрон не записывает звук, но Арык с легкостью представляет, сколько шума производит весь рой идиотов, собравшихся вокруг кафе. — Кому, как не тебе, говорить о братской любви? — вдруг спрашивает Серен. Арык поджимает губы. И правда. Он был только рад избавиться от Чагатая, Огедай с его чрезвычайной заботой о репутации никогда не вызывал у него ничего, кроме тошноты, а о Кулкане Арык ничего не слышал уже как, наверное, год. Подъеб засчитан. Арык подхватывает непринужденную беседу и непрозрачно намекает, что вызовет в Чукур полицию. Пусть повозятся еще и с ней — нечего прохлаждаться. Старший братец Ямача, Джумали или как там его, все не выходит из кафе. Арыку любопытно, как он будет уносить ноги. Все-таки удивительная семья этот Чукур. Журналист втирал о взаимопонимании и поддержке, но Арык наблюдает обратное. Он допивает кофе и отставляет кружку, а сам поднимается с места. Только что звонил Дженгиз: придется ехать оправдываться. Арык тренируется делать обеспокоенно-удивленное лицо по дороге в холдинг.***
Все идет по пизде внезапно — Арык не успевает осознать, что вообще происходит. Просто Дженгиз перевозит Ямача в частную клинику. Просто Арык выходит из себя: хватает нож, прячет его в рукаве… Он намерен покончить с этим раз и навсегда. Со смертью Ямача разрешатся почти все проблемы: исчезнет почти нездоровое желание Дженгиза держать его при себе, а также постепенно испарятся воспоминания о драке в холдинге. Последнее, к слову, напрягает Арыка даже сильнее. В ночь после того, как Джумали выстрелил в Ямача и его отправили в больницу, Арык почему-то долго не мог заснуть. Все ворочался, вслушивался в приглушенный городской шум за панорамным окном. Где-то ближе к утру он сомкнул глаза, но сон вышел неважным. Находясь в состоянии полудремы, Арык, кажется, слышал стук чужого сердца. Он с трудом узнает, где именно держат Ямача: на ресепшне ему не отвечают, а лишь удивленно хлопают глазами. Ну, разумеется, Дженгиз позаботился о сохранении тайны. И все же Арык не сдается. Находит корпус, где размещаются в основном одноместные палаты, и выходит на нужную методом исключения. Подлавливает момент, открывает дверь… Холод лезвия в рукаве приятный, и с ним не хочется расставаться. Но Арык все же позволяет ножу упасть в ладонь и крепко его сжимает. Он подбирается к Ямачу ближе, так, чтобы убить одним ударом. Нужно лишь перерезать горло — и все кончится. Разве что-то может быть проще? Оказывается, да. Потому что Арык останавливается в метре от Ямача и дальше не двигается. Ямач лежит с закрытыми глазами, подключенный к капельнице. Арык вдруг осознает, что понятия не имеет, как к нему подступиться. Сзади слышен шум — Арык разворачивается, пряча нож за спиной, и видит, как в палату важно входит Дженгиз. Смотрит раздраженно, с презрением, но Арыку не привыкать. Наверняка его собственный взгляд выражает то же самое. Дженгиз останавливается рядом с койкой Ямача, но с противоположной Арыку стороны. И говорит. Много, долго… О том, что Ямач ему нужен, что он ему полезен. Арык слушает краем уха, а сам пытается мысленно переварить произошедшее. Он ведь никогда не сомневался, когда дело доходило до убийства. Ничего не дергалось внутри, когда он наблюдал за чужими страданиями, когда выбивал глухие, надсадные, полные боли стоны из полуживых тел, когда нажимал на спуск и видел, как багровые брызги окропляли землю. Так было всегда, так есть всегда — Арык ничего не может с собой поделать. Разве что… Ямач лежит под Арыком, больше не сопротивляясь, совершенно обессиленный, но Арык не хочет ничего делать. Он как будто обезоружен — руки перестают слушаться, пальцы замирают, вцепившись в стоячий воротник чужого пальто. Он снова пропускает через себя все, что почувствовал при их первой встрече. Затем при повторной, все в том же кафе… Когда Дженгиз уходит, закончив читать нотации, и Арык снова остается с Ямачем наедине, он все-таки подходит