Большой взрыв

      Вечеру, когда они настигают Недима, предшествуют недели подготовки. Люди Арыка следят за Недимом двадцать четыре на семь, докладывают о каждом изменении в маршруте. Арык должен быть уверен в успехе, только вот чувствует себя он херово.       И причина тому — Дженгиз.       Спустя столько времени Арык зачем-то понадобился ему в особняке. После всего, что наговорил в ночь, когда был уверен в гибели Шимшек.       «Отец… Это что, мне?»       — Я знал, что ты придешь, — говорит Дженгиз.       Арык стоит, заложив руки за спину. Он давно здесь не был и точно не рад вернуться. Высокие потолки, мраморные колонны и полы, раритетная мебель. Слишком много золота, лепнины — разбегаются глаза. Точнее, разбегались бы, если бы Арыка не стало тошнить от этого места еще лет десять назад.       Дженгиз стоит к нему вполоборота, уставившись в пейзаж за окном.       Арык стискивает зубы. То, как он тянет время, всегда выводило его из себя.       — Что ты хотел? — цедит Арык, разрезая вновь воцарившуюся тишину напополам.       Дженгиз разворачивается. Его глаза насмешливо блестят — и это выводит Арыка из себя еще сильнее.       — Ты сменил место жительства, — говорит Дженгиз. — Не думал, что этот несчастный район тебе так понравится.       — Ты узнал только сейчас?       Дженгиз щурится. Арык хмыкает, видя его замешательство.       — Значит, не такой ты всемогущий. Видимо, мои люди хорошо отваживают твою слежку.       — Чтобы знать, что у тебя на уме, мне не нужно за тобой следить, — отрезает Дженгиз. Арык приподнимает бровь. — Я говорил тебе не лезть не в свое дело, но ты меня не послушал. Зачем тебе понадобился этот человек?       — Человек?.. — задумчиво выдает Арык.       — Арык, — шипит Дженгиз. — Ты знаешь, о ком я. Тот, за кем ты следил.       Арык поджимает губы.       — Я ни за кем не слежу, отец. Просто хорошо провожу время. Чукур — очень интересный район. Колоритный.       Дженгиз кивает и расплывается ехидной улыбке.       — Тебе просто не сидится на месте. Я понимаю… Ты, наверное, сожалеешь о том, что мне наговорил. Но во всем этом нет нужды. Ты можешь просто извиниться передо мной, и я прощу тебя.       Арык замирает.       — Я знаю, — говорит Дженгиз, — Шимшек дорога тебе. Но разве стоит из-за нее рисковать всем, что у тебя есть? Приходи к Чагатаю, работайте вместе. Вы сыновья одного отца, Арык.       Арык молчит. Дженгиз умолкает тоже. Смотрит на него внимательно, испытывающе… Словно пытается прочесть, что у Арыка на уме.       Только вот тот знает все его фокусы и больше вестись на них не собирается. Он прерывает молчание смешком:       — Неужели настали трудные времена?       Дженгиз вопросительно ведет головой.       — Разъяренный Чукур трудно сдерживать, понимаю, отец.       Дженгиз тут же меняется в лице. Хочет что-то сказать, но Арык не дает. В этот раз выступить против Дженгиза оказывается неожиданно легко, Арык даже не раздумывает над словами:       — Ты же ненавидел давать второй шанс, так что случилось? Ты боишься, что я выйду на твоих врагов? Но почему? Неужели не можешь признать, что не всесилен? Не бойся, я никому не расскажу. Я всего лишь хочу знать, кто смел настолько, чтобы шантажировать тебя собственным сыном. Настолько, что ты выбрал его смерть, а не уступил даже на шаг.       Дженгиз ничего не отвечает, но Арыку это не нужно. Ему ничего от него не нужно, второй раз он не поведется. Потому что знает: предложение Дженгиза о втором шансе — не более чем пыль в глаза. По какой-то причине он не может допустить, чтобы Арык узнал правду о Недиме, и пользуется старыми методами. Работать на Чагатая — что может быть хуже?       Чагатая, из-за которого Ямач…       Арык мотает головой. Не важно.       Злость скапливается внутри, и нужно срочно найти ей выход. Он покидает кабинет, не дождавшись ответа. На секунду он задумывается над тем, чтобы навестить маму, но времени почти не остается. Сегодня в девять они выезжают на операцию по поимке Недима.       Арык в последний раз оглядывает особняк. Больше его ничего здесь не держит — он никогда сюда не вернется, сколько бы Дженгиз ни звал.       Арык никогда не был его псом.       Оставить Дженгиза позади получается как-то слишком легко.       

