Большой взрыв

      Когда Арык отходит в сторону, пропуская Ямача, тот все же встречается с ним глазами. По лицу Арыка пробегает тень растерянности, его взгляд плавно изучает Ямача, словно что-то в нем отыскивая. Ямач написал Арыку несколько дней назад, когда еще не был до конца уверен в дате. Долго не решался, стирал и начинал заново одно-единственное предложение… Наконец, сообщение, практически идентичное произнесенным только что словам, было отправлено. Ответ пришел почти сразу — и Ямач облегченно выдохнул, прочитав его. На экране высветилось: «Я буду у себя».       Так коротко, так просто — будто они не пережили ничего из того, что упорно мешало Ямачу дышать. Будто Арык знал: рано или поздно Ямач вернется.       Рольставни за ним начинают опускаться, и он проходит в лофт.       Здесь ничего не поменялось с того единственного раза. Панорамные окна, за которыми виднеется вечерний Стамбул, черно-белые картины на стенах, там же — огромные часы. Слева от входа — барный стол, еще левее — покрытый металлом холодильник. В центре — черный диван, журнальный столик и кресла, за которыми возвышаются стеллажи.       И все же по сравнению с утром, когда Ямач здесь проснулся, чувствуется разница. Она — в ленивом, рассеянном свете, исходящем от настольных и настенных светильников. В мрачном Стамбуле с разреженным мерцанием его вывесок. В лофте тусклее, чем дома, и тише. Спокойнее. Эта мысль отдается странным покалыванием в груди.       Из размышлений Ямача вытаскивает шум слева. Он разворачивается и видит, как Арык ставит на стол бутылку рома и стакан — почему-то один. Затем наполняет его где-то на треть и отодвигает от себя. Ямач хмыкает, правда, выходит как-то невесело.       Неужели по нему настолько все заметно? Как бы он ни старался скрывать свое состояние, Арык все равно видит его насквозь. Ямач не удивится, если все эти месяцы он читал его мысли или даже знал, как Ямач поступит, наперед. Конечно, в таком случае неловкости в общении заметно прибавится… Но это хотя бы многое объяснит. Порой Ямач с опаской всматривался в зеркало, пытаясь разглядеть, не написаны ли его намерения у него же на лбу.       Стакан холодный наощупь, но быстро теплеет в руке. Ямач делает первый глоток, и напиток раскрывается приятной горечью во рту.       — Так тебе идет больше.       Когда Ямач догадывается, что речь о его одежде, то запоздало кивает:       — Решил вернуть себе себя.       Прошло три недели с тех пор, как он спрятал все черное в глубь шкафа и позволил себе одеваться как раньше. Оставив управление Чукуром на Салиха, Ямач больше не был обязан соблюдать неписаный дресс-код. Он надел пальто и водолазку только на встречу с Огедаем, пожалев его хрупкую психику. Да и после случая с нецензурной надписью на футболке испытывать себя его уничижительным взглядом не хотелось.       Внезапно Ямач подмечает то, о чем никогда не думал раньше.       Они встретились с Арыком, когда Ямач полностью погряз в Чукуре. С каждой неделей положение последнего лишь ухудшалось, и Ямача утягивало следом. Арык видел Ямача только поломанным — Чукуром ли, Дженгизом, Чагатаем… Так странно. Ямач оказался нужен Арыку, когда был не нужен самому себе.       Он хочет, чтобы Арык увидел его настоящим. Не лидером преступного района, никогда не смыкающим глаз, и не блеклой тенью самого себя, — а тем, кем он был раньше.       Нет, не так. Ямач хочет стать тем, кем он был раньше.       — Арык.       Взгляд Арыка по-прежнему неясный, затянутый темной пеленой. Ямач улавливает лишь тихие, блеклые отблески света у черных как смоль зрачков. Арык словно о чем-то напряженно думает — Ямач бы хотел знать, о чем именно.       Арык винит Ямача за то, что он не пришел раньше?       Арык хотя бы раз сомневался, что Ямач придет в принципе?       Он ставит стакан с отпитым ромом обратно на стол. Говорить все еще трудно, но не признаться он не может. Он здесь, потому что Арык дал понять, что можно. Потому что больше всего Ямач хочет находиться именно здесь. И, в сущности, потому что больше нигде он находиться не хочет.       Преодолев тянущее чувство в груди, он говорит:       — Я больше не вернусь в Чукур.       Брови Арыка запоздало приподнимаются.       — Возможно, когда-нибудь… Но точно не сейчас.       — Почему?       Ямач горько усмехается: он не знает, с какой причины начать.       — Ты же сам говорил, — вспоминает вдруг он. Он постукивает пальцами по стакану — и, поднеся его к губам, делает очередной глоток. Воспоминания почти такие же горькие и терпкие, как алкоголь. В сущности, не очень-то и давние… Осознание того, сколько всего успело произойти и измениться за считанные месяцы, ударяет в голову не хуже рома.       Когда-то они с Арыком точно так же стояли друг напротив друга, правда, в доме Вартолу. Тогда Ямач все еще пытался бороться с безумием, даже не подозревая, насколько были бесполезны все попытки.       