Большой взрыв

      От стрельбы у Ямача закладывает уши. Проходит несколько секунд, прежде чем он понимает, что все затихло. Медленно, не делая резких движений, он поднимает голову и не сдерживает рваного выдоха.       Прямо перед ним, на расстоянии каких-то пяти метров, лежит Дженгиз. Его глаза открыты и бездумно смотрят вверх, во лбу — дыра, из которой медленно стекает кровь. От прежней уверенности на его лице не остается и следа.       Осознание приходит далеко не сразу и не быстро. Ямач нервно озирается по сторонам, его мышцы по-прежнему напряжены, так, словно их стянуло спазмом, а сам Ямач готов в случае чего следовать простому, давно изученному принципу: «Бей или беги». Но это все чувства и лирика, головой Ямач все понимает. Бойцы, буквально несколько секунд назад стоявшие за спиной Дженгиза, теперь лежат, распластавшись по земле. Из-за черных балаклав, скрывающих их лица, крови не видно, но это не важно: Ямач никогда не находил увлекательным разглядывание размозженных черепов. Он предпочитает оценивать обстановку вокруг, и уж никак не отработанный материал. Возможно, выражение не из гуманных — когда-то давно Ямач прикусил бы себе за такое язык, — но как нельзя лучше отражает суть.       Потому что, когда со всех сторон раздается топот ног и на дорогу выходят вооруженные люди, Ямач не дергается как припадочный, а медленно поднимается, отряхивая колени и ладони.       Он догадывается, кому они принадлежат.       «Тени» выходят осторожно, все еще наводя оружие на мертвых бойцов Дженгиза. В отличие от последних, они не экипированы и выглядят необычно. Крепкие парни, с внушительными бородами, серьгами в ушах; кто-то — с длинными, собранными в хвост или заплетенными в косички волосами, что, в общем-то, не умаляет общей суровости.       Люди Арыка.       От шока Ямач соображает слишком медленно, ему срочно нужно собраться… Он набирает побольше воздуха в легкие. Собственное сердцебиение отдается шумом в ушах. Распахнув глаза, Ямач переводит взгляд на Арыка, стоящего в отдалении, и больше отвести не может.       Арык сжимает пистолет, по-прежнему держа палец у спускового крючка. Его взгляд абсолютно ничего не выражает.       Ямач хочет сказать хоть что-нибудь, хочет окликнуть Арыка, подбежать к нему, но слова застревают в горле. Мозг Ямача отказывается принимать произошедшее. Это ведь невозможно. Он не может переживать это снова. Да, на этот раз стрелял не он, но ведь Арык… Он…       Рука Арыка, держащая пистолет, кажется, ничуть не дрожит. Он не подбегает к Дженгизу, не пытается остановить кровь, ничего не кричит.       Арык выстрелил не в сердце, а в голову.       Ямач неверяще вглядывается в его лицо, пытаясь найти там хоть одну эмоцию, но напрасно. Арык словно ничего не ощущает. Небо чуть проясняется, сквозь стволы деревьев вдалеке пробивается свет…       — Браво, братец. Не ожидал.       Земля вокруг Чагатая усеяна трупами, но в его глазах плещется странное, озорное веселье.       — Я не думал, что ты поможешь старшему брату.       Ямач хмурится.       Поможешь?       Арык разворачивается к Чагатаю и невозмутимо приподнимает бровь. И все же Ямач замечает, как что-то в Арыке неуловимо меняется… Но собственное сердце стучит так громко, что сконцентрироваться на чем-то другом выходит с трудом.       — Ты понял, — улыбается Чагатай.       Вывести Арыка на разговор, однако, не получается. До Ямача тем временем начинает доходить: он повнимательнее приглядывается к Чагатаю, вспоминает, как тот себя вел… Как зачем-то вскинул руку, давая знак одному из стоящих рядом с ним бойцов.       — И ты думаешь, что Чагатай на такое осмелится? При живом Дженгизе?       Серен пожимает плечами.       — Может, и не осмелится. Но дядя… то есть, я не думаю, что он сильно огорчится смерти Огедая.       В голову забредает отвратительная, до ужаса логичная мысль. Чагатай хотел убрать всех, кто ему мешал. Он руководил делами Дженгиза долгие годы, его боялись не меньше — а если вспомнить подорванный корабль, то, возможно, даже больше. Дженгиз давно отдалился от дел, и лишь Чукур заставил его вернуться на пьедестал.       Горящие фабрики, склады, разворованные банки… Могло ли случиться так, что Чагатай решил прибрать бизнес к рукам? Или он планировал избавиться от отца и брата и раньше?       Если последнее — правда, то действия Чагатая кажутся даже более выверенными. Именно он натравил Чукур на Дженгиза, убив Селима, именно он попытался прикончить Огедая. И исчез. Теперь очевидно: не потому что боялся Дженгиза. Потому, что наблюдал за хаосом, причиной которому стал. Дженгиз терял деньги и силы, от безвыходности даже попросил помощи у Кулкана. Чагатай вернулся тогда, когда Дженгизу больше всего нужна была поддержка.       И решил ударить в спину.       Расправиться с Чукуром, неугодными отцом и братом одним махом… Ямач бы никогда не раскусил Чагатая. Это за гранью понимания и принятия, это слишком — но не для Чагатая. В свое время Ямач успел прочувствовать его кровожадность и циничность на собственной шкуре.       Он слышит холодный, равнодушный голос Чагатая:       — Ты был неподалеку вечером, мне доложили. Почему?       В ответ — тишина. Ямач старается не упустить ни одной важной детали во внешнем виде Арыка. Прямая осанка, ровный взгляд, устремленный на Чагатая… Словом, ничего необычного. Только вот подошва ботинок вся измазана в грязи — так, словно Арык обошел весь лес, прежде чем нашел эту просеку.       Сердце вдруг гулко ударяется о ребра, стоит Ямачу лишь представить, как он безуспешно звал его… Ямач сразу вспоминает один из недавних кошмаров. В нем Арык тоже выкрикивал его имя, так громко и отчаянно, что Ямачу было не по себе даже после пробуждения. Только выводов он никаких не сделал. Чукур был важнее, месть была важнее… Ямач совершил ошибку и поплатился за нее.       Вдруг его всего обдает жаром. Чукур. Яма. Неужели Дженгиз действительно ее уничтожил, как месяцами ранее Ямач уничтожил его фабрики? А семья Ямача…       Он стискивает кулаки.       Нет.       Нет, они не могут погибнуть. Там Салих, он о них позаботится. Там… Серен.       Ямач распахивает глаза. Внутри, осторожно раскрывая лепестки, расцветает надежда. Если Арык здесь, то Серен — в Чукуре. Получается, с ней могут быть и остальные люди Арыка. Он ведь не мог спасти Ямача, не спася его семью? Он ведь знает, как много она для Ямача значит?..       Впрочем, он не позволяет надежде окрылить себя. Потому что Чагатай все еще жив и глумливо усмехается. Потому что Арык стоит напротив него и все так же молчит. Потому что с Арыком что-то — или все — не так, но Ямач не может преодолеть странное оцепенение и подойти ближе.       Тишина скоро развеивается: Арык все-таки говорит, хоть не отвечает на вопрос Чагатая. Задает свой, причем делает это так, что Ямач невольно сглатывает. Голос Арыка чуть хриплый, слишком тихий:       — Ты знал, но не сказал. Почему?       — Знал о чем? — щурится Чагатай.       — О том, что сделал Дженгиз Эрденет с собственным братом.       