ближе. На пробу приставляет нож к его горлу и слегка надавливает. Ничего. Арык внимательно оглядывает Ямача, его слегка подрагивающие веки и очертания двигающихся под ними белков глаз. Ему что-то явно снится — возможно, что-то далеко не приятное, судя по плотно сдвинутым бровям. Арык убирает нож и отходит на шаг назад. Он перемещает взгляд на катетер, вставленный в вену, затем трубку, по которой бежит физраствор. Раненый Ямач выглядит куда беспомощнее, чем просто избитый. Арык вспоминает, как ярко горела гневом радужка странного цвета, как рьяно, пусть и из последних сил, мерцали в ней чертовы пульсары. Арык сглатывает. Ему хочется увидеть их снова.***
Он в душе не ебет, что это. По правде говоря, это даже не столь важно… Он не привык сбегать от самого себя и принимает то, чувствует, как должное. Знает, что проебался, что ничего такого не планировалось. Но ничего поделать не может. Потому что, когда он видит оправившегося Ямача в кабинете Дженгиза, нездоровое желание никуда не уходит. Арык все еще пытается вести себя как ни в чем не бывало: оставшись с Ямачем наедине, тестирует на нем свою привычную тактику, давит на больное. Ямача, кажется, его слова задевают, но он умудряется уколоть в ответ. — Сегодня твой отец сказал мне, что я ему нужен. А тебе он такое когда-нибудь говорил? Арык убивает журналиста, стоит тому произнести то, что произносить не стоит. С Ямачем так не выходит. Это даже дракой назвать сложно: Арык не в полную силу нападает, а Ямач — по какой-то ясной лишь ему одному причине — не в полную силу защищается. Не удивительно, что вскоре Арык одерживает верх и как следует прикладывает Ямача спиной о стену. Только вот дальше происходит совершенно не то, чего Арык не ожидал. Потому что они настолько близко, что он снова слышит бешеное сердцебиение Ямача. Потому что зрачки Ямача настолько расширены, что это могло бы быть пугающим. Арык спустя несколько недель, наконец, видит его глаза вблизи — и там совершенно точно происходит что-то противозаконное. В непонятного цвета радужке мерцают галактики, а в их центре — отчаянно вращаются нейтронные звезды. Арык опускает взгляд ниже, на губы Ямача, и так замирает. Из груди против воли вырывается: — Что ты, мать твою, творишь… Запах Ямача неожиданно кружит голову. Мужской и одновременно подозрительно сладкий — Арыка тянет, настолько сильно тянет, что он готов на все наплевать и трахнуть Ямача здесь и сейчас. Мысль кажется привлекательной, особенно учитывая то, что они в кабинете Дженгиза. Арык хочет Ямача до одури, до рвущегося из груди воя. Это так естественно — как будто они только что не дрались, как будто Арык не стал причиной появления флешки в Чукуре и ранения Ямача, как будто не рвался прикончить его считанные недели назад. Как будто не собирался притворяться примерным сыном Дженгиза Эрденета. Арык гнался за шансом приличную часть своей прошлой жизни, даже зная, что тратит время впустую. Но теперь, когда он получил все, что хотел, вдруг заявляется Ямач. И Арык почему-то не против. Неожиданно он думает, что сумасшествие бывает даже полезным. В этот раз их прерывает один из людей Дженгиза, услышавший шум. Арык еле сдерживает разочарованный вздох. Уходя из кабинета, он в последний раз оглядывает Ямача. Тот весь красный и по-прежнему тяжело дышит — и Арык чувствует себя примерно так же. Успокоиться удается, только когда он садится в машину и вдавливает педаль газа. По дороге он не может не думать о том, что сделал бы, если бы не человек Дженгиза.***