В глазах Арыка виднелись остатки жестокости, злорадства, но Ямач уже не ощущал исходящей от него опасности.       Арык почему-то хотел Ямача запереть (Ямач не удосужился спросить, где именно) — лишь бы тот не возвращался в Чукур снова.       — Что это яма, в которую меня осталось закопать, — договаривает Ямач, отставляя стакан.       Ядовитые слова Дженгиза вспыхивают в воспоминаниях:       — Что такое? Ты не рад? Ты ведь никогда не думал, что будешь похоронен заживо?..       Ямач мотает головой, все еще не веря.       Он переводит взгляд на Арыка. Тот на секунду мрачнеет: тень чего-то темного, скрытного, затаившегося было глубоко в бездонных зрачках, проносится там… Впрочем, вскоре все возвращается на круги своя. Арык как ни в чем не бывало поджимает губы и даже задумчиво хмыкает, вперившись глазами в барный стол:       — Говорил. Но не знал, что окажусь настолько прав.       Это так иррационально, так на первый взгляд невозможно, что в любой другой ситуации Ямач бы рассмеялся: Арык, который никогда не жил в Чукуре и не знал, каково это — разве что читал в сводках, составленных людьми Чагатая, — видел, где именно находился Ямач, лучше него самого.       Да, разумеется, Чукур не был абсолютным злом. В нем жило множество обычных людей. Одни оставались, потому что не могли бросить родных, другие — дом, третьи — просто запутались во лжи, которая взращивалась в Чукуре десятилетиями. Но, так или иначе, больше зла, чем Чукур, Ямачу не причинил никто.       А Арык… Арык протянул Ямачу руку. Вырвал собственное сердце, чтобы Ямач выбрался. Теперь пути отступления отрезаны, Чукур позади. Ямач взорвал мосты, чтобы забыть. Он мог бы отправиться куда угодно — но ноги сами принесли его именно сюда.       — И? Зачем ты пришел, Ямач Кочовалы?       Он чуть ли не вздрагивает, когда задумчивый голос Арыка вырывает его из запутанных мыслей. Арык подходит ближе, в его зрачках мерцает что-то подозрительно знакомое. Что-то, чего Ямач давно там не видел. Арык говорит обманчиво тихо, смотрит — непрерывно, цепко, будто считывает мысли с лица.       Ямач покачивает головой. Нет, он не понимает, что это. Но понимает кое-что другое, не менее важное.       Арык всегда выходил из себя, когда Ямач выбирал не его. Дикая, полубезумная ревность или же озлобленное отчаяние — не важно. Арык всего лишь хотел, чтобы Ямач был с ним честен. После стольких раз, когда Ямач уходил, не смея оставить семью и Чукур, Арык, возможно, просто не может осознать его возвращение.       Ямач понимает его. Он сам осознает не до конца, а потому проговорить вслух необходимо.       И он проговаривает. Признается:       — К тебе.       Выходит почти умоляюще. Больше всего Ямач опасается, что Арык его не примет. Что спросит с него — не за эти недели, а за все, что произошло раньше. Спросит, почему он сбегал.       Сначала Арык смотрит на Ямача так, будто просчитывает математическую формулу: его взгляд, по-прежнему непонятный, сосредоточенно блуждает по нему, а кадык дергается… Но затем Арык коротко выдыхает. Тень сомнений, пробежав по его лицу в последний раз, наконец, испаряется. И Арык отвечает — не говоря ни слова из того, что успел надумать себе Ямач. Он ощущает мурашки по всему телу, слыша спасительное:       — Я скучал.       Стоит Арыку мягко, но настойчиво положить ладонь Ямачу на затылок, как сердце того тут же срывается куда-то в диафрагму.       Поцелуй выходит отчаянным, переворачивающим мир вверх дном. Вспыхивает в груди тысячью ночных огней, молний, искрами расцветающих в ночном небе, в то время как опаляющее ощущение ладони Арыка на коже распространяется по нервным окончаниям разветвленной сетью оголенных проводов. Чувства вырываются из обеих клеток: запертой металлической и грудной. Все, что в них копилось, изнывало от тоски, разом полосует Ямача по ребрам, заставляя беспомощно выдохнуть. Ощущая запах одеколона Арыка — запах леса перед грозой, — Ямач на миг забывает, где находится.       Он тоже скучал — так скучал, что, кажется, сходит с ума.       А следом приходит окончательное осознание того, что Арык его не винит. Что Арык его понимает. И это осознание вынуждает Ямача судорожно вздрогнуть, удерживая рвущийся наружу крик. С каждым движением их губ, с каждым их жарким соприкосновением он чувствует, как все вокруг становится совершенно простым и понятным. Арык целует Ямача так, как раньше. Как будто не было ямы в лесу, горящего Чукура и разговора на берегу… Как будто Арык вылечился. И Ямачу вдруг кажется: если Арык его не отпустит, то он вылечится тоже.       