Ямач замирает. Значит, он не ослышался и не сошел с ума, а Арык не просто так обронил фразу о «на моем месте». Брат Дженгиза… Ямач напрягает память, и перед глазами предстает картинка больше чем полугодичной давности: Ямач, Селим и Джумали полулежат на покрытом ровным газоном футбольном поле, а перед ними, держа маркер в руке, важно расхаживает светящийся от энтузиазма Эмир. Слева от него высится огромная магнитная доска, на которой ровным крупным почерком написаны имена. Дженгиз, Чагатай, Огедай, Арык, Кулкан… Чуть позже Эмир допишет еще одно имя.       Ахмед Эрденет, младший брат Дженгиза. По совместительству — отец Серен.       Ямача словно ошпаривает кипятком.       Серен ведь так долго искала убийцу своего отца… А когда нашла, то предпочла молчать. Неужели поэтому? Неужели Дженгиз причастен к смерти родного брата? Ямач прокручивает в голове все события, связанные с Серен, все их разговоры, особенно после того, как ей открылась правда. Мог ли Дженгиз быть убийцей собственного брата? Но зачем? Дженгиз ведь всегда искал во всем выгоду…       — Деньги.       Чагатай непринужденно пожимает плечами.       — Огромные деньги, братец. Ты знаешь, какая прибыль идет через наши порты каждый месяц? Сколько тонн товара мы перевозим? Ты ведь управлял делами отца — хоть и недолго. — Глаза Чагатая насмешливо сверкают. — Впрочем, судя по тому, что ты так и не удосужился разобраться с застрявшим в Черном море золотом, тебя этот вопрос интересовал не слишком сильно. А зря. Отец годами добивался успеха, зубами выгрызал себе путь на вершину пищевой цепи. Тебе не понять, да и мне, в общем-то, тоже… Он делал все, чтобы его бизнес процветал. Он мог договориться с самим Иблисом, да что там — с членами Великого Национального собрания!       Чагатай поворачивается туда, где вот уже несколько минут неподвижно лежит Дженгиз, и смотрит на него с мерзким даже для Ямача равнодушием. Так смотрят на годовой отчет, который не раскрывает особых убытков, но и не сообщает о прибыли; на чужого ребенка, кричащего во все горло и носящегося по улице, путаясь под ногами прохожих. Но никак не на мертвого отца.       Чагатай говорит:       — Но он не смог договориться с собственным братом. Честность — это хорошо, однако в меру. Дядя привык играть по правилам. Если бизнес — то в рамках закона, если соперничество с братом — то никакой охраны, ведь это же брат. В чем-то он был похож на Огедая…       — Ты поэтому захотел его убить?       В голосе Арыка — то ли простая ирония, то ли настоящая язвительность. Он прожигает спину Чагатая ничего не выражающим взглядом, а по спине Ямача почему-то пробегает холодок.       Чагатай усмехается, глядя куда-то в пустоту:       — Из-за патологической чистоплотности Огедая я потратил столько нервов… Конечно, я удивился, когда отец оказался недоволен. Но потом я понял. Отец злился, потому что я не довел дело до конца. Выживший Огедай наделал больше шуму грандиозным возвращением в медийное пространство, чем внезапной смертью.       Чагатай разворачивается к не проронившему ни слова Арыку и покачивает головой:       — Неужели не веришь, братец? Неубедительно говорю?       — Не понимаю, зачем тогда Огедай был нужен ему все это время.       — А почему бы нет? Пока он не заикался о прекращении поставок товара, то был полезным. Занимался холдингом, давал интервью, очаровывал своей святостью. Но, как и дядя, он слишком заботился о репутации. Хотя кто знает… Может, у отца развился комплекс или обнаружилось чувство вины?..       Чагатай вдруг заходится смехом. Ямач так и стоит, разинув рот, пока он тянется в карман и достает оттуда аккуратно сложенный платочек. Прикладывает его к лицу, видимо, вытирая выступившие от смеха слезы, затем кладет обратно… Арык на этот его выпад никак не реагирует. Он вообще ни на что не реагирует: стоит все так же, с пистолетом в руке, и молча ждет, пока Чагатай успокоится. И Ямач не выдерживает. Чувствуя, что от продолжительного нахождения в одной позе ноги медленно деревенеют, делает скромный шаг вперед.       Но второй сделать не успевает. Чагатай оборачивается и смеряет его каким-то подозрительным взглядом.       — Ямач-бей.       На Ямача этот голос действует удивительным образом. Он останавливается.       — Вам сегодня несказанно повезло… Прямо как в прошлый раз. Одним прекрасным осенним вечером я порывался забрать вас в особняк, но случилось нечто странное… Вы не помните?       — Не обессудьте, Чагатай-бей. Однако, похоже, сегодня у меня повидать вашего отца не получится. Может, в другой раз?..        Взгляд Чагатая уничтожительный, и если бы он мог, то оставил бы от Ямача один лишь пепел. Но он не может. Исключительно вежливо улыбается и кивает:       — Конечно, Ямач-бей. Не переживайте, мы с вами еще увидимся.       Чагатай словно ядовитый змей: все нашептывает, вводит в заблуждение, а затем вмиг набрасывается и впрыскивает яд. Ямач пытается найти в его глазах хотя бы намек на подсказку, но тщетно.       — Ты хотел убить Дженгиза Эрденета сам, — вдруг прерывает тишину Арык, слишком резко меняя тему. Словно не желая, чтобы Чагатай ее хоть как-нибудь затрагивал. — И попытался бы снова прикончить Огедая.       Чагатай впивается в Арыка колючим, пронзительным взглядом. Он будто бы что-то анализирует, просчитывает… Но спустя несколько секунд все же пожимает плечами:       — Не исключено. Они оба не справлялись. С Чукуром, — сверкает глазами в сторону Ямача он, — нужно было поскорее заканчивать. Отец предложил мне вернуться в Стамбул на прежних правах в обмен на помощь. И я принял ее. Если бы он не прибрал к рукам дела, а продолжал перерезать ленточки у сиротских приютов, я бы его не тронул. Но из-за него я понес слишком много убытков.       — Тогда я тоже был твоей целью, братец. Пока не порвал все связи с Дженгизом Эрденетом, — хмыкает Арык.       Чагатай ничего не отвечает. Но взгляд его говорит обо всем и так. Ямачу не по себе от этого взгляда. Холодный, проницательный… Как и весь Чагатай. Он хотел править империей Эрденетов лично, хотел устранить все помехи — и у него почти получилось. Только вот…       — …ты не ожидал, что я здесь появлюсь, — делает вывод Арык.       — Что правда, то правда, — соглашается Чагатай. — Прийти и сделать грязную работу за моих людей… Уму непостижимо. Но зачем?       Арык молчит.       На душе у Ямача становится так тяжело и больно, что хочется выть. Он ведь спрашивал у Арыка, что он для него значит, но тот не ответил. Не успел или не захотел — не важно. Теперь все это не важно. Труп Дженгиза лежит на земле, делясь с ней последним теплом, и Ямач все никак не может отойти от услышанного и увиденного.       К нему возвращается прежняя дрожь. Он вспоминает, как Арык наставил пистолет, как бешено вращались коллапсары в темных радужках его глаз, как ничем не сдерживаемая ярость выплеснулась, как град выстрелов заставил Ямача припасть к земле.       Арык застрелил Дженгиза.       Не приказал сделать это своим людям — выстрелил сам.       Посмотри, я не боюсь тебя.       Посмотри, я ненавижу тебя.       Ты меня породил — и я тебя убью.       Тошнота подступает к горлу, и Ямач прикрывает глаза.       В себя он приходит лишь благодаря странному щелчку. Но из подавленности его тут же бросает в прежнюю панику: Арык наставляет пистолет уже на Чагатая, расслабленно держащего руки в карманах.       Арык говорит:       — Ты ведь знаешь, что сейчас будет.       