      ***

      Он не считает себя ничем обязанным Дженгизу. Несчастные полтора месяца, которые Арык изображал из себя примерного сына, кажутся ему чем-то извращенным в своей сомнительности. Ведь Дженгиз никогда не был примерным отцом. Арык не знает, каково это, но все чувства кричат о том, что то, как поступал Дженгиз, — неправильно. Так быть не должно. И Арык не понимает, почему Серен говорит, что, возможно, он одумается, что еще не все потеряно… Арык предпочитает думать, что она его подбадривает, а не всерьез верит словам Дженгиза.       У Серен нет отца, но если бы ее отцом был Дженгиз…       Арык скалится.       Он прекрасно знает: в том, кем он стал, виноват только он сам. На его руках слишком много крови, и он никогда ее не отмоет. По правде сказать, он и не хочет отмывать… Ничего не дергается в нем, когда он проливает ее снова, уже охотясь за Недимом. Пистолеты по-прежнему уверенно ложатся в ладони, указательные пальцы обеих рук без промедления, синхронно нажимают на спуск. Арык равнодушно оглядывает трупы, которые еще несколько минут назад были живыми людьми, и переводит дыхание.       Ничего не должно меняться. Арык не должен меняться. Он такой же, каким был. Он поступает так, как нужно ему одному, и ни на кого не оглядывается. Для него совершенно обыденно ожидать, что к нему будут относиться так же. По этой причине он давно не обижается на Дженгиза: его раздражает он сам, его самоуверенность и напыщенность, но никак не его равнодушие. Обида осталась в детстве.       Арыку не нужно ничего ни от Дженгиза, ни от Чагатая, ни от кого-либо еще. Он не знает, куда движется, не знает, что им движет… Он потерял жизненный ориентир очень давно и с тех пор не пытался отыскать.       И он не может понять, когда именно все становится другим. Когда в жизнь Арыка врываются чувства, совершенно ему чуждые, когда он задумывается о ком-то, кроме себя. Когда шанс становится не только недостижимым, но и, в общем-то, ненужным.       Когда Арык все чаще начинает замечать у себя наличие чего-то похожего на сердце — и когда становится зависим от Ямача настолько, что пути назад нет.              Они расходятся после неудачного допроса Недима, и Арык абсолютно уверен, что проведет вечер в одиночестве. Рана, полученная в перестрелке, все ноет, и он борется с желанием сорвать повязку и с силой приложить руку о какую-нибудь твердую поверхность. Злость на самого себя и на Ямача переходит все границы.       Арык ненавидит себя за беспомощность, за то, что раз за разом его отпускает.       За то, что не может причинить ему боль.       Это ведь так просто — с силой притянуть его к себе, впиться требовательным поцелуем на глазах у своих же людей. Заставить Ямача умолять остановиться, наблюдать за тем, как он краснеет, как яростно отбивается. И похер на собственное ранение — Арык умеет забывать о боли, когда это ему нужно.       Но вместо этого в который раз позволяет Ямачу уйти. Молчит, зная, что он вернется в свой дурацкий Чукур, который снова его вышвырнет при удачной возможности. Интересно, Джумали Кочовалы уже ползал у Ямача в коленях, прося прощения? Арык усмехается, представляя это зрелище.       Но осекается.       Вспоминает.       — Ну уж нет. Разве человек может сотворить такое со своим братом? Они какие-то дикари, — расслабленно отпивает из кружки Арык.       Собственное злорадство эхом отдается в голове, и Арык… растерян. Он так и стоит — посреди комнаты, в абсолютной тишине. Вокруг омерзительно пусто, на душе тоже.       Он слышит, как сзади медленно открывается дверь. Арык оборачивается и замирает.       Ямач.       Он откуда-то знает, что Арык говорил с Дженгизом. Откуда-то знает, как сказать Арыку от этом так, чтобы он не взбесился, — иначе почему он этого не делает, а лишь молчит в ответ на слова Ямача и бездумно на него пялится?       Иначе почему спрашивает неожиданно беззлобно:       — И откуда же ты взялся на мою голову?       И целует совершенно не так, как хотел.       Неторопливо, словно желая распробовать, каково это… Когда Ямач обвивает шею Арыка руками, у того внутри все вспыхивает. Арык притягивает Ямача к себе, углубляя поцелуй. Вкус его губ сводит с ума, от запаха сносит крышу, а от того, насколько Ямач живой и горячий, Арык плавится сам. Все вокруг становится неважным, безликим, и единственный, кого Арык видит отчетливо, — Ямач.       Арык садится на кровать и усаживает его к себе на колени. Больше всего на свете ему хочется избавиться от его водолазки, провести ладонями по ребрам и животу, по позвоночнику, вызывая мурашки. Хочется, чтобы Ямач стонал Арыку в губы и умолял не останавливаться.       Но Арык одергивает себя.       Потому что желания Ямача для него важнее. Потому что он хочет, чтобы у них все было по-другому, чтобы Ямач не ощущал вины за то, что переспал со своим врагом. Арык знает, кем для него является. Ямач ведь сказал ему тогда, на пустыре…       — Потому что ты — Эрденет. Они твоя семья. Я уничтожу твою семью, ты это понимаешь?!       Он кричал, срывая голос, и его крик еще долго звенел у Арыка в ушах.       Ему не терпится переубедить его, но он понятия не имеет, что для этого нужно сделать. Ямач не поверит. Он не такой, как Арык.       Он не Эрденет и никогда не осознает, каково это.       «Чукур — наш дом, Ямач — наш отец!»       Кажется, так его раньше приветствовали его идиоты? Арык, помнится, удивился, увидев в записях Чагатая эту необычную заметку. Арык знал о Ямаче абсолютно все, только вот Ямач был чем-то неизмеримо бóльшим.       Арык отстраняется и вглядывается в его глаза. Чем дольше он смотрит, тем сильнее все внутри словно застывает, деревенеет. Арык не может отвести взгляд. В странного цвета радужке мерно вращаются галактики и звездные скопления, и бледное, успокаивающее мерцание далекого космоса не оставляет другого выхода, кроме как сдаться.       И Арык сдается. Касается лба Ямача своим, вслушивается в его сбитое дыхание… Спрашивает:       — Они тебе больше не снятся?..       Ямач не понимает:       — Кто?       — Кошмары.       Желание защитить Ямача от всего, что может ему хоть как-то навредить, такое ясное и отчетливое, такое интуитивно понятное, что Арык на секунду теряется. Он вспоминает, каким разбитым выглядел Ямач на пустыре, и что-то снова скребется в ребра. Арык просит — не чеканит, не приказывает, а просит — Ямача остаться и еле заметно выдыхает, услышав тихое:       — Хорошо.              Арык никогда не позволял никому дотрагиваться до цепочки, подаренной мамой в детстве, но Ямачу позволяет. Арык никогда не боялся никого разбудить, но Ямача боится. Тот не умеет учиться на ошибках: Арык обжегся один раз и больше не пытается, но Ямач бросается в огонь каждый раз, несмотря на жуткую боль и крики, вырывающиеся из собственной груди.       Арык не хочет, чтобы Ямач увязал в Чукуре. Возможно, желание слишком эгоистичное, но Арык не находит в себе сил противостоять ему. Смотря на спящего Ямача, он ощущает, как крепнет уверенность: если Чукур попытается навредить Ямачу, Арык уничтожит Чукур сам. Не оставит камня на камне, собственноручно придушит каждого, кто откроет рот и попробует что-то сказать в его адрес.       Боль Ямача слишком понятная, Арык чувствует ее в разы сильнее, чем свою.       Он подносит руку к груди Ямача, но не решается прикоснуться.       Словно наяву видит: Ямача, истекающего кровью, выносят на руках и совершенно бесцеремонно запихивают в машину. Дрон не записывает звук, но Арык с легкостью представляет, сколько шума производит весь рой идиотов, собравшихся вокруг кафе.       Арык хочет забыть, но не может.       Образ Ямача, по его вине оказавшегося на больничной койке, прочно оседает в голове.              