Арык обхватывает его лицо обеими руками, Ямач в точности повторяет его движение. Он оглаживает его скулы, а затем, когда дыхание Арыка останавливается у его губ, пальцами правой руки касается татуировки у виска. Ямач прижимается лбом ко лбу Арыка и проводит подушечками пальцев по изображению меча. А ведь раньше он не мог даже коснуться…       Когда они сошлись в схватке в холдинге, Арык выглядел так, будто был рожден для вечной борьбы. Бешенство, сверкающее в поглощающих материю зрачках, резкие, ожесточенные удары, сбивающие с ног… Затем он снова взял меч в руки — на этот раз не для того, чтобы уничтожить Ямача. Арык его спас, спас потому, что Ямач ему нужен. И смотрел так, словно без Ямача ничего, включая мир, в котором он живет, ему не сдалось.       Ямач замирает.       «Он мне не нужен. Да и почему должен-то?» — «Если я говорю, что нужен, значит так и есть».       Его сердце замирает следом — Арык говорит, заглядывая прямо ему в глаза:       — Я уже было разуверился.       Ямач тоже заглядывает Арыку в глаза. Пытается понять, что же изменилось, что заставляет зрачки Арыка странно, так по-особенному поблескивать, отражая тусклый свет, еле спасающий лофт от кромешной темноты.       Если бы Ямач только решился сразу… Если бы признал, насколько правдивым, настоящим было то, что он чувствовал. Стоило им в первый раз заснуть вместе, как кошмары Ямача прекратились. Он открыл глаза посреди ночи не из-за них, а по старой привычке. Наблюдал за тем, как пространство менялось, перестраиваясь под новую реальность, в которой Арык не был врагом, а чувства к нему — безумием.       В ту ночь Ямач впервые находился так близко к Арыку, впервые видел его без маски ожесточенности и иронии… Горизонт событий сомкнулся, утянув Ямача за собой.       Безвозвратно.       Ямач не знает, что им руководит, когда его ладонь ложится Арыку на грудную клетку. Когда пальцы осторожно проходятся сначала по темной ткани майки, а затем — по коже. Ямач делает это неосознанно, находясь в каком-то трансе. Иначе — просто невозможно.       Губы Арыка приоткрываются.       — Ты… — осекается он, опустив взгляд на ладонь Ямача.       Тот тоже притихает.       Арык не договаривает, и Ямач вдруг вспоминает: в один из немногих вечеров, который им удалось провести наедине, Арык был ранен в левое плечо. Ямач пришел к нему, решив, что домашние подождут, и остался на ночь. Тогда они тоже целовались. Тогда они почти зашли дальше.       Все внутри странно затихает. По позвоночному столбу карабкается необычное тепло… Арык молчит. Во тьме его зрачков все плещется то самое «что-то» — такое близкое, интуитивно понятное. Такое нужное, что горло Ямача непроизвольно стискивает спазмом. Он словно заново обнаруживает свою ладонь, лежащую на груди Арыка, и замечает, как напряженно тот разглядывает его в ответ.       Ямач сглатывает, осознавая, что только что сделал.       В тот раз он одернул себя, запретил заходить дальше. Знал: если он сблизится с Арыком, то пути назад не будет. Но Арык и не настаивал, хотя мог бы — и Ямач вряд ли ему отказал бы. Свечение аккреционных дисков его зрачков всегда было сильнее.       В голове что-то щелкает. Ямач невольно приоткрывает рот, замирая в изумлении. До него, в конце концов, доходит: в глазах Арыка снова не тихо. В них, как и прежде, огнем горит схлопнувшаяся и взорвавшаяся вселенная.       Галактики пульсируют, сталкиваются, рождая всплески ионизирующего излучения, звезды, беззвучно ревя, агонизируют. Ямач пытается чаще дышать, но воздух безвозвратно преображается, становясь межзвездным пространством. Его обжигает слепящая плазма — точно такая же бежит по сосудам Ямача. Арык пожирает его взглядом, как черные дыры пожирают пространство при аккреции.       Слишком затянувшаяся тишина беспомощно повисает в воздухе. Ямач старается не обращать внимания на жар, нарастающий там, где его рука соприкасается с грудной клеткой Арыка. Ямач вдруг осознает: если Арык захочет его убить — он не сдвинется с места.       Он позволит ему делать с собой все, что захочет.       И, когда он об этом думает, его всего буквально простреливает огнем. Ямач шумно выдыхает. Он замечает по изменившемуся, потемневшему взгляду Арыка, что он тоже чувствует. Ямач прекрасно помнит этот взгляд еще со времен их первой схватки в холдинге. Когда Арык повалил его, изможденного, уже готового сдаться, на пол, когда подмял под себя…       Арык внезапно накреняет голову. Словно не веря, спрашивает:       — Ты хочешь?..       Выходит у него как-то хрипло.       Ямач почти не выпил, однако перед глазами все подозрительно плывет, двоится. Близость Арыка почти жизненно необходима: если Ямач оторвется хоть на секунду — то пропадет. Бежать некуда, бежать незачем — Ямач лучше умрет, чем снова окажется в дали от Арыка. В конце концов… им больше ничто не мешает.       Разве Ямач не знал, что так и будет?       Разве он не хотел, чтобы это, наконец, произошло?       