Чагатай, впрочем, даже ни разу не моргает: стоит, не прерывая зрительный контакт, разве что в глазах тенью пробегает что-то неуловимое, эфемерное и тут же исчезает в кроличьей норе. Страх?       Ямачу душно, Ямачу жарко, Ямачу невозможно. Он не хочет верить в то, что видит. Неужели Арык и вправду?.. С губ срывается тихое, пораженное: «Нет…»       А Чагатай смеется. Пистолет, нацеленный на него Арыком, находится на расстоянии вытянутой руки от его груди, но он словно не замечает. Он говорит спокойно, размеренно, так, словно начинает очередную затяжную лекцию о творчестве Айвазовского, демонстрируя коллекцию картин в особняке:       — Я не думал, что когда-нибудь в этом признаюсь, но… Потрясающе. — И выдержав паузу, как настоящий театрал, объясняет: — Ты выстрелил в голову.       Ямач непонимающе на него уставляется, а Арык неожиданно понимающе усмехается. И в этом смешке столько неправильного, поломанного, искалеченного, что Ямачу становится жутко.       — Выстрелил бы в сердце, но не уверен, что оно было, — цедит Арык.       Чагатай протягивает:       — Тогда?..       Он переводит взгляд на пистолет. Арык медленно поднимает его выше, так, чтобы тот оказался на уровне лба Чагатая, и во горле у Ямача образуется ком, который он поспешно сглатывает. Чем больше проходит времени, тем сильнее Ямачу хочется крикнуть, хочется взреветь зверем и кинуться вперед. Он не понимает, что с ним. Чагатай — его кровный враг, убийца его брата… Он уничтожил столько чукурских, что давно заслужил самую жестокую смерть.       Но не руками Арыка.       Ни за что.       Ямач, наконец, срывается с места. Он хочет остановить Арыка, сказать хоть что-нибудь, попытаться убелить, как вдруг Чагатай снова — намеренно или нет — прерывает его, окликнув. Ямач вынужденно замедляется, не дойдя до Арыка лишь несколько метров.       — Я не люблю, когда счет выравнивается, — пространно заявляет Чагатай. — Надеюсь, вы поймете меня, Ямач-бей. Я предпочитаю просчитывать любую вероятность.       Но, прежде чем Ямач успевает переспросить, теряет к нему всякий интерес.       Арык крепче сжимает пистолет. Ямач не уверен в том, что именно он видит в его взгляде, но ясно одно: он не сулит ничего хорошего. Пытаться достучаться до Арыка, когда он в таком состоянии, — все равно что говорить со стеной. Внезапно Чагатай щурится:       — И все-таки ты удивил меня. Если бы не ты, я бы наслаждался смертью твоего Ямача, как величайшим представлением.       Ямача всего обдает морозным холодом.       «Твоего?»       Глаза Арыка гневно вспыхивают. Желваки ходят ходуном, а кисть, держащая пистолет, заметно напрягается. В голове Ямача — ворох из разношерстных эмоций, а Чагатай тем временем самозабвенно ухмыляется.       Арык стискивает зубы:       — Заткнись.       На лице Чагатая торжествует мыслимое и немыслимое превосходство, он весь им светится, как будто обработан тритием.       Он говорит:       — Неужели ты думал, что я настолько идиот?       Говорит:       — Вас ничего не связывало, ты ненавидел его, как изголодавшиеся по крови и запаху смерти цепной пес.       Говорит:       — Как тебя вообще угораздило?..       И резко замолкает.       Гремит выстрел — такой, что закладывает уши. Ямач рефлекторно выставляет руки перед собой и поэтому не видит, как Чагатай замертво падает на землю. Он наблюдает за ним уже постфактум: по его лбу точно так же, как по лбу Дженгиза, стекает струя крови. Чагатай совершенно спокоен, как и при жизни. Словно обыграл даже смерть. Словно так все и планировал: погибнуть от руки младшего брата.       Нет. Такое предусмотреть не мог даже он.       Ямач зажимает уши, и причина шума в них — не громкость выстрела, а собственная вечно кровоточащая рана. Он просто не может по-другому: если смотрит, то видит умирающего отца и свою руку, зажимающую его умирающее сердце; если слушает, то слышит его последние слова.       Но затем наступает оглушительная тишина.       Наступает ничего — и Ямач, отняв ладони от ушей, чувствует, как собственная кровь, перемешанная с плазмой, течет по вольфрамовым сосудам.       Осознание смерти кровного врага подобно гребню нахлынувшей на песчаное побережье волны.       Ямач, кажется, пошатывается, но все так смазано и нечетко, что он ни в чем не уверен. Он смотрит на мертвого Чагатая, обезображенного смертельным ранением, и все вокруг рушится, крушится, тонет. Ямач тонет сам, даже почти касается дна спиной. Почти захлебывается в водах. Смятение, вина, сожаление, не собственная, но такая же яркая боль — все они поочередно вонзаются в рассудок раскаленными иглами.       Арык убил собственного отца и брата.       Арык сделал это, потому что они хотели убить Ямача.       Арык сделал это из-за Ямача…       Но в последнюю секунду выныривает.       Арык неожиданно притягивает его к себе — сам, первый, так отчаянно, словно Ямач — единственное, что ему нужно. И все вдруг становится таким жалким, неважным, простым и понятным, что Ямач, наконец, выплывает на берег.       Он давится чувствами, как соленой морской водой.       Он порывисто, остервенело обнимает Арыка в ответ, глядя вдаль, на посветлевший горизонт, заполоненный отбрасывающими корявые тени деревьями. Ямач не контролирует силу, с которой стискивает Арыка в объятьях, ведь чувствует, как собственные кости точно так же чуть ли не трескаются от чужой мертвой хватки. Ямач открывает рот, но так и не находит что сказать, а поэтому бездумно, запрокидывает голову. Сквозь сизые облака, гонимые каким-то жутким ветром, пробивается светло-синее небо. Верхушки темных сосен все колышутся, но здесь, внизу, ветра нет, как и — почему-то — холода. Эфемерная боль впивается в затылок, такая же эфемерная, невидимая кровь стекает по телам Ямача и Арыка и падает на сырую землю, исполосованную корнями…       Ничего больше нет — кроме близости Арыка, кроме тепла его тела и сильной хватки рук. Нет страха, заживо сдирающего кожу, нет ненависти и отчаяния загнанного в угол зверя. Есть лишь пустота. Эргосфера или же горизонт событий — не важно. Пустота шепчет: «Все прошло».       Шепчет: «Все хорошо».       Точнее, шепчет Арык.       Он никогда не говорил Ямачу ничего подобного, но сейчас говорит. И его рука до невозможности мягко поглаживает Ямача по позвоночнику, так, что хочется выть волком от бессилия. Пустота неторопливо обволакивает, забирает к себе, и Ямач знает: там его никто не тронет. Никто не найдет.       Он проводит ладонью по своему лицу прежде, чем осознает, что по его щекам катятся горячие слезы.       Он прижимается к Арыку сильнее, чтобы почувствовать знакомый запах леса перед грозой. Ямач чуть ли не утыкается носом ему в шею, но успокоиться получается далеко не сразу. Все эмоции выплескиваются разом: боль за семью, которую Ямач подвел, за мертвых чукурских, за слабость собственной психики, над которой так умело поиздевались Дженгиз и Чагатай. За Арыка, который их…       Ямач стискивает челюсти.       Шок постепенно спадает. Наличие всепожирающей ямы, заполненной трупами молодых ребят, в нескольких десятках метров за спиной, постепенно перестает быть таким важным. В груди больше не выжженное войной пепелище, иридиевый стержень собирается по крупицам, восстанавливая прежнюю форму, а видения из прошлого нехотя отступают.       