***

      Время куда-то бежит, но Арык не понимает зачем. Лучше бы оно остановилось. Лучше бы ничего из того, что происходит после, не происходило никогда… Ни странного поведения Серен, ни подозрительного затишья в особняке, ни свалившегося как снег на голову после отъезда Чагатая Кулкана. Ни массового отравления в Чукуре и последующих смертей.       Потому что таким Ямача Арык не видел со смерти его брата. Он снова разбит, снова с потухшим взглядом. Арык срывается с места, стоит лишь ему услышать его голос, и едет его забирать.       К тому времени Арык снова переехал в лофт: Ямач сказал, что Джумали что-то задумал. Сказал, что Арыку и Серен несдобровать. Арыку, в общем-то, было плевать, он был готов встретиться с Джумали лицом к лицу, но Ямач сказал — и Арык съехал.       В конце концов, ему не трудно. Разве что спится по ночам хуже, чем обычно. Арык не уверен, что причина этому — километры, которые теперь разделяют его с Ямачем, но на всякий случай решает об этом не думать.       Он отвозит Ямача в ближайший бар. Позже все-таки выводит на улицу, подозревая, что иначе Ямач не уйдет на своих двоих, — и они оказываются наедине. От шума в баре у Арыка раскалывается голова, и, услышав тишину, он выдыхает с облегчением. На улице прохладно, он одет не по погоде: времени подумать не хватило. Он примчался сразу, как только услышал.       Ямач совершенно точно не в себе. Выглядит так, будто собирается что-то сказать, но передумывает, на вопросы не отвечает. Арык уже собирается отвезти его обратно в Чукур, как вдруг… Ямач обнимает его, уткнувшись носом куда-то в шею. И в этих объятьях столько отчаяния, что Арык не знает, как быть.       Он помнит, что пережил Ямач. Помнит, скольких он потерял. И помнит, что у него, в отличие от Арыка, есть сердце — настоящее, бьющееся, живое. Каким бы сильным ни был Ямач, у всего есть предел. Наверное.       Арык не уверен, но обнимает его в ответ.       Арык никогда раньше не отдавал никому свою кровать в лофте, решая при этом лечь на диване, чтобы не мешать. Ямач говорит, что не хочет возвращаться в Чукур, и Арык не против. Видя Ямача таким, он ненавидит Чукур всем сердцем. Он только рад туда не возвращаться.       Арык укладывает Ямача на кровать, а сам отходит. Связывается со своими людьми, узнает, нет ли новой информации о Недиме… Арык не прекращает его преследование, тем более после разговора с Дженгизом. Но сколько бы люди Арыка ни старались, ничего не выходит. Недим исчезает, словно его никогда не существовало, и Арык раздражен до зубного скрежета.       Когда он возвращается к Ямачу, тот уже спит.       Арык подходит к холодильнику, достает поллитровую бутылку холодного пива и открывает его. Садится за барный стол и отпивает из горла, прокручивая телефон в руке. Настенные часы тикают в абсолютной тишине, и Арыку отчего-то некомфортно. Он разворачивается в сторону Ямача. Сквозь стеллаж, отгораживающий кровать, почти ничего не видно. Арык делает еще один глоток и отставляет бутылку. Мысль приходит к нему как-то внезапно — он поднимается, подходит к журнальному столику у дивана, открывает крышку ноутбука… Чтобы найти то, что ему нужно, приходится постараться.       Он нисколько не сомневается, два раза щелкая по файлу. Жадно вглядывается в происходящее на экране…       Два человека, держащих пистолеты. Один стреляет — второй оседает на землю. Первый тут же к нему бросается. Кладет голову второго себе на колени, что-то кричит, но из-за качества записи расслышать невозможно. Вздергивает свою — и в груди у Арыка леденеет.       Пустой взгляд Ямача куда-то вверх словно устремлен на него.       Арык захлопывает крышку ноутбука с такой силой, что удивляется сам себе, и подрывается с места. К горлу подступает тошнота. Арык подходит к столешнице и опирается на нее руками, тяжело, медленно дыша. Ноги его практически не держат. Он стоит так, пока не приходит в себя, но звон все равно стоит в ушах, даже не собираясь отступать. По позвоночнику проносится холод.       Арык осторожно разворачивает голову направо, в сторону кровати. Ямач не проснулся. Арык выдыхает и прикрывает глаза, считая до десяти…       Тщетно.       Он усмехается.       Он никогда не боялся никого разбудить, но Ямача боится.       Он никогда не позволял кому-то спать на своей кровати, но Ямачу позволяет.       Он никогда никого не любил, но…       Усмешка переходит в сдавленный смех.       Арык не может остановиться. Ему тошно от самого себя.              Он влюблен в Ямача, влюблен настолько, что медленно сходит с ума. Он не привык скрывать от себя правду: это бессмысленно. Он принимает ее такой, какая она есть, ведь от нее никуда не деться. Как можно сбежать от самого себя? А главное — куда?       Арык не знает. Возможно, хотел бы узнать… Но, как выяснилось уже довольно давно, не все, чего он хочет, сбывается.       Он и Ямач стоят на открытом манеже, когда становится ясно: Арык пропадает окончательно. Бледно-розовый закат теряется где-то за горизонтом, и Арык наблюдает за тем, как ветер наводит творческий беспорядок на голове Ямача. Глаза того смеются, наконец-то живые и ярко сияющие, и Арык думает лишь о том, какой Ямач красивый.       Арык предлагает ему куда-нибудь сходить — хотя сам понятия не имеет, куда именно. Но не воспользоваться моментом он не может: пока Ямач в относительном порядке, пока в Чукуре затишье… Пока особняк замирает, подозрительно тонущий в тишине.       Ямач соглашается. Арык не успевает толком переварить его ответ, как следом на него сваливается его улыбка — и ее Арык спокойно вынести точно не в состоянии. Нейтронные звезды в глазах Ямача ярко вспыхивают, и их слепящее свечение приковывает себе. Арык вспоминает, как оно ударило ему в голову в первый раз, и не верит.       Не верит, что когда-то хотел погасить его ужасом, хрипом и кровью.              