Ответ находится сам. Позже, уже после похищения Арыка Фехми, возвращения Шимшек из Чукура, ночного звонка ебаного Джумали Кочовалы и ссоры с Дженгизом. В тот вечер Арык чувствует себя так паршиво, что готов перестрелять всех вокруг. Никто не смеет забирать у него Шимшек, но Джумали осмеливается дважды. Она досталась ему от Дженгиза, но это не важно. То, что Арыку плевать на большинство людей, еще не значит, что ему плевать на лошадей и Шимшек в особенности. В конце концов, у него тоже есть совесть. Смешно, правда? Он готов умереть, равно как и убивать. Смерть не кажется ему чем-то ужасным: в конце концов, он знает, каково это. Выстрелить или воткнуть нож поглубже, задев нужный орган, — что может быть проще и нелепей? Правда, Арык не успевает сделать ни того ни другого. Снова. И причина все та же — Ямач. Арык не удивлен: он объявился еще в первый раз, когда Арык готовился перестрелять чукурских идиотов, перевозивших Шимшек, на дороге. Выбежал из машины, приказал им остановиться и опустить оружие… Арык, признаться, на мгновение лишился дара речи. Эти же идиоты, узнав, что Ямач застрелил своего отца, кажется, выгнали его из Чукура — но он снова вызвался их защищать. Зачем? Арык всего-то собирался прострелить им головы. Ну, конечно. Ямач ведь был готов сравнять его с землей из-за какого-то журналиста — разве он обрадуется смерти своих идиотов? Нездоровая привязанность во всей красе. К тому же односторонняя: идиоты Ямача не послушались. Арык уже собирался дать знак своим людям, что сидели в засаде, но Ямач вдруг приставил пистолет к собственному виску. Арык замер, время вокруг — тоже. Неприятный холод пробежал по позвоночнику. Что-то Арыку подсказывало: Ямач мог это сделать. Сделал бы с легкостью. То, с каким рвением он шел на смерть, не оставляло других вероятностей. И Арык, почему-то особо не раздумывая, опустил пистолет. В груди скопилось неприлично много раздражения. Значит, после недодраки в кабинете Ямач старательно его избегал, но стоило Арыку покуситься на Чукур — как он появился на горизонте с просьбой остановиться? Не зря Арык бросил в него те слова о ненужности. Ямач их заслужил. Ему, правда, стало любопытно: Ямач действительно решил, что это хорошая идея — шантажировать Арыка собой? Или он действовал рефлекторно? Арык бы до такого не додумался. Впрочем, так было даже лучше. По пути на ферму Арык долго размышлял, и уверенность непреклонно крепчала: Ямач чувствовал к нему то же самое, как бы ни старался избегать. — Ты умрешь. Или он умрет. Поцелуй выходит слишком уж жадным, но Арык не может остановиться. Это выше его сил. Он привык делать то, что хочет, и Ямач — единственное, чего он хочет перед тем, как разделаться с Джумали. Арыка затягивает. Он не может оторваться от губ Ямача, не может оторваться от него самого. Это так непривычно, так иррационально, но не причинять ему боль оказывается даже приятнее. Потому что возбуждение сдерживать практически невозможно. Потому что Ямач низко стонет Арыку в губы, и ничего более вызывающего и сексуального он никогда не слышал. Он хочет его целиком, прямо здесь — плевать на обшарпанную улицу и моросящий дождь. Сердце Ямача колотится как сумасшедшее, молчаливое отчаяние в глазах смешивается с мерцанием радужки. Арык ненавидит Ямача за то, что тот так долго тянул кота за яйца, и в то же время до безумия хочет. Арык кладет руку ему на шею и слышит, как пульсирует сонная артерия. Ямач настолько горячий и живой, что у Арыка едет крыша. Руки, правда, у него холодные — но Арыку нравится в нем и это. Так нравится, что свербит в штанах. Ему не терпится перейти от поцелуев к чему-нибудь более обстоятельному, хоть он и понимает, что это невозможно. Арыку нужно прикончить Джумали — и пусть он выпустил в Ямача три пули, вряд ли последний обрадуется. Арык уже успел заметить его маниакальную зависимость ото всех, кто причиняет ему боль. От Чукура, от старшего братца… От себя? Последняя мысль почему-то пульсирует в голове. Весь настрой разбивается о нее, как о рифы. Разрывая поцелуй, Арык почему-то чувствует что-то странное. В груди что-то подозрительно колется. Он пытается не обращать внимания, разворачивается, ничего не говоря… Если это их последняя встреча, то лучше не портить ее лишними словами. А затем Ямачу кто-то звонит, и Арык слышит его сдавленное: — Шимшек там?.. Он оборачивается. Ямач все так же опирается спиной о стену дома и не сводит с Арыка глаз.***