Все, кроме одного. Это, в сущности, не видение… Так, один из снов. Не кошмаров — те почему-то всегда имели свойство опасаться присутствия Арыка. Просто сон.       Ямач все бежал и бежал, но ему не было страшно. Он просто кого-то искал. Знал, что если найдет, то спасется. Время от времени поглядывал на небо, но, чтобы найти, обозримой вселенной было недостаточно.       Теперь сомнений не остается.       Нашел.       Ямач рвано выдыхает. Он нашел Арыка. И Арык его — тоже.       Он не берется утверждать, сколько они так стоят, прежде чем беснующиеся эмоции начинают успокаиваться. Ямач считает не секунды, а пульс. То ли свой, то ли Арыка… Какая разница?       Отголоски направленной на других, не на Ямача, ярости во взгляде Арыка перемежаются с чем-то теплым, спокойным, отдаленно напоминающим взгляд Арыка во время их более ранних встреч. Когда Чукур не был таким камнем преткновения. Когда еще была надежда решить все малой кровью. Тогда Арык смотрел так же: на ферме, затем во время их ужина в Галатской башне… Ямач не понимал, но сейчас понимает. Просто не может выразить словами.       Разве что… он, наконец, находит странность, что не давала ему покоя все это время. В глазах Арыка почему-то не сияют звездные скопления. Не сталкиваются друг с другом небесные тела, не вспыхивают сверхновые, не посылают космические сигналы пульсары… В глазах Арыка тише, чем обычно, и Ямач на мгновение хмурится.       Но наваждение быстро спадает, и в следующее мгновение Арык выглядит как обычно.       От него веет силой и диким упрямством, чем-то близким и непреодолимо тянущим к себе. К Ямачу медленно возвращаются собственные силы: несмотря на жажду и голод, на мышечную слабость и пережитый стресс. Потому что впереди их ждет самое сложное. Потому что семья Ямача — мама, братья, племянники — могут быть в опасности. Потому что Дженгиз обещал сжечь Чукур…       Но Арык, кажется, знает все и так. Ничего не говоря, он поднимает с земли второй пистолет, протягивает его Ямачу — тот берет его и обхватывает поудобнее. Лишь после Арык бросает короткое:       — Пойдем.       Ямачу нет нужды переспрашивать. Ему хватает пары секунд, чтобы собраться с мыслями и, наконец, кивнуть.       Чем быстрее они доберутся до Чукура, тем больше жизней сумеют спасти. Пусть Чукур провалился сквозь землю, но оттуда нужно достать людей. Эта яма, пожирающая их заживо… Если она — и вправду настоящий, подлинный Чукур, то Ямач все равно не имеет права оставить семью. В войне с Эрденетами виноват он сам. Ему нет оправдания.       Он заталкивает подальше, в подкорку мозга, подгрызающее его чувство вины, силой воли заставляет себя не оборачиваться и не смотреть на трупы Дженгиза и Чагатая, не вспоминать потускневший взгляд Арыка. Ямач со всем разберется, но позже. А сейчас он молча следует за Арыком, спрятав пистолет за пояс.

      ***

      Уже по пути в Чукур он ощущает отголоски прежней паники. Слишком правдоподобными были угрозы Дженгиза, слишком отчетливо Ямач представляет, как может выглядеть горящий Чукур… Он разрывается между желанием попросить Арыка поубавить скорость и, наоборот, ехать быстрее.       Своей машиной Ямач воспользоваться не смог: он нашел ее все там же, посреди магистрали, но со спущенными колесами и осыпавшимися стеклами. Поэтому всю дорогу он проводит на пассажирском сиденье, справа от Арыка. Стрелка спидометра преодолевает отметку в сто десять километров в час и достигает легального максимума. От аварии их спасает только время суток. До восхода солнца еще есть время, хоть небо чуть прояснилось, и автобан пуст. Обгонять попросту некого.       Пока они добираются до окраин города, проходит, кажется, целая вечность. За это время Ямач успевает не раз заглянуть в патронник и убедиться, что пистолет заряжен. Арык то ли этого не замечает, то ли просто делает вид, но даже если так, Ямач ему благодарен. Приобретенное за одну ночь обсессивно-компульсивное расстройство — не то, чем стоит гордиться. Сердце стучит так, что Ямач слышит его, отнюдь не горя подобным желанием.       Когда они заезжают в Башакшехир, Ямач просит Арыка разблокировать телефон, лежащий на приборной панели. Свой Ямач так и не нашел: видимо, того уже не было в живых. Первым делом Ямач заходит в ленту новостей. Невольно затаив дыхание, он вчитывается в тревожные новости. К ним прилагаются кадры: какой-то парень трясущейся рукой распахивает окно многоэтажки и выводит камеру наружу. А вдалеке виднеется, отчетливое, несмотря на поздний вечер, задымление. Новость была опубликована еще вчера, в полдесятого вечера, и Ямач ни черта не понимает. Тогда он спрашивает у Арыка — и тот, пару секунд помолчав, отвечает:       — Вечером в Чукур нагрянула полиция, якобы кто-то слышал стрельбу. Примерно через пять минут прогремел взрыв, один из нежилых домов в Чукуре полностью снесло.       — Кто-то проходил мимо?.. — настороженно спрашивает Ямач.       — Не знаю. Сразу после этого началась паника, все разбежались. Я узнал обо всем от Серен, ей позвонил Салих. Когда мы приехали, он встретил нас снаружи. В Чукуре оказались люди Чагатая, началась перестрелка.       Ямач поджимает губы. Значит, Чагатай смог переиграть его, даже будучи мертвым… Хоть бы никто из семьи не пострадал.       Лучше бы никто не пострадал. Правда, изменить хоть что-нибудь Ямач не в силах.       Он медленно поднимает взгляд на Арыка. Тот по-прежнему смотрит вперед — там простирается бетонная дорога, а по ее бокам — невысокие изящные домики, вот-вот готовые смениться высотками. Ямач понятия не имеет, что им руководит, когда он открывает рот. Но вместо вопроса, вертящегося на языке, у него выходит только жалкое «Ты…»       Он не уверен, что именно хочет спросить.       «Ты не остался там, а сразу поехал за мной?»       «Ты долго меня искал?»       Или же…       «Разве в твоих глазах я достоин спасения?»       Ямач решает ничего не говорить. Умолкает, вновь уткнувшись в телефон. Пролистывает итоги дня, курс доллара, и сердце на мгновение замирает, чтобы забиться сильнее прежнего, когда он слышит короткое:       — Поехал за тобой.       В груди тянет, ноет.       Арык медленно опускает пистолет, глядя куда-то в пустоту, пока Дженгиз с дырой во лбу устремляет бездумный взгляд в небо.       Ямач полностью сосредотачивается на чтении новостей. Предчувствие все не умолкает: обычно ночью СМИ соблюдают режим тишины, но здесь…       «Нам не перестают приходить неутешительные новости о чудовищном возгорании в небезызвестном районе Кочова, подкрепленные жуткими кадрами…»       «По словам очевидцев, подобраться к району не представляется возможным, также внутри слышны выстрелы…»       «Связь в районе не работает, вокруг, судя по всему, оцепление из сотрудников сил специального назначения, официальных комментариев мы пока не получили, ждем утра…»       Ямач замирает, видя первые кадры. Опять же, снятые издалека, но оттого не менее устрашающие. Дым, яркие всполохи под ночным небом… Кадрам не более двух часов, и шайтан разберет, что творилось в Чукуре все это время.       