Он придвигается к Арыку ближе. Почти касаясь его носа своим, кивает, шепча отчего-то слипшимися губами:       — Очень…       Проходит несколько секунд, прежде чем Арык обхватывает его запястье, все еще соприкасающееся с его грудной клеткой, и медленно отводит в сторону. Дыхание Арыка учащается, становится каким-то сбивчивым, порывистым. Ямача бросает в дрожь, когда он слышит над ухом глубокое, бархатистое:       — Иди сюда.       Пальцы Арыка дотрагиваются до подбородка Ямача, заставляя его приподнять голову. Ямач послушно ее приподнимает. Словно под гипнозом, всматривается в полыхающие аккреционные диски глаз напротив. И Арык снова его целует. Но на этот раз по-другому: спокойнее, жарче, глубже… Ямачу остается только промычать что-то неразборчивое ему в губы.       Все плывет, плавится и разгоняется в центрифуге.       Арык подталкивает Ямача дальше, в глубь лофта, помогает миновать барный стол и кресла у дивана. Когда рука Арыка бесцеремонно опускается Ямачу на талию, тело того простреливает возбуждением, раздирающим и невыносимо сладким, как патока. Каждое касание — клеймит. Второй рукой Арык ухватывается за край джинсовки Ямача и шепчет:       — Я говорил, что тебе идет?       Ямач не отвечает. Он просто не в состоянии отвечать. Он лишь помогает Арыку избавиться от джинсовки и принимается уже за его пиджак. Ухватывается за лацканы обеими руками, нетерпеливо стаскивает, оголяя плечи Арыка, и шумно выдыхает, окидывая взглядом татуировку на смуглой коже. В следующую секунду Ямач ощущает, как упирается ногами во что-то позади. Рука Арыка ложится ему на грудь, он чувствует сводящее с ума тепло через ткань футболки. А затем Арык толкает его назад. Ямач приземляется за неприлично широкую кровать, и Арык взбирается на нее следом.       Ямач лихорадочно выдыхает, откинув голову. Арык опирается руками о матрас по обе его стороны. Здесь, за стеллажами, освещение намного скуднее, чем в центре лофта, и блеск в глазах Арыка кажется каким-то полумистическим, особенно хищным. У солнечного сплетения образуется тянущее, густое чувство. Ямачу становится неловко лишь на мгновение, когда его ноги сами с готовностью разъезжаются, подпуская Арыка ближе. Но Арык припадает к его губам в очередном знойном, плавящем рассудок поцелуе, и на все остальное Ямачу становится наплевать. Он оглаживает плечи и спину Арыка, пока руки того, в свою очередь, заползают под футболку Ямача.       Как же давно он этого ждал…       Арык никогда Ямача так не касался — настолько очевидно в своем желании, настолько жадно и собственнически. Ямач приподнимается, помогая ему снять с себя футболку. Арык отбрасывает ее куда-то в сторону, затем, развернувшись обратно, замирает…       И, шайтан раздери, Ямач чуть ли не теряет сознание от того, как Арык смотрит. Как его взгляд пробегается по грудной клетке Ямача, оголенному торсу и замирает у ремня штанов. Татуировки на левом плече и на груди Арыка, под ключицей, подчеркивают рельефность мышц, кажутся такими же опасно притягательными, как он сам.       Арык прижимается к Ямачу, уже будучи полуобнаженным, и у Ямача сносит крышу. Скользнув к Арыку в объятья, он подставляется под его жестковатые ласки. Ладони Арыка заползают под спину, обхватывая, прижимая к себе. Между ними нет ни миллиметра расстояния, и Ямачу остается только вбирать остатки раскаленного воздуха, по ошибке очутившегося среди клубящегося межзвездного пространства. Арык терзает губы Ямача беспорядочными поцелуями… У Ямача стоит так, что он вот-вот потеряет сознание.       Когда Арык от него отстраняется, Ямач почти что разочарованно мычит. Он так давно терпел, что теперь, кажется, не сможет выдержать и минуты. Он привстает на локтях, но Арык настойчиво кладет ладонь ему на грудь, а затем куда-то через него, тяжело дышащего и распаленного, тянется. Развернувшись, Ямач видит, как Арык забирается рукой в выдвижной ящик прикроватной тумбы. Внизу живота становится тяжело и одновременно приторно. Ямач прикрывает глаза, стремясь справиться с дико колотящимся сердцем.       Когда-то давно он заперся с однокурсником в университетском туалете, и на этом опыт Ямача с мужчинами закончился. Если бы об этом узнал кто-то из чукурских или того хуже — отец, от Ямача осталось бы только мокрое место… Он расплывается в неровной улыбке.       Дыхание Арыка, замершего в нескольких сантиметрах от лица Ямача, застигает того врасплох. Черные бездны глаз таинственно поблескивают, когда Арык тихо спрашивает:       — Что такое?       — Ничего…       Он наблюдает за тем, как Арык переводит взгляд на его губы. В ладони Арык сжимает тюбик со смазкой и упаковку с презервативом. Поняв, куда смотрит Ямач, Арык вдруг выдает:       — Надеюсь, срок годности смазки не истек. Я давно сюда никого не приводил.       Внезапно в этом взгляде, наряду с совершенно очевидным желанием, Ямачу мерещится лукавая подначка. Она странно отдается внутри… Сглотнув мешающий говорить ком в горле, Ямач хмыкает, спрашивая:       — Неужели? Насколько давно?       