Шимшек действительно оказывается на ферме. Арык гладит ее по морде, внимательно вглядываясь в черные угольки глаз. Серен стоит рядом, по его левую руку. — Она в порядке. Когда я приехала, на ферме никого не было. Что ты сказал дяде Дженгизу? Он ведь приезжал? Арык, немного помедлив, отвечает сквозь зубы: — Чтобы убрался с дороги. — Арык… Он к ней разворачивается: — Разве ты не знала с самого начала, что так и будет? Я и Дженгиз Эрденет никогда не сможем поладить. Он ведь ничего не понял. После всего, что я ему наговорил, спросил, не собираюсь ли я его переехать. Серен молчит. Арык снова переключает внимание на Шимшек. Он примчался на ферму сразу же, как только узнал, что все в порядке. Признаться, он действительно не ожидал: Джумали, который выстрелил в своего брата, не смог выстрелить в лошадь… Вышло забавно. Только вот Арыку было не до шуток: чтобы добраться до Чукура, ему пришлось столкнуться с Дженгизом. Арык был уверен, что шел на смерть: даже если бы он убил Джумали, то ему бы не дали выбраться из Чукура целым и невредимым. Но вышло так, как вышло, и теперь между Арыком и Дженгизом образовалась еще бóльшая пропасть. Такую не преодолеть, как ни пытайся. Но Арык и не собирается. Когда-то давно, когда подростковая импульсивность и максимализм еще не успели сойти на нет, он тренировался до сбитых в кровь костяшек, до вырывающегося из груди беспомощного воя. Он хотел быть полезным — лишь бы Дженгиз дал ему шанс. Теперь, когда он высказал Дженгизу все и даже больше, шанс навсегда утерян, и просить второй бессмысленно. Одно дело, когда Дженгиз приглашает сам, другое — унижаться перед ним, тем более сейчас, когда у Арыка полно дел. И самое важное из них — узнать, на кого работает Фехми, а точнее, кто достаточно смел для того, чтобы наштажировать Дженгиза. Арык в последний раз проводит ладонью по морде Шимшек и подзывает конюха. Быстро раздает указания, затем разворачивается к Серен. Они выходят за пределы фермы и садятся в машину Арыка. Настроение у него не самое лучшее, и он гонит так, что Серен начинает возмущаться. Дождь вскоре стихает. Арык вдруг вспоминает, что сорвался с места, как только Ямач сказал, что Шимшек на ферме. Арык не уверен, что хотел бы сказать что-то ему в ответ, но мысль не отпускает до приезда в лофт.***
На самом деле, он ничуть не удивляется, когда слышит от своих людей о скором возвращении Чагатая. Это было предсказуемо: Дженгиз не никогда не выполнял всю работу сам, тем более грязную. Никто не справлялся с ней лучше Чагатая — с его ледяным спокойствием и огромным опытом. Возможно, у Арыка и получилось бы, только вот… — Ты же не собираешься переехать меня? — С удовольствием! Что-то мизерное, родом из далекого прошлого, все противно пищит в голове, но Арык силой заставляет это «что-то» умолкнуть. Дженгиз Эреднет не верит во второй шанс. А значит — не верит и Арык. Еще до похищения Шимшек Арык вышел на Якупа. Слегка разукрасил его лицо, затем Серен привязала его к стулу — так, чтобы он смог выбраться, повозившись с веревками минут тридцать. Арык понятия не имел, на кого работал Якуп, но его приезд в Чукур стал неожиданностью. Сначала Арык хотел преподать чукурским идиотам урок: ворваться с несколькими десятками людей, устроить стрельбу, такую, чтобы Чукур понял, с кем связался. Но затем он узнал, куда увезли Шимшек, и решил устроить засаду. Но затем объявился Ямач. И план, как по команде, рассыпался. Арык и сам не понял, в какой момент отказался от мести. Просто… чукурские идиоты на то и идиоты, чтобы похищать чужую лошадь. Неужели они смогли подкупить начальника службы безопасности Дженгиза? Он приказал продолжить слежку. Несколькими днями позже его люди сообщили, что Якуп все-таки выбрался из Чукура. Была глубокая ночь, он ехал, превысив допустимую скорость чуть ли не в два