***

      — Серен.       Оказавшись в лофте, Арык выходит из кабриолета и, хлопнув дверью, проходит к бильярдному столу. Серен держит кий и смотрит куда-то в пол. Арык давно не видел, чтобы она увлекалась своими любимыми дурацкими передачами или играла в телефонные игры, и это странно. Но еще более странно то, что она не отзывается. Арык окликает ее повторно, и она, наконец, оборачивается.       Он спрашивает:       — Ты знала?       Серен непонимающе покачивает головой. Она выглядит какой-то уставшей, рассеянной… Арык не может уловить причину таких изменений.       — О чем?       — Огедай жив.       Серен хмурится:       — Ты же сам сказал мне утром, поэтому я и приехала. Ямач, кстати, ушел где-то час назад. Наверное, в Чукур, он мне ничего не сказал…       — Ты не поняла. Ты знала, что он жив, с самого начала? — отрезает Арык.       Серен замирает.       — С чего ты…       Арык прикрывает глаза и шумно выдыхает.       Спокойно.       Это всего лишь ничем не подкрепленное предположение. Всего лишь спокойствие Серен, отсутствие каких-либо вопросов и загадочность в поведении, не вяжущаяся с ее привычным образом.       Арыку нечем крыть, он не должен на нее наезжать.       Он ведь никогда на нее не злился.       Он хватает один из бильярдных шаров и сжимает его в руке. Физиономия Огедая, так и сверкающая надменностью, все еще вырисовывается перед глазами, стоит Арыку их закрыть, и он стискивает челюсти. Как так получилось, что Огедай жив? Разве Ямач не отомстил Дженгизу за кровь своего брата? Как он мог ошибиться?       Разве он мог ошибиться?       Арык не уверен. Он не претендует на звание того, кто знает Ямача лучше всех, но…       — Они твоя семья. Я уничтожу твою семью, ты это понимаешь?!       Арык опускает шар обратно на бильярдный стол и отходит в сторону. Воздух вокруг медленно накаляется, и Арык чувствует, что находится в эпицентре чего-то важного. Знать бы, чего именно… Он оборачивается и всматривается во все так же молча стоящую у стола Серен.              Вокруг все взрывается, рушится и строится заново, но Арык предпочитает оставаться наблюдателем. Это не его война, ему совершенно, абсолютно плевать. Огедай «умирает», и Чагатай по какой-то причине исчезает с радаров, равно как и один из его частных самолетов. Дженгиз, судя по тому, что узнает Арык, мечет молнии одним лишь взглядом. Арыка к себе, правда, больше не зовет. Зато зовет Кулкана — и Арык, услышав об этом, давится смехом.       Но веселье быстро сходит на нет: Кулкан оказывается не так прост. Отравление в Чукуре — его рук дело, потухшие глаза Ямача — тоже. Арык до последнего сомневается, организуя их встречу, но решает довериться Ямачу.       В конце концов, если бы тот собирался прибить Кулкана на месте, то сказал бы об этом прямо.       В конце концов, Арыку было бы все равно — в последний раз он слышал о Кулкане год назад.       Он предупреждает его, чтобы на этот раз обошлось без фокусов. Никак не реагирует на его клоунские замашки: это Кулкана лишь раззадорит. И все же слух режет внезапное «Зятек» в сторону Ямача. Арык распахивает глаза и уставляется на подозрительно ухмыляющегося Кулкана. Тот пожимает плечами, мол, ничего такого не сказал, и торжественно обещает, что будет лишь защищаться.       А затем Чукур теряет людей — все из-за того же отравления. Арык не чувствует ровным счетом ничего, но чувствует Ямач — и утягивает Арыка за собой. Он растерян, он не может ничем ему помочь. Он молча наблюдает за тем, как Ямач падает в яму, и отвращение к собственному бездействию становится невыносимым.       Он знает: у Ямача не получится. Да, Чукур силен, но Дженгиз сильнее. Чагатай сильнее. Арык не понаслышке знает, сколько семей они уничтожили, и уверен: семья Ямача будет следующей. Он видит лишь вершину айсберга, но не в курсе всех связей, круговой поруки на высшем уровне и даже представить не может, сколько отмытых денег томится на заграничных счетах Дженгиза.       Арык хочет достучаться до Ямача. Хочет сказать, что Дженгиз не может сдаться так быстро, что у него наверняка есть план. И что Чагатай сможет отомстить, даже находясь за границей. Арык, по правде говоря, понятия не имеет, зачем он вообще уехал. Это как-то связано со «смертью» Огедая — но Арык слишком отдален от всего, что происходит в особняке, а поэтому вряд ли доберется до правды, как бы ни хотел.       Новость об обстреле особняка до него долетает, однако, сразу же.       Он узнает об этом в дороге, из срочных новостей. Останавливается, со всей силы сжимает руль… Водители сзади сигналят ему, но он не обращает внимания. Он со всей силы вдавливает педаль газа и еле вписывается в ближайший поворот — а затем в еще один. От центра, в котором он находится, до Чукура — примерно полчаса езды, но Арык уверен, что справится за двадцать минут.              