Не то чтобы ему действительно важно знать — ему просто хочется беззлобно уколоть Арыка в отместку. Лишь спустя несколько секунд Ямач понимает, что и его слова, и интонация — все это напоминает развязный флирт.       Но Арык отвечает ему уже иначе. Улыбка соскальзывает с его лица, хоть его взгляд по-прежнему темный и замутненный, как у пьяного. Арык накреняет голову:       — С тех пор как встретил тебя.       И втягивает Ямача в очередное соприкосновение губ. Горячее, жадное, влажное. Такое правильное, что Ямачу безумно хочется простонать прямо Арыку в рот. Близость Арыка настолько нужна, настолько естественна, как и ощущение его руки, расстегивающей ширинку штанов Ямача. В холдинге было так же: резко, немного грубо, кожа к коже.       Тогда вселенная схлопнулась и взорвалась болью, возбуждением. Сейчас боли нет — и Ямач уверен, что Арык не стремится ее ему причинить. Но возбуждение Ямач, определенно, чувствует.       Когда Арык раздевает его полностью, терпеть становится невозможно. Ямач готов умолять Арыка, готов выполнить любую его просьбу. Он сам тянется к его ширинке и одним рваным движением опускает штаны. Арык припадает к его шее, и Ямач не выдерживает: тихо стонет, проводя руками по его ребрам и подаваясь навстречу. А когда видит Арыка целиком без одежды, видит его вставший член — к щекам приливает краска. Арык дышит прерывисто, смотрит совершенно неадекватно… Никто и никогда не поедал Ямача глазами настолько очевидно, бесстыдно и откровенно пошло. Сердце Ямача стучит как ненормальное, пока Арык откручивает колпачок смазки и выдавливает ее себе на ладонь. Пока придвигается к Ямачу и, одной рукой проводя по его шее, а другой…       — Блядь, — не выдерживает Ямач, откидывая голову назад.       Другой Арык начинает его растягивать, и смесь из странных чувств — прохлады лубриканта, легкого жжения у краев кольца мышц и физиологически объяснимого отторжения, перемежающегося с ощущением острого почти что азарта, — настигают Ямача разом.       Арык разводит пальцы в сторону, и Ямач беспомощно открывает рот, замирая так. Это… странно. Его распирает изнутри, и кажется, что больше, чем какие-нибудь три пальца, в него не влезет. И в то же время, несмотря на легкий дискомфорт, Ямачу нравится. Ощущения острые, жгучие. В животе все с новой силой скручивается тугим узлом, когда Ямач представляет, что его ждет впереди.       Он льнет к прикосновению горячей ладони Арыка, зажмурившись. Арык свободной рукой оглаживает его шею, спускается к ключицам, отвлекая. И вроде как работает. Ямач все еще возбужден, воздух все еще раскален до предела… В ушах стучит так, что собственный шепот слышится с трудом.       — Давай, — сглатывает Ямач.       До него доносится жаркое, по-прежнему приглушенное:       — Ты уверен?       Сил хватает лишь на то, чтобы кивнуть.       Ощущение наполненности оставляет его, и Ямач приподнимается на локтях. Замирает, видя, как Арык распаковывает и натягивает презерватив. Ямач не может не смотреть на его возбужденный член… То ли волнение, то ли легкая паника замирают у диафрагмы, но Ямач подавляет их. Арык выдавливает еще больше смазки и проводит рукой, обильно ей сочащейся, по стволу. У Ямача от этого зрелища захватывает дух. Он старается не смотреть Арыку в глаза, потому что в противном случае точно умрет от остановки сердца. Ямач в принципе не может смотреть ни на что — и с трудом удерживает себя от того, чтобы прикрыть лицо рукой.       Когда Арык приставляет головку члена к входу и толкается внутрь, из груди Ямача выбивается шумный выдох.       Ямач матерится себе под нос. Боль острая, пронизывающая, невозможная. Арык толкается еще раз, уже глубже, практически до упора. Ямач сжимает простыни и стискивает зубы. Но все же какая-то сила заставляет его поднять голову и посмотреть. Он видит Арыка, замершего у его раздвинутых ног, видит напряженные мышцы его живота, плеч. Видит, черт побери, его член, вошедший даже не до конца, и свой, стоящий колом. Ямач непроизвольно задумывается, как он выглядит со стороны, каким видит его снизу вверх Арык…       Представляет, как смазка медленно вытекает из него на простыни, и возбуждение взрывается в мозгу совершенно по-новому. Арык смотрит именно туда — где соединяются их тела. Его зрачки настолько расширены, что, кажется, вытесняют радужку. А затем Ямач чувствует ладонь Арыка на внутренней стороне бедра. Арык проводит по нему медленно, задумчиво. У Ямача, кажется, поднимается температура.       Он все-таки ловит взгляд Арыка своим — и задыхается. Сгорает заживо, пока смотрит в черные дыры зрачков, поглощающие материю. Арык произносит сдавленно, так, будто сдерживается из последних сил:       — Иди ко мне.       