раза, как будто от кого-то сбегал. А затем его нашли мертвым в пустом доме. На его шее красовался след от веревки. Тот, кого Арыку следовало искать на самом деле, скрывался в Чукуре, только вот не являлся одним из местных идиотов: иначе бы прикончил Якупа, не позволив ему сбежать. И вот это уже было интересно. Собственно, именно поэтому Арык решает приобрести дом по соседству с домом Кочовалы. Серен, помнится, назвала район аутентичным, да и найти загадочного врага Дженгиза иначе просто невозможно. К тому же это забавно. Арыку не терпится посмотреть на озверевшего Джумали. Арык ненавидит его, хоть и не до конца понимает, почему так сильно. Арык прикрывает глаза и облокачивается на бильярдный стол. Он уже не в первый раз задумывается о смене места жительства: в лофте слишком шумно, слишком близко к центру. После полутора месяца работы на Дженгиза ему хочется насладиться тишиной. Он не уверен, что ей можно насладиться в Чукуре, но он слишком устал, чтобы разбираться в собственных желаниях. Он даже не собирается приезжать в особняк. Зачем? Чтобы поприветствовать Чагатая? Или напомнить о себе Дженгизу? Арыку все равно на них обоих. Он знал с самого начала: у него не получится себя сдерживать. Ни он, ни Серен никогда не могли ужиться в особняке. И вот теперь Арык здесь, в Чукуре. Он приезжает в дом на ночь глядя, выпроваживает подставного арендатора, вручив ему здоровенную пачку денег, и приглашает Серен. Им везет оказаться незамеченными: весь Чукур уже который день гоняется за каким-то богатеньким сыночком, позабыв о безопасности. Арык усмехается. Воздух в Чукуре и вправду странный — но на этот раз он кажется более свободным, чем в особняке. Арык выходит на балкон и опускает руки на перила. Как вдруг видит: у ворот дома Кочовалы стоит автомобиль. К нему подходит человек в коричневом пальто, садится на пассажирское сиденье… Арык сразу же узнает в этом человеке Чагатая. Но дальше — больше. Спустя несколько минут к автомобилю возвращается Ямач и как ни в чем не бывало садится на место водителя. В последний раз они виделись около двух недель назад — с тех пор Арык о Ямаче только слышал. Арык знал, что он принял правила игры и стал работать на Чагатая, но ему не было никакого дела до всего, что происходило в особняке. По крайней мере, он повторял это себе каждый раз, вспоминая вкус губ Ямача и затягивающее мерцание непонятного цвета радужки. Арык не знает, почему вдруг до боли сжимает перила. Почему срывается с места и забегает в одну из комнат, окна которой позволяют расширить угол обзора. Он стискивает зубы: видит два автомобиля, неприметно припаркованных на приличном расстоянии от собственного дома. Он действует, особо не задумываясь. Проверяет пистолеты, спускается вниз… Ничего не отвечает Серен — та так и замирает с телефоном в руках. Арык выходит из дома, размышляя на ходу. Два автомобиля — это где-то восемь человек, включая Чагатая. Один из них — личный водитель, а вот с остальными будет справиться сложнее. Арык щелкает затвором и приказывает своим людям бесшумно открыть ворота. Чтобы спуститься к воротам дома Кочовалы, нужно повернуть налево, чтобы расправиться с людьми Чагатая — направо. Арык делает знак своим людям, и те достают оружие. Они вместе шагают направо. Арык берет неожиданностью: о его нахождении в Чукуре Чагатай не знает. Он здоровается с его людьми, приказывает им выйти из машины, а затем целится в ноги и нажимает на спусковой крючок. Говорит своим людям оставаться на страже, а сам поворачивает назад. Он не понимает, почему Чагатая, уже давно не вызывавшего в нем никаких эмоций, кроме равнодушия, так отчаянно хочется придушить. Арык еле сдерживается. С наслаждением всматривается в его лицо, на котором читается искреннее недоумение… Чагатай может просчитать все что угодно. Более нудного, въедливого, придирчивого к мелочам человека Арык не встречал. Но есть вещи, которые просчитать