***

      Чукур ему смешон и ненавистен одновременно. Он убеждается в этом окончательно, паркуя кабриолет у кафе. По дороге сюда он не встретил никакого сопротивления, как будто Чукур опустел. Ни одного идиота на крыше, ни одного звука — лишь ветер, гуляющий по узким, побитым жизнью улицам. Ямач тоже не отвечал. Арык пытался до него дозвониться всю дорогу, но безрезультатно. Дело не только в обстрелянном особняке: Арык знал, что Чагатай готовился вернуться в Стамбул. Зачем, почему, какого хуя…       Он высаживается из кабриолета и останавливается напротив кафе. Давно он здесь не был — с того самого дня, как Дженгиз отправил его поговорить о журналисте. Тогда Арык вальяжно зашел в кафе, уселся напротив Ямача и завуалированно начал разговор. Ямач сразу же подхватил его, и Арыку это неожиданно понравилось. В сознании словно загорелась лампочка, их словестная перепалка обернулась во что-то накаленное, напряженное…       Арык оборачивается. На стене одного из домов — того, что повернут торцом прямо к кафе, — красуется здоровенный знак Чукура.       Там когда-то висел труп журналиста — Арык видит его словно наяву. Видит клокочущую ярость Ямача, его удары, сочащуюся из глаз ненависть. Видит, как отчаянно вспыхивают нейтронные звезды.       Арык замирает. Кто-то окликает его, и он поворачивает голову на звук.       — Что ты тут забыл? — хмурится какой-то светловолосый парень, замерев в паре шагов от него. Арык парня не знает, а потому ощущать его злость и презрение — забавно вдвойне.       Арык хмыкает.       — Позови Ямача.       Парень вдруг сжимает кулаки.       — Я спрашиваю, что тебе нужно! — повышает голос он, самую малость багровея. Арык удивленно поднимает брови. И с чего вдруг разорался? Молчал ведь, когда Арык буквально жил в Чукуре, но теперь почему-то рвет глотку.       Арык с трудом сдерживает рвущийся наружу смешок. Знает, что провоцирует, но даже не думает останавливаться:       — Съебись отсюда и приведи Ямача. Быстро.       Как вдруг слышит за спиной:       — Ферхат!       От внезапного приступа раздражения сводит челюсти. Арык узнает этот голос сразу.       Джумали Кочовалы.       Он кивает куда-то Арыку за спину — очевидно, все тому парню. Говорит:       — Все в порядке, иди.       А затем переводит полный ненависти взгляд на Арыка. Цедит, подойдя ближе:       — Ямача здесь нет. Есть я. Что тебе нужно, Эрденет?       Арык щурится, накренив голову.              — Повтори-ка… Что ты там сказал, ублюдок?!       — Разве я не прав?! — усмехается Арык. — Здесь собралось так много свидетелей! Пусть они подтвердят!       К концу их перепалки вокруг них собирается целая толпа из идиотов. Они явно без понятия, что делать. Арык не уверен, кого они боятся больше: его или Джумали, пославшего их уже два раза, стоило им попытаться встать между ними и предотвратить возможную драку.       Возможно, со стороны это и выглядит многообещающе, но Арык не собирается тратить силы на Джумали. Не в этот раз. Да, он готов нанести удар, готов вырвать из Джумали полный боли хрип. Потому что может. Потому что Джумали заслужил как никто другой — но чукурские идиоты не видят этого в упор. Хотя погодите-ка… Они ведь тоже причастны. Они виновны в том, что случилось, так же, если не больше. Арык не знает, каково это — потерять любящего отца, однако предполагает, что это ощущение не из приятных. Но чукурским идиотам оправдания нет.       Они ненавистны Арыку до омерзения.       С каждым словом, брошенным в Джумали, Арык распаляется еще больше. Злость на это гребаное место разрывает его изнутри — какого черта все они уже вернулись, а Ямач нет? Какого черта он вообще решил напасть на склады и оставшиеся фабрики и обнести банки? Какого черта не сказал Арыку, почему он узнает обо всем от Джумали?       Тот говорит об этом так, словно хвастается достижением. Арык с трудом удерживается от того, чтобы достать пистолет из-за пояса и вправить Джумали мозги.       — Что ты здесь забыл, Эрденет?! Тебе мало того, что ты нам причинил?! Что тебе нужно от моего младшего брата?!       Арык зубоскалит.       Нет, это и вправду забавно: неужели Джумали настолько слеп? Неужели они все настолько слепы?       Журналист ведь говорил, что они семья. Говорил о взаимопонимании, о поддержке… Видимо, Арык правильно сделал, что прикончил его. С такими умственными способностями он бы долго не протянул и сдох бы куда медленнее и мучительнее.       Арык поднимает взгляд на Джумали и выплевывает:       — Я хотя бы в него не стрелял.       Джумали осекается. Останавливается…       Арык с ненавистью оглядывает облепивших их идиотов. Добавляет:       — И не посылал к черту.       Замешательство в их глазах — лучшее, что Арык видел за весь день.       Он выдыхает и слышит, как волной расходятся перешептывания. До него долетает имя Ямача — а следом он видит его самого. Толпа расступается, и он выходит в центр импровизированного круга, становясь между Арыком и Джумали. Спрашивает, что происходит, но не получает ответа. Джумали тем временем приходит в себя: снова чуть ли не бросается на Арыка.       Тот ненавидит Джумали настолько, что готов перегрызть ему глотку. Но сейчас у Арыка есть дело поважнее.