Дальше Ямач долистать не успевает: Арык резко тормозит. Ямач откладывает телефон и решает проследить за тем, куда направлен его взгляд. Всего Ямача вмиг будто прошибает током: на расстоянии метров ста от них проезд перекрыт дорожной полицией. А дальше, прямо у горизонта, небо подсмоленное, обезображенное серым цветом. Разглядеть все как следует мешают перекрывающие обзор и граничащие с Чукуром многоэтажки, но Ямач уверен: причиной такого гигантского задымления может быть только гигантский пожар. Легкие стягивает спазмом, будто Ямач уже в Чукуре, отравляет себя гарью и копотью. Не найдя в себе сил долго смотреть вперед, он сиплым голосом выдает:       — Поехали в объезд.       Арык дает задний ход.       Ямач чудом заставляет себя не думать о худшем и подключает свои знания местности. Уже через пятнадцать минут они паркуются у гаражей в окрестностях Дере. Выйдя из кабриолета, Ямач разворачивается и видит, что за ними ехало сразу три внедорожника. Оттуда показываются люди Арыка, те самые, что расправились с бойцами Дженгиза и Чагатая в злополучном лесу. Арык подходит к Ямачу, доставая пистолет из-за пояса.       Ямач говорит:       — Отсюда недалеко до Чукура. Серен не передавала, какая обстановка внутри?       Голос его едва заметно подрагивает, в груди и животе скапливается неприятное ощущение. Сизый дым над Чукуром все не выходит из головы…       — Невозможно дозвониться, — коротко отвечает Арык.       Ямач про себя чертыхается, вспоминая, что похожая информация мелькала в новостях. Значит, глушат сигнал. Он прикрывает глаза — лишь на миг, чтобы разложить по полочкам мысли, упокоиться, пообещать себе, что он сделает все возможное.       И снимает пистолет с предохранителя.       Внутрь Дере они проникают без особых приключений. Ямач знает все окольные пути, несмотря на то, что не часто здесь был. Чукур просочился в его разум, впечатался в нервную систему. Теперь Ямач уже этого не хочет, но вырвать из себя то, что так прочно приросло, — дело не из легких, придется потрудиться. Он вслушивается в каждый звук, всматривается в каждый подозрительно тихий угол, даже несмотря на то, что люди Арыка идут впереди, при необходимости готовые расчистить путь.       Обитаемый Чукур и вправду находится в низменности. Чтобы открылся вид хотя бы на его малую часть, приходится сначала подняться в гору, преодолев улей из гаражей и пристроек. Все здесь невысокое, ветхое, и Ямач вздрагивает, наблюдая за тем, как неотвратимо сереет небо. Ветер по-осеннему лютый, должно быть, помогает разносить дым…       Вдруг Арык останавливается и жестом приказывает остановиться остальным. Ямач видит то же самое, что и он, а поэтому невольно напрягается. Впереди лежат четыре трупа экипированных бойцов — подойдя ближе, Ямач не решается снять с них балаклавы, чтобы узнать хотя бы приблизительное время смерти. Люди Арыка обшаривают карманы трупов и тоже ничего не находят.       Так же были вооружены люди Чагатая…       Ямач ведет головой, отгоняя ненужные мысли.       Они бесшумно, уже куда более осторожно пробираются дальше, видимо, удачно выбрав Дере в качестве входа в Чукур. Здесь и так почти никто не жил: никому не нужный, всеми брошенный квартал, который использовали в качестве склада — неудивительно, что Чагатай решил не сосредотачивать на нем силы. И все же люди Арыка тщательно обследуют каждый угол, не забывая и об угрозе сверху. Все вместе они преодолевают долгий пологий подъем и выходят на пересечение нескольких широких дорог — одинаково уложенных плиткой и столь же одинаково убитых временем и людской безответственностью. Ямач озирается по сторонам, но, убедившись в том, что люди Арыка надежно охраняют периметр, все-таки устремляет взгляд вперед. Заранее зная, что его там ждет.       Отсюда всегда был хорошо виден Чукур. Его серые одноэтажные домики с рыжими треугольниками крыш, постепенно сменяющиеся двух- и трехэтажными полосами приклеенных друг к другу домов покрупнее, кое-где мелькающими многоэтажками и белыми пятнами складов. Его пестрые, пусть и с облупившейся краской, фасады, автомобильные шины, бесхозно развалившиеся на тесных улицах, ржавые дырявые бочки для сжигания мусора.       Но сейчас… это не то, на что обращает внимание Ямач.       Ведь теперь это не предположение, отвратительное в своей реалистичности, и не глупый страх, а реальность. Ямач видит источник дыма за километр, — с ужасом вглядывается в Чукур, в его сердце и связующие артерии. Горит весь северо-запад и, судя по точечным, еле проглядывающимся задымлениям дальше, склады. Кафе, стадион, главная улица — все объято пламенем, лихо разносящимся ветром. Дымовая завеса на предрассветном небе такая плотная, что не разглядеть даже крышу смотровой площадки. В Чукуре всегда было много деревянных построек, поэтому огонь распространяется настолько быстро… Или просто потому, что пожар никто не тушит. Пламя проглатывает одни постройки и принимается за другие, прямо как за обеденным столом.       Свист ветра бьет в уши, пробирает до костей, заставляет мелко дрожать. В груди у Ямача громко ухает, а затем что-то внутри резко срывается и падает. Все, что Ямач когда-либо знал, все, о чем мечтал, рушится, раскалывается на части точно так же, как там, вдалеке, умирает, стеная, Чукур. Глухой, истошный вой застревает где-то на подступах и к собственным легким.       Горит сердце Чукура.       Горит сердце Ямача.       Ему трудно дышать, собственное тело отказывается его слушать. Он знал, что именно здесь увидит, но подготовить себя к такому просто невозможно.       Краем уха он слышит, как Арык раздает команды своим людям: приказывает разделиться и зачистить Дере. Затем он подходит к Ямачу и останавливается напротив.       Говорит:       — Идем.       Но Ямач никак не реагирует. Вместо этого он вспоминает слова Арыка:       «Оно этого не стоит. Они этого не стоят».       Интересно, он рад видеть Чукур таким? Разбитым, поломанным…       Но по Арыку не понять, что он испытывает. Он сосредоточенно смотрит вперед, ища там что-то свое, и держит глок в правой руке. Держит расслабленно, но Ямач давно научился не обманываться: если что-то случится, реакция Арыка будет незамедлительной.       Он рядом, несмотря на все, что их еще недавно разделяло, и его лицо не искажает привычное злорадство. Сердце Ямача сжимается в непонятном трепете. Присутствие Арыка настолько необходимо и естественно, что Ямач не уверен, возможно ли по-другому. Чувства к Арыку проросли насквозь, и, что-то Ямачу подсказывает, никогда не отпустят. Равно как и чувство вины.       Арык здесь, с Ямачем, и выглядит так решительно, будто готов последовать за ним даже в ад. Он уже последовал — ради Ямача отказался от собственной семьи, от отца и старшего брата…       Ямач порывисто выдыхает. Воспоминания об одиночном выстреле и пустых, устремленных в небо глазах Дженгиза вот-вот прорвут оборону, и допускать этого нельзя. Ямач знает: сейчас не время. А потому резко отводит взгляд от Арыка и переводит его на гудящий, трескающийся, воющий Чукур. На воющую яму.       Рыжеватая завеса из огня, переходящая в серый, кажется, только разрастается, а ветер разносит тлеющий, тлевонный пепел, и тот опускается на побитую плитку. На душе так тяжело, так невыносимо, что к горлу подступают слезы. Но Ямач заталкивает их обратно.       Он кивает, обращаясь к Арыку:       — Давай.       И, ничуть не сомневаясь, первый делает шаг вперед.       