невозможно. Например, то, что Арык приводит Ямача в дом, как только опасность минует. Например, то, что Арык чувствует иррациональную злость — в том числе на Ямача. Зачем он пришел в Чукур? Что у него здесь осталось? Семья? Арык хмыкает. Джумали, который в него выстрелил? Арык не понимает. Не понимает, почему даже не думает помешать Ямачу, когда тот говорит, что украл золото Дженгиза, не понимает, почему собственные слова об опасности Дженгиза и Чагатая звучат не как угроза, а как предостережение. Можно спихнуть это на выпитый стакан рома, но Арык знает: это дохлый номер. Он не умеет лгать самому себе. Он целует Ямача во второй раз, вкладывая в поцелуй все свое раздражение. Земля уходит из-под ног — равно как мысли о проебанном шансе, о Дженгизе и Чагатае. Почему-то рядом с Ямачем Арык не может о них думать. Он кладет руку ему на шею, углубляет поцелуй… Сердце Ямача, такое живое и настоящее, как всегда стучит слишком быстро. Ямач, похоже, слишком торопится жить, и его игры с огнем тому подтверждение. Желание запереть его где-нибудь здесь, в доме, и никуда не отпускать подозрительно сильное, Арык с трудом сдерживается. И вообще, какого черта?.. Стоило ему увидеть Ямача — как тот чуть не умер. У него и так, судя по всему, клиническая привычка избегать всего, что заставляет его менять свои взгляды на жизнь, так теперь Арыку стоит следить еще и за тем, чтобы Ямач был жив в принципе? Отвратительно. Арык не припоминает, когда вообще интересовался чьим-то состоянием. Разве что Серен, еще в детстве, когда она не могла о себе позаботиться. Арык замирает, осознавая, о чем вообще думает. И что делает — тоже. Разве не он планировал избавиться от Ямача, перерезав ему горло? Да, Арык не отрицал, что хотел его, но спасать его от Чагатая… Однако и это еще не все. Потому что следом Арык касается руки Ямача и спрашивает, когда тот уже собирается уходить: — Ты в порядке? Удивление в глазах Ямача смешивается с тусклым мерцанием непонятного цвета глаз. Глубокая усталость прорезается на его лице, и Арыку вдруг становится… странно. Словно что-то скребется внутри, у самых ребер. Он не сразу понимает, когда Ямач спрашивает у него то же самое. Никто, кроме Серен, этот вопрос ему, кажется, и не задавал. Даже Ольга — если это не было очередной манипуляцией вроде давления на жалость или желания разбудить чувство долга. Арык сглатывает и с трудом возвращает контроль над собой. Отвечает: — В порядке. Отпускать Ямача не хочется, но что-то не позволяет Арыку ему помешать.***
Арык далек от жалости и сопереживания. Эти чувства в нем до невозможности притуплены, атрофированы с рождения. Он не сочувствует, не может сочувствовать… Вместо этого в нем зверем ревет злость. Серен стоит рядом, когда он узнает от своих людей про взорванные фабрики, а также про то, что до этого Чагатай убил одного из братьев Ямача. Не Джумали, а того, что второй… Селим, кажется? Арык сдавленно кивает и жестом приказывает своим людям уйти. Они с Серен остаются одни, посреди гостиной. Проходит несколько секунд, прежде чем Арык со всей силы пинает один из стульев у обеденного стола. Он поднимается наверх и открывает мини-бар. Достает бутылку виски, ставит на комод и долго прожигает взглядом. Он так устал — был занят всю прошлую ночь и день, возился с загадочным врагом Дженгиза… Наконец, вышел на человека, к которому, предположительно, и приехал перед смертью Якуп, но из-за этого пропустил похороны. Теперь до Арыка доходит, почему в Чукуре весь вечер так тихо. Идиоты, какими идиотами они бы ни были, придерживаются своих традиций. Арык не разделяет их: будучи Эрденетом, он изображает глубокую печаль лишь по чьей-то просьбе. Но все же… Почему не Джумали? Арык достает бокал из все того же минибара и берет в руки бутылку. Как вдруг слышит звонок. Все внутри замирает. Арык слышит голос Ямача — голос совершенно безжизненный. — И что ты хочешь этим сказать? — То, что дальше пути нет, — выдыхает Ямач.