      ***

      Раздражение нарастает, стоит им с Ямачем остаться наедине. Ямач совершенно спокоен — так, словно не идет на смерть. Словно смерть для него — что-то обыденное, что-то, на что не стоит отвлекаться. Арык чувствует острое желание его придушить, но, разумеется, этого не делает.       Он пытается достучаться до Ямача, но все напрасно. Тот не слушает, а даже если слушает — то не слышит. Арык говорит, что Дженгиз уничтожит Чукур и всех идиотов, за кого Ямач так печется. Говорит, что ему нужно остановиться, пока не поздно. Ямач почему-то уверен, что уже поздно.       Арык присматривается к нему внимательнее и замечает какую-то странность. Ямач весь дерганный, хмурый, однако и это не главное. Арык пытается увидеть в его глазах прежнее мерцание, но ни черта не выходит. Там словно что засело — что-то глубокое, ожесточенное. Безумное. Арык не узнает Ямача, и впервые его что-то настолько пугает.       Упоминание Чагатая выводит Ямача из себя. Он вдруг отворачивается и обхватывает лицо руками. Арык срывается с места и шагает вперед, окликая его, но Ямач отгораживается от него жестом.       А затем спрашивает:       — Почему?       Почему что?       Арык сдвигает брови.       Почему он не хочет, чтобы Ямач воевал с Дженгизом и Чагатаем?       Нет, это точно шутка. Ямач не может спрашивать такое всерьез. Арык не верит, что он заразился слабоумием от чукурских идиотов. Но Ямач, похоже, действительно не шутит. Смотрит внимательно, так, словно ждет ответа. На мгновение Арык видит в его глазах отблески прежнего сияния чертовых нейтронных звезд, и у него перехватывает дыхание.       Неужели Ямач до сих пор не понял?       Неужели Арык не дал ему понять?       — Я ведь тебе не нужен, — усмехается Ямач, и Арык замолкает.       Как Ямач вообще до этого…       Не зря Арык бросил в него те слова о ненужности. Ямач их заслужил.       Что-то чиркает в голове спичкой. Арык вспоминает, как отчаянно хотел выбить из Ямача побольше болезненных, беспомощных хрипов, как наносил удар за ударом, даже ощущая пусть и нездоровое, но возбуждение; как отдал Серен флешку и равнодушно наблюдал за тем, как Ямача увозили в больницу; как приставил нож к его горлу.       Надавил бы посильнее, и…       Арык качает головой. Он готов отдать все, чтобы забыть. Чтобы больше никогда к этому не возвращаться, чтобы стереть эти воспоминания из памяти, в том числе из памяти Ямача. Чтобы тот его, наконец, простил. Арык понимает, что это невозможно, и слова застревают в горле. Говорить о любви после всего, что он натворил, смешно и нелепо.       Сердце, о котором Арык так редко вспоминает, беззвучно кричит, но Ямачу об этом знать не нужно. Он почему-то думает, что Арык будет защищать Дженгиза и Чагатая — но сейчас, видя Ямача таким, Арык больше всего жалеет, что они существуют в принципе.              Он не может заснуть всю ночь. Ворочается, то откидывает одеяло, то снова накрывается. Его бросает из жара в холод, он долго раздумывает, прежде чем подойти к журнальному столику, на котором лежит ноутбук. Что-то мрачное расцветает внутри, не похожее ни на что, что Арык когда-либо ощущал. Ему тошно, ему отвратительно — но он включает ноутбук и ждет.       Найти нужный файл, кликнуть два раза — готово.       Арык уставляется в экран и не моргает, пока видео не обрывается. Затем нажимает на повтор, еще и еще… В груди оседает темное, необъяснимое чувство. Оно давит, тянет за собой. Арык ощущает медленно подступающее головокружение и садится на диван. Перед глазами все расплывается — но на этот раз он держится увереннее. Ненависть выплясывает ритуальный танец в груди, и Арык знает ее природу.       Пустой, остекленевший взгляд Ямача преследует его во сне.