      ***

      Они пробираются в Чукур вместе, теперь по-настоящему. Прикрывают друг другу спины, одновременно ныряют в темноту переулков, попеременно оставляют друг на друга тыл, упорно продвигаясь вперед. Уже спустя несколько минут странствий по заброшенным чукурским улицам Ямач вдруг осознает, что даже не смотрит туда, куда направляет оружие Арык. Ямач доверяет ему так же, как самому себе, своим чувствам и реакции. Он просто знает, что так — правильно. Что Арык его прикроет.       Несмотря на жуткий свист ветра, серое небо и тоскливо замершее в груди чувство неотвратимости — правильнее, чем сейчас, Ямачу никогда не было.       Он заметил это еще раньше, когда они впервые сражались плечом к плечу, охотясь за Недимом: Арык действует точно так же, как он сам. Его движения столь же выверенные, четкие, стремительные, в нужный момент он ни секунды не колеблется. Арык, правда, более импульсивен и резок, но даже это кажется Ямачу логичным. Они словно отражения друг друга — неразрывно связанные и слишком поздно друг друга обретшие.       Они оба однажды сбежали и оба встретились, будучи там, откуда так отчаянно уносили ноги. И оба отказались бежать во второй раз.       Ямач не уверен, боится ли Арык хоть чего-либо, но в собственных страхах сомневаться не приходится. Главный страх Ямача повторился сегодня.       Твердый голос отца взрывается там же, вскрывая только затянувшиеся раны:       — Или стреляй, или умри! Я защищу свою семью.       Ямач горько усмехается, оглядывая разруху вокруг.       Если бы Идрис Кочовалы был жив, он бы прикончил Ямача собственноручно.       Они снова натыкаются на трупы, когда пробираются дальше в Чукур. До этих мест не дотянулся пожар, но бойня, очевидно, была. Ямач не знает, что чувствует, разглядывая безымянные тела людей Чагатая. С одной стороны, ему их ни капли не жаль: они пришли в его район, разрушили жизни сотням людей. А с другой — скольким людям навредил сам Ямач? Скольких он на самом деле похоронил в яме, такой же промерзлой, какую приказал вырыть для него и чукурских Чагатай?       Он ведет головой, стремясь отогнать ненужные образы.       Странная мысль успевает пронестись в голове: если чукурских и Серен здесь нет, то кто убил людей Чагатая? Кто положил столько бойцов? Ямач молчаливо оглядывает тела. У большинства — смертельные ранения в голову, причем одиночные. Кем бы ни был загадочный убийца, ему удалось застать людей Чагатая врасплох. А еще — он был достаточно дерзок, чтобы на такое осмелиться. Хочется сказать «мотивирован», но Ямач не берется утверждать.       Он возвращается к Арыку, и они без лишних слов продолжают путь.       До центральной улицы, объятой пламенем, остается всего несколько десятков метров, и впереди высится смотровая башня, которую заволокло дымом. Облегчение вызывает лишь то, что людей, судя по всему, вывели. В районе тихо, если не считать далекого потрескивания огня. Хотя кто знает: планировка чукурских улиц глушит звуки лучше звукоизолированного помещения.       Ямач не видит смысла идти в самое пекло. Он просто ненадолго останавливается посреди перекрестка, служащего началом очередному лабиринту из прижавшихся друг к другу заброшенных домов, — тех, по которым так любили бегать окольными путями чукурские. Огонь вдалеке притягивает своей дикой, первобытной, неразборчивой кровожадностью. У него нет друзей и союзников, он откусит руку, которая его кормит. К горлу подкатывает ком, когда Ямач слышит вдалеке странный грохот. Наверное, обвалилась какая-нибудь балка…       Грохот взорвавшегося корабля заставляет его в ужасе распахнуть глаза и не отрываясь наблюдать за тем, как пламя пожирает палубу, как безучастно отражается в Босфоре полная луна.       Чагатай горделиво усмехается — Ямача от его смешка бросает в дрожь.       — Ямач.       Он медленно разворачивается к Арыку, не успев прийти в себя. Арык испытывает его долгим, внимательным взглядом, слегка наклонив голову. А затем кивает куда-то в сторону:       — Посмотри.       Ямач подходит к нему и поворачивает голову туда, куда он указывает. И чем дольше Ямач смотрит — тем стремительнее мрачнеет. Неподалеку, на мощенной булыжником дороге лежат еще четыре трупа. Ямач переглядывается с Арыком и подбегает к ним.       Возле троих из них валяются пистолеты и стреляные гильзы, но четвертый почему-то без оружия. И балаклавы на нем, в отличие от всех остальных, тоже нет. Ямач хмурится, присев рядом, и всматривается в холодное лицо трупа. Прикасаться и осматривать его не хочется, к тому же Ямач видел в своей жизни достаточно мертвецов, чтобы догадаться, что умер он относительно давно, возможно, поздней ночью.       Ямач поднимает голову, чтобы поймать взгляд Арыка, стоящего рядом, но тот почему-то смотрит куда-то вверх. Ямач поднимается и, проследив за его взглядом, сглатывает. Внимание Арыка привлекла крыша — и Ямач уже догадался почему.       Если не брать в расчет то, что загадочный убийца мог просто прихватить оружие одного из трупов, этот самый труп могли просто… сбросить? Тот лежит спиной вверх, завернув шею вправо, что вполне логично, если он упал с третьего этажа. Ямач оглядывает заброшенный дом, возле которого стоят они с Арыком, и, больше ни о чем не думая, бросается туда. Пролазит в незастекленное окно, чуть было не спотыкается о хлам, сваленный в кучу на первом этаже, устремляется к междуэтажной лестнице…       Уже на подступах к третьему этажу он замечает, что с ним что-то не так. Что-то едва уловимое проносится в сознании и тут же исчезает, упорхнув. Ямач безошибочно находит выход на крышу и хватается за железные прутья следующей и последней лестницы.       На высоте холодно, ветром тянет еще сильнее. Ямач ежится, стоя возле шахты выхода на кровлю, и отходит в сторону, когда оттуда показывается Арык. Они огибают шахту и оказываются на противоположной стороне крыши.       Ямач снова видит трупы, на это раз два. Арык вдруг разворачивается к нему, подходит почти вплотную… Нет, не подходит — бросается. Его свободная от пистолета рука странно дергается, так, будто сначала он хотел отвести Ямача в сторону.       Ямач учащенно моргает.       Один труп — совсем рядом, в нескольких метрах. Полностью экипированный, даже держит пистолет в руке, так прочно, что кисть уже не разжать. Второй — у самого края кровли. Лежит в крови, а рядом — балаклава, но принадлежащая не ему, а тому, кого он столкнул с крыши.       Ямач знает, почему именно так, а не иначе.       Знает, почему иначе просто невозможно.       И знает, почему в груди щемит так, что хочется кричать.       Он не замечает, как смаргивает что-то горячее. Это «что-то» течет по щеке и почему-то соленое на вкус. Ямач срывается с места и бежит к самому краю — туда, где лежит второй труп. Глок, который Ямач отбрасывает в сторону, гулко падает на кровлю, Ямач улавливает этот звук лишь краем уха. В голове шумно, словно он слушает телевизионные помехи. Он больно ударяется коленями о рубероид. Плавно приземлиться просто не получается: ноги Ямача не слушаются, да и ему, в сущности, плевать.       Он подползает к трупу ближе, но рукой дотянуться не успевает. Из груди наружу рвется крик, перемешанный со слезами, а голову словно безжалостно пронизывает раскаленный штырь.       — Я не люблю, когда счет выравнивается, — пространно заявляет Чагатай. — Надеюсь, вы поймете меня, Ямач-бей. Я предпочитаю просчитывать любую вероятность.       — Сукин сын… — шепчет Ямач.       