— Я заполню эти ямы. Арык не сочувствует Ямачу, он на него злится. За то, что тот позвал его на чертов пустырь, за то, что снова хочет уйти, за то, что считает, будто Арыку не плевать на Дженгиза и Чагатая. Какого хера? Разве Арык похож на того, кому не плевать хоть на кого-то? Ямач раздражает Арыка до скрежета зубов, до поднимающегося изнутри бешенства. Арык вымещает это бешенство, притягивая Ямача к себе. Это так странно… Арыку хочется его прикончить, и в то же время он жадно приникает к его губам, сгорая от нетерпения. Хочется быть еще ближе, хочется проникнуть в его рот языком. Хочется, чтобы Ямач был его, весь и навсегда. Хочется слишком многого, только вот, оторвавшись от Ямача, чтобы перевести дыхание, Арык видит нездоровый блеск в его глазах. Ямач прерывисто дышит и выглядит так, как будто отключится прямо здесь… Арык стоит, затаив дыхание, и на всякий случай придерживает Ямача за руку. Ямач переводит взгляд на вырытые им же могилы, и этот взгляд такой уставший, что Арыку кажется, будто перед ним живой мертвец. Сердце, о котором Арык не слишком часто вспоминает, вдруг сжимается. Он садится за руль и ждет, пока Ямач сядет рядом. Они въезжают в Чукур, минуют ворота дома Кочовалы… Чтобы Ямача не заметили, Арык замедляется у поворота и нажимает на кнопку, активирующую механизм. Крыша кабриолета медленно выдвигается. Арык косится на Ямача, отсутствующим взглядом смотрящего куда-то в сторону, и злость снова вспыхивает внутри. Но не на Ямача — на идиотов, стоящих в ворот дома, из которого его выгнали. Арык презирает их всех. Отпустив Ямача в душ, он заканчивает раздавать указания своим людям по телефону. Они должны проследить за убийцей Якупа — Недимом, кажется. Понять, высовывается ли тот из Чукура, и, если высунется, сообщить об этом. Арык продолжит слежку сам. А пока что у него есть минимум несколько часов, чтобы заснуть. Он привык ложиться в одежде, на случай, если нужно будет резко подорваться и куда-то ехать. Он делал так даже до того, как Дженгиз дал ему шанс. Иногда Арык работал с Чагатаем, вернее, на Чагатая. Это не доставляло ему особого удовольствия, но он считал должным знать все о делах своей дружной семьи. К тому же Чагатай не жаловался: расправляться с людьми Арыку не составляло труда. Он кладет телефон на прикроватную тумбу, отключив звук: если что, Серен его разбудит. Так будет лучше, чем если Ямач проснется от громкого звонка. Арык ловит себя на мысли, что не хочет, чтобы это произошло. Он в принципе не хочет, чтобы с Ямачем что-то случилось: сначала убирает пистолет, когда Ямач приставляет свой к своему же виску, затем стреляет в людей Чагатая… Арык прикрывает глаза, сосредотачиваясь на своих ощущениях. Что он чувствует к Ямачу? Что ему нужно от Ямача? Если Арык просто его хотел — то давно бы взял. Потому что он делает то, что хочет. Потому что это для него так же естественно, как дышать. Тогда что?.. Арык не знает. Ответ ускользает от него, такой близкий и одновременно далекий. Арык поворачивает голову и долго не сводит взгляда со спины Ямача. Пытается бороться со сном, но тот оказывается сильнее. Арык засыпает, вслушиваясь в мерное дыхание Ямача. Чувство правильности происходящего не отпускает даже через призму дремы. — Арык… Арык. Он с трудом разлепляет глаза. Серен стоит, склонившись над ним. — Что случилось? — шепчет он. — Звонили твои люди. Недим вышел из дома. Арык подрывается с места. Но затем его словно обдает холодной водой: он вспоминает, что рядом спит Ямач, и поднимается с кровати уже осторожнее. Сквозь задвинутые шторы пробивается предрассветное свечение. Наручные часы подсказывают, что сейчас уже пять утра. Арык разворачивается к Серен и шепчет: — Я сейчас. Серен кивает и уходит, закрыв за собой дверь. Арык выдыхает и на секунду оборачивается к кровати. Ямач лежит к нему лицом, совершенно расслабленный, так, словно его ничего не беспокоит. Арык