И притягивает Ямача, спустя несколько мгновений двигаясь. Ямач обнимает Арыка руками и ногами почти что рефлекторно. Изо рта вылетает то ли выдох, то ли хрип — и Арык ловит его своим ртом, не разрывая вязкий поцелуй. Его руки уже привычно блуждают по телу Ямача, эмоции обволакивают того, окутывают огнем. Боли от проникновения пока больше, чем удовольствия, но оно медленно подкрадывается с каждым новым толчком. Ямач все равно подается навстречу. Острота ощущений граничит с каким-то мазохистским, извращенным наслаждением, и то, как член Арыка раз за разом проталкивается, растягивая кольцо мышц сфинктера, распаляет Ямача все больше. Его член трется о живот Арыка, ноя от возбуждения. Ямач сжимает ствол у основания. Предэякулят увлажняет ладонь, Ямач ведет ей по всей длине… Пальцы Арыка накрывают его кисть, заставляя вздрогнуть от неожиданности.       Арык обхватывает член Ямача, неспешно проводит по нему рукой, дотрагивается до головки большим пальцем. Ямач беспомощно смотрит на Арыка снизу вверх. Движения того тоже становятся медленными, но входит он глубже. Ямач замирает, когда ощущает давление головки члена на простату. Это чувство такое резкое и одновременно сладкое, такое жизненно необходимое, что Ямач непроизвольно распахивает глаза еще шире. Оно появилось раньше, но из-за дискомфорта концентрироваться на нем не получалось. Однако теперь… Растерянно проведя рукой по лицу Арыка, Ямач шепчет, практически умоляет:       — Сделай так еще раз. Пожалуйста.       Он внимательно следит за выражением лица Арыка. Тот так близко, его запах настолько сводит с ума, что перед глазами все плывет и скручивается. Ямач сгорает от стыда, но все равно пытается насадиться на член Арыка сам, раздвигая ноги сильнее. А когда Арык подается ему навстречу, делая так, как Ямачу хочется, как ему нужно, — он впервые стонет в полную силу.       После этого, кажется, крышу сносит им обоим. Движения Арыка становятся отрывистыми, размашистыми, поцелуи — настоящим безумием. Их языки сплетаются, Ямач буквально позволяет Арыку творить с ним все что угодно. Его раздирает изнутри, он давится невыносимым наслаждением. В зрачках Арыка плещется настоящее помешательство, опасное, одичалое…       Ямач жалеет, что не видел его раньше.       А затем Арык усаживает Ямач к себе на колени. Кладет ладони Ямачу на таз, помогая ему опуститься. Толкается как будто глубже — или же Ямачу так кажется из-за смены позы. Он ничего не может с собой поделать и снова глухо стонет. Арык обнимает его, прижимает к себе, и Ямач тянется к нему, обнимает в ответ, скользя рукой по спине. Снова чувствует ладонь Арыка на члене… Но неожиданно та ползет вверх, к грудной клетке, и останавливается там. Арык тоже останавливается — и в груди у Ямача ухает, когда он осознает, на что смотрит Арык.       Его ладонь, на которой красуется увенчанный огнем соёмбо, теперь покоится там, где у Ямача выбит по-прежнему агонизирующий знак Чукура.       Арык перекрывает его, намеренно или нет, и Ямачу кажется, что сердце сейчас либо остановится, либо пробьет ребра к чертовой матери. Арык, в принципе, может вырвать его. Ямач ему позволит.       Но Арык не вырывает. Движется медленнее, словно осторожнее, тянется к губам Ямача. Внезапно в этом поцелуе столько чувств… Ровно такая же ответная реакция расцветает и внутри у Ямача. Он задумчиво оглаживает позвоночник Арыка, пока тот коротко целует его в шею. И, как ни странно, Ямач возбуждается еще больше. Зная, что долго он не продержится, он двигается сам. Делает так, как понравилось бы ему самому: слегка смыкает кольцо мышц, медленно, дразняще опускается до упора, постепенно ускоряясь. Арык прикрывает веки, шумно выдыхая.       И, черт возьми, он стонет. Тихо, низко, протяжно. Его пальцы сжимают талию Ямача, прежде чем опуститься на бедра. По телу Ямача пробегают мурашки…       Этого достаточно, чтобы кончить. Когда Арык в очередной раз сжимает ладонь у основания члена Ямача, когда толкается резче, почти что рывком. Внизу живота все сворачивается в тугой ком, а из глаз вот-вот посыплются искры. У Ямача даже поджимаются пальцы ног — он вздергивает голову, хватая воздух ртом. А затем Арык, не разжимая ладонь, поднимает ее выше, чуть надавливая у самой головки… Ямач гортанно стонет, прежде чем оргазм настигает его вспышками ореолов на внутренней стороне век.       Арык кончает где-то через минуту. Он вытаскивает член из Ямача и, стянув презерватив, доводит себя до финала даже прежде, чем Ямач приходит в себя и подумывает ему помочь. Рваный выдох, стон — напряжение, лопнув, взрывается.       В голове у Ямача оформляется пустота. Наконец-то — правильная. Ямач откидывается на подушки, в самый центр кровати, но все-таки усилием воли заставляет себя откатиться в сторону. Оргазм отходит так же, как и приходит — волнами, а в теле скапливается приятная дрожь.       Арык падает на кровать рядом с Ямачем.       

      ***