      ***

      Арык и Серен неразлучны с детства. С самого первого дня, когда она появилась в особняке, Арык предчувствовал, что так и будет. Они были во всем одинаковы, и все же кое-что их отличало.       Арык отдалялся от Дженгиза — но Серен оставалась его единственной жемчужиной. Арык не поддавался на провокации Ольги — но Серен оставалась ее дочкой. Арык презирал братьев, но Серен он презирать не мог. Говоря о равнодушии к людям, он даже не думал о Серен. Просто потому, что его привязанность была настолько безусловной, что не требовала лишний раз о себе напоминать; просто потому, что Серен была его абсолютной копией, разве что унаследовала более сдержанный характер — видимо, от отца; просто потому, что Арык никогда не злился на Серен и не повышал на нее голос. Он дал слово в первый день их знакомства.       Они росли вместе, они ожесточались вместе. Даже когда жизнь растаскивала их по разным углам, они никогда друг о друге не забывали. Серен была совершенно другой, не похожей на раздражающих Арыка старших братьев и уж тем более — на выводящего из себя Дженгиза. Арык доверял ей, как самому себе.       Он заметил странности в ее поведении сразу же, но не придал им значения. Знал: в отличие от него, Серен была более благосклонна к его старшим братьям и Дженгизу, а потому списал ее молчаливость на смерть Огедая. Но время шло, и ничего не менялось. Арык начал что-то подозревать, когда Огедай оказался живее всех живых, а Серен никак не отреагировала.       Абсолютно все вокруг него рушилось, и он разрывался на части.       Серен всегда говорила ему, что он не должен срываться на Дженгиза. Говорила, что всему свое время, что Арык должен быть терпеливее. Он не обращал внимания на ее слова.       У Серен не было отца, но если бы ее отцом был Дженгиз…              Когда Кулкан говорит, что Дженгиз — убийца отца Серен, Арык почти не удивлен.       Его больше беспокоит то, что об этом внезапно осведомлен Кулкан. Зачем, почему он рассказывает об этом Арыку? Он спрашивает, но Кулкан не выходит из образа клоуна. Арык хочет сорвать с него дурацкую маску, но вряд ли это поможет. Вряд ли хоть что-нибудь поможет.       Потому что у Арыка в голове укладывается далеко не все.       Потому что спрашивать у Серен напрямую ему совершенно не хочется.       Потому что Арык презирает Дженгиза еще сильнее, и даже то, что Серен и Ямач провернули фокус с Огедаем у Арыка за спиной, теперь не важно.       Арык возвращается в лофт посреди ночи и оказывается в оглушающей тишине. Что-то мизерное мерзко пищит в ушах, но он это «что-то» отчаянно заглушает. До приезда Серен остается несколько часов: они собираются наведаться на один из складов, найденных людьми Арыка, на рассвете. На этом складе совершенно точно хранятся наркотики — и он так же точно связан с Недимом.       Арык приземляется на одно из кресел и с силой сжимает переносицу.       Он вспоминает все, что знал об отце Серен. Фонды, хосписы, детские дома… Доля в фармакологическом бизнесе Дженгиза тоже, но разве по этой причине можно подстроить несчастный случай? Не Дженгиз ли твердил Арыку, что нужно быть терпимее к братьям?       «Не говори так об Огедае. Если вы станете враждовать, то пропади пропадом все, что я заработал, и вы тоже пропадите».       Нет, Арык не удивлен, но он хочет знать причину.       Он никогда не злился на Серен, да и, по правде говоря, у него не было повода. Сейчас он вроде как находится: Серен ему ничего не сказала, решила, что ему об этом знать вовсе не обязательно. Она обманывала его, прекрасно понимая, что Огедай жив. Серен втянула в эту странную игру, неожиданно завязанную на Кулкане и Огедае, Ямача — тут-то Арык и замечает, как в груди знакомо растет раздражение.       Но оно не направлено на Серен. Единственная причина, почему Арык стискивает побелевшие костяшки — Дженгиз.       Арык говорит Серен, что знает, кто спас Огедая. Серен ничего не отвечает: отводит взгляд в сторону. Арык до последнего ждет, что она ему расскажет, что не побоится ранить его несуществующие чувства. Она всегда его успокаивала, даже когда это было неуместно. Говорила не срываться, говорила, что Арык еще успеет спросить с Дженгиза… Но сама спросить не хочет.        — Дженгиз сказал бежать — и вы бежите. Дженгиз сказал схватить — и вы хватаете. Прямо как псы.       Журналист прав: Дженгиз их долго, целенаправленно дрессировал. Хотел слепить из них четырех наследников, таких, какие были у Чингисхана, и у него это почти получилось: Арык на дух не переносил своих братьев так, как это делали сыновья Чингисхана. И его чувства были взаимны.       Дженгиз не учел только одно.       — Ты же не собираешься переехать меня?       — С удовольствием!       Арык поступает так, как хочет. И если он чего-то хочет на самом деле — лучше не стоять у него на пути.