И кричит. Или же смеется — не важно. Важно то, что прямо сейчас он мечтает выплюнуть собственные внутренности. Слезы катятся сами по себе, мешая обзору, но Ямач даже рад — потому что он уже все увидел.       Потому что больше он просто не выдержит.       Потому что на самом краю крыши лежит Джумали, и его белая рубашка вся пропиталась засохшей кровью.       Ямач беспомощно поднимает голову кверху. Ветер хлещет в лицо, принося откуда-то издалека запах чего-то истлевшего, но небо над Ямачем еще не тронутое дымом. Упорно светлеющее, розовеющее небо — Ямача от него воротит. Он рвано выдыхает, отводя взгляд. Почему-то перед глазами пляшут какие-то неясные образы, ореолы, вспышки… Ямач обнимает голову обеими ладонями, стискивая ее со всей силой. Помехи усиливаются, все цвета и звуки блекнут… Это так знакомо и так неизбежно, что сопротивляться бесполезно.       Он чувствует прикосновение к обоим предплечьям. Чьи-то руки — теплые, несмотря на царящий вокруг холод — хватают его за запястья и отнимают их от головы. И чьи-то слова — такие близкие и нужные, но все еще не уловимые сквозь толщу воды — пытаются прорваться к нему, хоть Ямач слишком далеко.       Он натыкается на чью-то руку. Тонкое, изящное запястье и шрамы. Селим? Но он ведь не умер. Почему он здесь?       Неужели яма успела поглотить всех? Неужели Ямач последний?!       Он молча хлопает глазами, пялясь куда-то вверх, но разглядеть что-то из-за наводнившей яму крови невозможно.       Один.       Он останется здесь один.       — Ямач…       Он умрет последний.       — Ямач! Ты меня слышишь?!       Он прикрывает глаза рукой, пытаясь справиться с тошнотой.       — Прости меня…       Чужая ладонь непривычно мягко касается скулы — большой палец проводит по ней, вытирая слезы, а затем Арык притягивает Ямача к себе. Ямач вцепляется в него, обнимает в ответ со всей силой, на которую способен. Но он не уверен, что ее осталось слишком много: в груди все выжжено, словно Ямач сгорел намного быстрее, чем это может выйти у Чукура.       Веки Джумали опущены, руки раскинуты в стороны. Ямач выдыхает, перемещая взгляд на окровавленную рубашку. Против воли в голове выстраивается картина того, что могло произойти…       — Вечером в Чукур нагрянула полиция, якобы кто-то слышал стрельбу.       От боли Ямач стискивает зубы, чуть не кроша их.       Вот Джумали, узнав о приезде полиции, убегает… Вот гремит взрыв. Люди выскакивают на улицу, едва успевая накинуть верхнюю одежду, а в Чукур медленно, незаметно, как невидимая и неосязаемая зараза, проникают люди Чагатая. Джумали скрывается, боясь быть пойманным полицией, но так и не узнав, что она здесь ни при чем. Вот он остается один на один с множеством вооруженных до зубов бойцов Чагатая — и отстреливает их как бешеных псов до самого конца.       Никто из чукурских так и не узнал, где он.       Никто не пришел на помощь.       Начался ли пожар, когда он умер? Ушли ли уже отсюда люди? Или просто не заметили, в панике покидая дома?       И где, в конце концов, Салих?       Ямач не уверен, возможно ли испытывать ненависть к мертвецам, но к Чагатаю он ее испытывает. Неужели он знал, о чем говорил? Ему сообщили о смерти Джумали или он приказал охотиться на него сам?..       Ямач зажмуривает глаза, едва сдерживая беспомощный всхлип. Мир, лишь недавно собранный и неуклюже склеенный, беспощадно раскалывается.       Ямач отстраняется от Арыка и тут же натыкается на его взгляд. Долгий, глубокий, тягучий. Брови Арыка сведены, губы поджаты, а ладонь вновь касается щеки Ямача. Это прикосновение отдает легким покалыванием и дрожью — есть что-то непонятное, непостижимое в этом прикосновении, в этом взгляде. Словно останки разрушенной вселенной мигают последними созвездиями, пытаясь согреть его.       Ямач вспоминает тихое «Прости меня», сорвавшееся с губ Арыка. Но всем виноват лишь Ямач. На его руках кровь почти всех его погибших близких: отца, двух братьев… Именно он завел всех в тупик.       Прежде чем подняться наверх, к себе, Ямач бросает взгляд на пол у комода. Фотография все еще лежит там. Ямач смотрит на оставшиеся, пытаясь вычислить, какой недостает. И вспоминает. Та, что упала во время ссоры с Салихом, была одной из его любимых.       Идрис Кочовалы, Джумали Кочовалы, Кахраман Кочовалы, Селим Кочовалы. И он.       Ямач.       Последний, кто остался.       Он нервно усмехается.       Только вот зачем? Разве для него теперь хоть что-то имеет смысл?       Ямач молча таращится на Арыка. Тот тоже не сводит с него глаз, и на душе становится жутко тоскливо. Сердце словно хочет пробить ребра и вырваться наружу.       Арык вдруг зовет его. Ямач вяло ведет головой.       В глазах Арыка затихшая вселенная переливается мягким светом, что-то теплое и задумчивое бьется волнами о скалы… Его кадык дергается вверх, прежде чем он говорит:       — Я…       Ямач чувствует, что должен услышать что-то важное. Что-то до невозможности необходимое, личное. Что-то, без чего жить дальше просто невозможно. Ямач давно хотел это услышать, только вот…       — Сын моего отца!!!       Он вздрагивает. Они с Арыком синхронно разворачивают головы на звук — и видят Салиха, замершего у шахты выхода на крышу. Лицо того светлеет, он мгновенно преодолевает несчастный десяток метров, разделяющий его с Ямачем.       Салих не видит, чье тело покоится у Арыка за спиной.       — Сын моего отца, вот ты где…       Арык только сейчас отнимает ладонь от щеки Ямача, но Салиха это совсем не интересует. Он бросается к Ямачу, чтобы обнять его, но Ямач поднимается, отстраняясь. Арык поднимается следом и отходит, так, чтобы ничего не перекрывало Салиху обзор. Ямач отводит голову в сторону, снова не находя в себе сил взглянуть на Джумали. Краем глаза он замечает, как пораженно вздыхает Салих.       С крыши хорошо проглядывается улица. Кафе и прилежащие здания все горят вдалеке, а на том самом перекрестке, около которого Арык обнаружил сброшенный с крыши труп, стоят чукурские. Ямач насчитывает десять человек — выходит, ни он, ни Арык не услышали, как они прибежали. Зато чукурские их заметили: должно быть, кто-то проходил мимо и сообщил Салиху…       Они все еще не догадываются, что именно происходит на крыше. Не видят, как оседает на рубероид Салих, как прикрывает рот рукой. Они улыбаются Ямачу — словно рады его видеть.       У него не получается сфокусироваться, чтобы разглядеть лицо хоть кого-нибудь из них. Арык незаметно касается его запястья, осторожно обхватывая. Ямач бы склонил голову ему на плечо…       — Сын моего отца, — шепчет Салих. — Брат Джумали, он…       — Где вы были? — спрашивает Ямач, не глядя в сторону Салиха. Ямач бы удивился тому, каким пустым выдался его голос, если бы мог.       После оглушительной тишины Салих, наконец, сипло выдает:       — Спасали людей. Вывели их отсюда, отстреливались от этих ублюдков. Я впервые молился, чтобы приехала полиция. Никого, Ямач… Нас бросили наедине с этими тварями.       — Вы убили всех?       — Остальные на Серен.       Ямач кивает. Он, наконец, решается взглянуть на Салиха.       По лицу того течет одинокая слеза, и Ямач, стремясь сдержать свои, покачивает головой.       Он вдруг отчетливо слышит последний разговор с Джумали…       — В добрый путь, малыш. Помни, что тебе нельзя умирать.       Ямач улыбается, отстраняясь.       — И тебе, брат.       — Аллах-Аллах, — удивленно вскидывает брови Джумали. — Это почему же?       Ямач щурится:       — Иначе сильно тебя изобью.       И все вмиг тускнеет.       Обращается в серый, точно в дым.