      В лофте тускло и тихо. Ямач полулежит, опираясь о спинку кровати, и долго смотрит в одну точку — через стеллаж, на мерцающую вывеску за панорамным окном. Она неровно мигает, грозясь погаснуть. В принципе, скоро погаснут почти все вывески… Часы на прикроватной тумбе услужливо подсказывают, что до полночи осталось совсем немного.       Ямача накрывает истома. Дыхание выравнивается, испарина вот-вот исчезнет. По-хорошему, ему стоит принять душ — но у него нет сил. Да и Арык тоже никуда не спешит. Ямач поворачивает голову вправо, переводя на него, точно так же полулежащего, взгляд.       Сердце Ямача против воли замирает. Он не уверен, должен ли секс менять что-то в их отношениях. Обычно меняет, меняет многое, но в их случае… Начав с вражды, они несколько раз спасли друг другу жизни. Они пережили такое, что большинству не снилось в самых страшных кошмарах, но все равно друг к другу тянулись. Что способен изменить секс?..       Ямач не уверен.       Может ли он теперь касаться Арыка, когда ему вздумается?       Может ли обнять его, уткнуться носом в плечо и провести так всю оставшуюся жизнь?       Арык тоже к нему разворачивается. Вопросительно покачивает головой, спрашивая:       — Что?       Ямач сглатывает.       Мерклое освещение играет с тенями на теле Арыка, подчеркивает остроту краев его татуировок. Но во взгляде Арыка, контрастируя с ними, мерцает точно такая же легкая усталость, которую ощущает сам Ямач. Галактики замедляют ход, спокойно движутся по орбитам…       Ямач подвигается к Арыку. Получается неуверенно, неловкость жжет и покалывает ребра. В глазах Арыка мелькает едва различимое удивление, правда, спустя несколько мгновений стихает. И Ямач не может сдержать облегченного вздоха, когда Арык беспрепятственно подпускает его еще ближе, когда поворачивается к нему так, что их лица оказываются в нескольких сантиметрах друг от друга.       Ямач всего лишь хочет проверить…       Он кладет свою руку поверх ладони Арыка, свободно покоящейся на простынях. Обхватывает ее, переплетая их пальцы. Сердце Ямача принимает выстрел на себя. Выбитый на тыльной стороне ладони Арыка знак соёмбо, увенчанный короной из огня, горит так ярко, что даже слепит в полутьме. Ямач перемещает растерянный взгляд на костяшки пальцев Арыка. Когда-то они, как и костяшки Ямача, были сбитые, измазанные в крови их обоих. Ямач подтягивает их руки к себе, а сам кладет голову рядом с плечом Арыка.       Он совершенно точно не ожидает, что Арык положит свободную руку поперек подушек, позволив Ямачу устроить на ней голову. Не ожидает, что Арык приобнимет его, мягко придвинет к себе. Что не расцепит пальцы.       Тишиной между ними можно резать пространство. Ямач осторожно вслушивается в размеренный космический гул, обволакивающий со всех сторон. Ему кажется, будто все это происходит не по-настоящему. Будто он вот-вот проснется… И лишь дыхание Арыка, рассеивающееся на подступах к лицу Ямача, убеждает его в обратном.       Он поудобнее укладывается на плече у Арыка и окончательно расслабляет пальцы, сплетенные с его. Сонливость подбирается постепенно, обнимает затылок. Ямач не противится ей. Он помнит, как тогда, еще в доме Вартолу, тени, смутно напоминавшие силуэты статуэток в форме лошадей, безмятежно гуляли по стенам, а приятная полутьма накрывала комнату. Как они с Арыком наконец оказались наедине. Ямач хочет очутиться в той реальности снова.       Его веки тяжелеют, дыхание расслабляется… Он почти погружается в сон.       Как вдруг слышит:       — Я уезжаю через неделю.       Он не сразу открывает глаза. Лишь спустя несколько секунд, когда осознает, что ему не послышалось. Сердце тут же начинает грохотать как сумасшедшее, паника зарождается где-то у солнечного сплетения и угрожающе ползет вверх. Ямач внимательно вглядывается в лицо Арыка, надеясь найти там хоть намек на подсказку. На привычную иронию, на неудачную шутку…       Ничего.       Арык совершенно серьезен.       Он снова говорит, и каждое его слово глубже вгоняет в череп Ямача ржавый железный штырь.       — В трабзонском порту застряло наше золото. Кое-кто решил, что с приходом Огедая можно ничего не возвращать. Он все равно не отстроит фабрики без этих денег, доломает все к чертовой матери.       Ямач покачивает головой. Нет, он все еще не верит.       Зачем?       Арык ведь терпеть не мог Огедая…       Но внезапно Арык спрашивает:       — Ты поедешь со мной?       Ямач растерянно моргает. Он даже не успевает переварить услышанное: все внутри мгновенно смолкает, снова погружается в вакуум.       А затем он слышит голос, подозрительно похожий на собственный.       — Поеду.       Он звучит так надрывисто, будто одна миллисекунда промедления стоит целой жизни.       Арык испытывает Ямача долгим, тягучим взглядом. Проходит секунда, пять, десять…       И он, наконец, кивает:       — Хорошо.       Ямач сглатывает.       