      ***

      — Уходи, — говорит Ямач.       Но Арык не уходит. Впивается в его губы поцелуем на виду у чукурских идиотов, передает через этот поцелуй все, что чувствует. Всю злость, всю ярость по отношению к Ямачу и его гребаному самопожертвованию. Арыка ведет, уносит куда-то в другой мир. Там рождаются галактики и рассыпаются звездные скопления, там взрываются сверхновые, рождая собой раскаленные ядра нейтронных звезд. Арык не понимает, откуда Ямач взялся на его голову, но решительно притягивает его ближе.       Ямач все говорит о Дженгизе и Чагатае, о том, что они Арыку семья. Что-то взрывается у него внутри, болезненно ударяется о ребра, пробивается сквозь них, оставляя трещины. Арык хочет накричать на Ямача. Хочет вбить ему голову раз и навсегда: ему на них плевать. На всех них. Шанс, данный Дженгизом, остался в прошлой жизни, а в этой у Арыка нет времени на его пустую болтовню.       Арык не Ямач, он не…       Он выдыхает. Шепчет глаза в глаза:       — Оно этого не стоит. Они этого не стоят.       Ямач качает головой, и Арык стискивает зубы так, что норовит их раскрошить. Он ненавидит Чукур, он готов сжечь его. Почему Ямач не уйдет? Почему не спасется? Почему продолжает жертвовать собой ради этих идиотов?       Арык усмехается. Ну, конечно.       Сердце Ямача бьется так сильно, что вот-вот пробьет грудную клетку. Живое, настоящее. Арыку никогда не понять.       Он причинил Ямачу слишком много боли — и, наверное, получает по заслугам.

      ***

      Он далек от жалости и сопереживания. Эти чувства в нем до невозможности притуплены, атрофированы с рождения. Арык знает: он никогда не имел ни малейшего шанса понять, каково это. Он просто… не ощущает. Ничего не дергается внутри, когда он стреляет в бойца Дженгиза и когда тот падает замертво.       Тело всего лишь сковывает липкий, отвратительный страх, стоит Дженгизу приказать.       Десятки пистолетов нацелены на Ямача — Арык всматривается в непонятного цвета глаза, но из-за расстояния не может разглядеть как следует.              О том, что Ямач пропал, ему сообщила Серен. Они вместе приехали в Чукур уже ночью — в Чукур, который Арык хотел сжечь. Пробраться внутрь они не успели: брат Ямача — Салих — встретил их снаружи с несколькими десятками людей. Арык так ничего и не понял: Салих говорил о полиции, каком-то взрыве и пиздеце. Говорил, что Чукур нужно спасать от Чагатая. В последнем Арык уверен не был.       А еще Салих сказал, что Ямач должен был позвонить несколько часов назад.       Арык неохотно набрал тем из своих людей, которых не взял с собой, и приказал явиться для защиты Чукура в полной боевой готовности. Если слова Салиха были правдивы, то это была единственная возможность для Чукура выжить. С десятком же людей, приехавших с Арыком и Серен сразу, он собирался сразу отправиться на поиски Ямача.       Чукурские идиоты стали возмущаться. Смотрели на Арыка недоверчиво, с неприязнью. Повода для смеха совершенно не было, но ему очень сильно захотелось рассмеяться.       Однако Салих их остановил. Сказал заткнуться — и они замолчали, потупив взгляды. Он кивнул Арыку, а сам подошел к Серен, подозвав одного парня из толпы. Арык его узнал: кажется, Ферхат?..       Через полчаса они знали, где в последний раз засекли сигнал телефона Ямача: на уже знакомой Арыку магистрали. Еще через час он мчался по ней. Теперь Арык подозревал, почему здесь обосновалась дорожная полиция и почему на него не обратили никакого внимания.       Чагатай.       Арык понятия не имел, куда именно пропал Ямач, но в его силах было сделать все возможное, чтобы узнать.       Он распрощался с Серен в Чукуре: по какой-то причине она знала Салиха и согласилась взять под командование оставшихся людей Арыка. Он не стал спрашивать — лишь коротко кивнул, захлопывая за собой дверь кабриолета. Он был уверен в силах Серен и в том, что она знает, что делает.       Он по-прежнему доверял ей, как самому себе.              Что-то темное поднимается внутри, что-то странное. Арык определенно чувствовал это раньше, только не может вспомнить когда. Абсолютно все мысли вылетают из головы, стоит ему увидеть Ямача, в которого целятся десятки бойцов.       Арык вспоминает, как глупо они разошлись, как не хватило ему того последнего поцелуя. Как Чукур и Дженгиз раз за разом мешались под ногами. Как воздух вокруг сгустился, накалился добела, стоило Ямачу заявиться на пороге кафе еще в первый раз, и как Арыка прошибло током от первого особенного прикосновения — тогда, в холдинге.       Он никогда не боялся никого разбудить, но Ямача боится.       Он никогда не чувствовал чужую боль, но боль Ямача чувствует.       Он никогда никого не любил, но Ямача любит.       Арык хочет ему об этом сказать, даже если Ямач не поверит.       И Арык не позволит его отнять. Ни за что.       Арык переводит взгляд на Дженгиза. Тот ухмыляется ему в лицо, абсолютно уверенный в своей победе. Думает, что все еще контролирует Арыка, несмотря на то, что тот дважды от него отказался. Все еще не понял: ему нахуй не сдался его шанс.       Арык расплывается в ответной ухмылке.       Это так забавно. Когда-то давно, когда подростковая импульсивность и максимализм еще не успели сойти на нет, он тренировался до сбитых в кровь костяшек, до вырывающегося из груди беспомощного воя. Он хотел быть полезным — лишь бы Дженгиз дал ему шанс.       Но сейчас он не хочет об этом вспоминать. Ненависть струится в нем, и все то же чувство, мрачное и темное, сгущается в груди. Арык не может его сдерживать.       Он не Ямач.       Он не будет сожалеть ни капли.       Арык наслаждается замешательством Дженгиза, его растерянностью. Хочет спросить, почему он убил отца Серен, но передумывает. Теперь это не важно. Теперь все не важно.       Арык переводит взгляд на Ямача, видит, как по его лицу пробегает странная тень…       Арык говорит:       — Дженгиз Эрденет. Ты не посмеешь.       Выстрел. Следом — еще десятки.       Арык закрывает глаза, и эхо рикошетит по стенкам черепа.