сглатывает. В груди что-то сжимается. Он осторожно опускается на кровать и придвигается к Ямачу ближе. Рука сама тянется к его лицу — и Арык осторожно касается пальцами его скулы. Арык почти уверен, что Ямача часто мучают кошмары. В первый раз он заметил это еще в частной клинике Дженгиза, во второй — когда вернулся с фермы в недавно приобретенный дом и обнаружил Серен и спящего Ямача в гостиной. Серен, судя по всему, накрыла его пледом, а сама уселась в кресле рядом и играла в телефон. Арык зашел в гостиную, и Серен тут же приставила указательный палец к губам. Тогда Арык растерялся. Во-первых, потому, что видеть такие перемены в поведении Серен по отношению к Ямачу было странно. А во-вторых… подойдя к Ямачу, он ощутил что-то странное. Никакого раздражения или нездорового желания — это «что-то» было для Арыка совершенно новым. Он присмотрелся поближе и увидел, как сильно были сжаты челюсти Ямача, как сильно было нахмурено его лицо. В ту ночь Арык не стал спрашивать, почему Ямач оказался в их с Серен доме: вопрос совершенно внезапно вылетел из головы. Арык вдруг подумал, что Ямач красивый. Без сексуального подтекста, просто… Арык хотел было к нему прикоснуться, но передумал. Но он касается сейчас. Черт бы побрал это странное влияние Ямача Кочовалы и его непонятных глаз, но Арык чувствует, что его словно прибивают к Ямачу гвоздями. Он опускает пальцы ниже, к губам Ямача, и изучающе касается самых их уголков. Умиротворенный Ямач не похож на свою обычную, заебавшуюся, версию, и Арыку неожиданно хочется больше видеть его именно таким. Не опустошенным, не разбитым и уж точно не с больным блеском в глазах. Арык не сочувствует, не может сочувствовать… Но боль Ямача внезапно отдается в его груди, бьет под дых. По солнечному сплетению, затем по печени — прямо как тогда, в холдинге. К Арыку возвращаются его же удары, и он еле их выдерживает. — Откуда ты такой взялся? — шепчет он, убирая руку. Вопрос остается без ответа. Арык аккуратно, стараясь не потревожить Ямача, поднимается с кровати. Натягивает ботинки, пиджак и, схватив лежащие на тумбе телефон с пистолетом, выходит из комнаты, прикрывая за собой дверь. Ему так и не удается угнаться за Недимом. Ублюдок слишком шустрый, Арык держится на приличном расстоянии, чтобы остаться незамеченным, но из-за расстояния его и упускает. Возвращается в Чукур он взбешенным: и не поспал как следует, и ничего не узнал. Зайдя в дом, он видит Ямача и Серен. Они о чем-то говорят, а когда Арык окликает их, то одновременно оборачиваются. Арык не может не смотреть на Ямача. Тот выглядит выспавшимся, и все же что-то в нем не так. Приглядевшись повнимательнее, Арык осознает, что именно. Нейтронные звезды в глазах почти погасли и лишь отдают остаточным свечением. Арык нервно подергивает плечом. Он знает, что так быть не должно, но не знает, что может сделать. Когда Серен спрашивает о Недиме при Ямаче, Арык вдруг загорается той же идеей, что и она. Потому что формально Недим — человек Чукура. Потому что Дженгиз держал Ямача при себе неспроста, и это может быть как-то связано с его заклятым врагом, посмевшим его шантажировать. Потому что Ямач, судя по всему, возвращается в Чукур. Арык не горит желанием его отпускать, но снова не находит в себе сил воспротивиться. И это странно вдвойне. Разве он не делает то, что хочет? Разве ему не плевать, чего хочет Ямач? Оказывается, нет. Потому что когда Ямач уходит, Арык не двигается с места. Перед этим он предлагает ему сотрудничество. В конце концов, поимка Недима и раскрытие этой тайны — и в его интересах. Если бы Недим и те, с кем он работает, были Чукуру союзниками, то не прятались бы так отчаянно?.. Арык не привык сбегать от себя. Он даже не пытается баловаться самообманом. Правда так очевидна, что не признать ее — глупо. Он ищет предлог, чтобы увидеть Ямача как можно быстрее. Иначе, зная его привычку сбегать, они встретятся нескоро.