Он не знает, что с ним происходит, — просто бессмертная вселенная расширяется слишком стремительно, звезды бесшумно рождаются и погасают, галактики вспыхивают и проносятся ослепляющим сиянием. Сдерживать себя больше невыносимо, да и преград не остается…       Из груди Ямача вырывается:       — Я люблю тебя.       И это… так просто, естественно, правильно. Правильнее всего, что Ямач когда-либо произносил. Сейчас, пока он не ощущает груза вины, пока Арык выглядит так, как если бы ничего из случившегося три недели назад больше не имело значения — разве что цепочку на грудь он так и не вернул… Сейчас слова вырываются из Ямача с такой легкостью, будто он буднично интересуется, как у Арыка дела.       Ладонь того ложится Ямачу на щеку, а неясный, словно сосредоточенный взгляд блуждает по лицу. Ямач не знает, как описать то, что он видит в глазах Арыка. Жизнь в них делает глубокий вдох и задерживает дыхание, боясь потревожить момент. Даже галактические нити останавливают движение, и лишь квантовое излучение черных дыр издает мерный, спокойный, слышный одному Ямачу рокот.       Арык отвечает:       — И я тебя.       Судорожно выдыхая, Ямач чувствует, как что-то внутри него доламывается с тем, чтобы неизменно восстановиться.       Они тянутся друг к другу одновременно. Целуются осторожно, не торопясь…       Трабзон, Амасья, да хоть граница с Ираном — Ямачу плевать. Если ему снова придется спуститься в тартарары, взяться за оружие — он это сделает. Все равно выбросить из памяти три года, проведенные в Чукуре, не выйдет. Рука Ямача слишком привыкла к ощущению пистолета… Если Арык попросит, Ямач пойдет за ним куда угодно.       Он вдруг представляет небольшой дом где-нибудь в Трабзоне, у забытой местной дороги, пролегающей через лес. Чтобы никто не смог потревожить — хотя бы на время. И этот образ настолько похож на мечту, которых у Ямача давно не было, что в груди все болезненно скручивается в комок.       Перед ним предстает нечеткая, смазанная картина… Иссиня-черное небо высоко пронзают клинки молний, в воздухе гуляет озон, а ночной лес мрачной глыбой застывает где-то на горизонте. Ямачу кажется, что с его легких убрали балласт.       Раньше он тоже думал о доме, но в другом ключе.       В доме Вартолу Ямач провел с Арыком всего лишь две ночи, и, в отличие от дома собственного, обе без кошмаров, без пробуждения в холодном поту. Конечно, дело было не в самом доме, а в Арыке. В его присутствии, которое будто бы убеждало Ямача, что он не один. Арык, несмотря на все противоречия, из которых и зародилась их связь, всегда оставался на стороне Ямача.       Он вспоминает, что почувствовал, оказавшись в лофте. Тишина, спокойствие… Ямач подозревает: так и должен ощущаться дом.       Неспешный, мягкий поцелуй постепенно перерастает в нечто большее. Арык целует Ямача уже с языком, чувственно скользит им по нёбу. Ямач знает, что будет дальше. Арык притянет его к себе — или же оттеснит к спинке кровати, чтобы прижаться следом. Прикоснется так, что все внутри у Ямача снова вспыхнет как по команде, разгорится ионизирующем пламенем. Проведет рукой по ребрам, вызывая мурашки, выбьет из Ямача первый стон.       Возбуждение возьмет свое. Взгляд Арыка потемнеет, нальется чем-то диким, хищным. Взаимное помешательство накалит воздух.       Но пока что ничего из этого не происходит. Пока что дофамин циркулирует по венам Ямача, вновь стимулируя сердце перегонять кровь в турборежиме. Пока что язык Арыка неспешно исследует его рот, и Ямач закрывает глаза. Он чувствует: что-то должно произойти, оно уже вот-вот явит себя… Что-то чрезвычайно важное.       Раскрошенный иридиевый стержень, кажется, собирается заново. Горизонт событий смыкается позади Ямача, невидимая дверь закрывается на ключ. Здесь Ямача никто не найдет. Здесь он не позволит никому его найти.       Ведь… его жизнь — не выстрел в лабиринте. И сам Ямач не тот, кто закопан заживо в яме из трупов. В корнях Чукура смерть, но сизые облака пригонят рассвет даже в самую темную чащу. Ямач помнит. А еще знает наверняка: его существование не имеет ничего общего с Чукуром. Он не обязан защищать его, исполняя последнее желание отца. Воля Ямача свободна, и выбор тоже.       Его сердце отчаянно бьется, но по другой причине, от Чукура не зависящей. Он подставляется под ласки Арыка, медленно сходя с ума. Но в то же время — ощущая себя чрезвычайно правильно.       Руки Арыка недвусмысленно оглаживают его бедра, и он распахивает глаза. Дрожь прокатывается по телу, Ямач тяжело дышит, от возбуждения соображать получается все хуже… Но он совершенно точно чувствует.       Чувствует себя живым.       И это происходит. Отвечая на поцелуй со всей отдачей, на которую Ямач способен, он с готовностью стонет Арыку в губы, обвивая его ноги своими. Вся неловкость, остатки смущения улетучиваются. Остается лишь желание — и Ямач следует его первобытному зову.       От предвкушения все внутри сжимается, схлопывается подобно вселенной.       И, уже позже, взрывается.