      ***

      Салих и чукурские ведут их с Арыком по безопасному пути, объясняя, что Чукур до сих пор отвоевывают. Ямач не слышит выстрелов, но верит Салиху на слово: не зря же Чагатай приказал буквально выставить вокруг района оцепление. Его люди хотели взять чукурских в котел — и забрать как можно больше жизней. Удалось ли им это, Ямач не спрашивает. Не хочет.       Он ловит себя на мысли, что не хочет практически ничего. Пространство вокруг — словно в тумане, голоса чукурских — тоже. Даже когда они, наконец, встречаются с Серен и людьми Арыка, оставшимися в ее подчинении, Ямач ни разу не приободряется. Арык на минуту оставляет его, вместе с Салихом подойдя к Серен. Они втроем о чем-то говорят, а Ямач смотрит на небо. На нем ошметки розового граничат со светло-синим, и облака быстро несутся куда-то на север…       Ямач вдруг думает, как бы было хорошо, пойди сейчас снег.       Он накроет Чукур с головой. Белые хлопья будут падать на плоские крыши, на неровно положенный булыжник. Они будут растворяться в рыжей стене из огня, пока, в конце концов, не поглотят ее.       Ямач смеется собственным мыслям.       Чукурские, кажется, понимающе отводят взгляды, но он не считает нужным себя одергивать.       Границы нужного и желаемого стерты, Ямач попросту не способен их прощупать.       Когда к горлу вновь подступают слезы, он следит за планирующим над Чукуром пеплом.       Тот черный, как и новая, не похожая ни на что другое пустота у ребер.

      ***

      Две недели спустя

      Огедай прибывает за три минуты до назначенного времени. Личный водитель открывает для него двери, и он важно выходит из внедорожника, со сдержанным любопытством оглядываясь вокруг. Проходит секунда, вторая — а затем он хмыкает себе под нос, как отстраненно догадывается Ямач, вспоминая.       Он уже здесь был, причем снова с Ямачем. Серен сказала им прибыть в эту глушь, чтобы поговорить о планировавшемся на Огедая покушении. Огедай тогда еще долго дулся, не в силах принять то, что ему придется провести одну-две недели вне холдинга.       Теперь он, думается Ямачу, не настолько прихотлив.       СМИ во всю раструбили о смерти Дженгиза и Чагатая, на экранах то и дело мелькали версии о завистниках и злопыхателях, о мафии, которой честные Эрденеты отказали в сотрудничестве. Стоило ли говорить, что подобные версии СМИ подкинул Огедай? Сам или с помощью Сурейи.       Именно она раньше всех врагов Дженгиза поняла, насколько сильно тот увяз в Чукуре. Она подтолкнула Серен к правде, надеясь заполучить ее в качестве союзника. Но, когда Серен ничего не предприняла, решила с помощью Кулкана попробовать с отбившимся от отцовской руки Арыком.       И Ямач не может ее винить: когда-то давно он вырыл могилы в том числе и для ее сыновей. Даже до того, как узнал, какой тварью окажется Кулкан.       Ямач подходит к Огедаю, но на этот раз сил на хотя бы подобие улыбки нет. Ямач ощущает лишь ту самую, новую пустоту, ему попросту не хочется большего.       — Ямач-бей.       Ямач сухо кивает ему.       Их сделка до невозможности проста: Огедай не лезет в Чукур и занимается только холдингом, а Ямач не мешает ему восстанавливать фабрики. Сначала нужно дать Огедаю понять, что он из себя представляет без отца и Чагатая, а также что представляет из себя разъяренный Ямач; затем скрепить все рукопожатием и мирно разойтись. Правда, Ямачу все равно приходится напоминать себе о каждом из пунктов.       Он будто не здесь, а где-то далеко, вне пространства и времени… Он не чувствует абсолютно ничего, и самое отвратительное, что его это не пугает.       Серен подходит к Огедаю и, точно арбитр, начинает объяснять условия сделки. На самом деле это чистая формальность: Огедай и так прекрасно обо всем осведомлен. И все же встречаться без кого-то третьего нигде не принято. Ямач тоже так поступал — еще до окончательного увязания в Чукуре. В конце концов, именно так он познакомился с Вартолу.       Арык тоже здесь. Он молча щелкает фундук, опершись о двери своего кабриолета. Сперва Ямач не понимал, зачем он приехал, но, когда Огедай вдруг заявил об опасности для своей жизни, пазл сложился.       Те, кто долгие годы не мог поднять голову, узнали, что за прошедшие недели никто из Эрденетов не стал претендовать на главенство в теневом бизнесе. А значит — можно было нападать и отхватить свое. Сам Огедай не привык марать руки, ему нужен был кто-то, кто справится со всеми врагами Дженгиза и Чагатая, которых они успели нажить за долгие годы правления. Оторвет головы каждому, кто ее поднял. Арык, знающий практически всех врагов в лицо, подходил на эту роль как нельзя кстати.       Ямач не понимает лишь одного: почему Арык кивает в ответ на предложение Огедая. Почему нехотя, с таким выражением лица, будто самое заветное его желание сейчас — как следует вмазать Огедаю, все же пожимает ему руку.       Но Огедай вдруг, обращаясь уже к Ямачу, говорит:       — У меня к вам всего лишь одна просьба. Кулкан… Оставьте его в живых.       И Ямачу становится не до рукопожатий.       Оставить в живых?       Кулкана?..       Ямач вспоминает все ужимочки Кулкана, его загадочную манеру говорить. Его удивительную проницательность и осведомленность. Вспоминает, как десятки людей в Чукуре умерли из-за того, что Кулкан не помешал Дженгизу и отравил их. Тогда Ямачу хотелось придушить Кулкана собственными руками.       Но он вспоминает и другое. Как горел Чукур, как десятки чукурских погибли, как сотни лишились дома. Никто не поддержит очередную войну, да и Ямач сам не захочет ее начинать. Он ничего не хочет — Огедай не мог этого не заметить. Он знает, что Ямач пожмет руку. И Ямач знает это тоже.       У него нет желания даже попрощаться: он лишь наблюдает за тем, как Огедай направляется к своему внедорожнику, кивнув водителю. Где-то через час Ямач тоже будет на месте…       Последние две недели похожи на сплошной сон, слишком бесцветный и вялый, чтобы зваться кошмаром. Оглядываясь назад, Ямач не может понять, где в этих неделях затерялась жизнь.       Отчаянно стараясь не следить за тем, как Арык садится в кабриолет, а Серен заводит мотоцикл, он вспоминает, как до всего этого докатился. Пустота обнимает его, и он обнимает ее в ответ.