how to talk to other humans (and other valuable life skills)

— Я должен выпить залпом? Всё это?  — Не должен, но так говорится в рекомендациях диетолога.  — Хм.  — Скорее принимай свои витамины. Тэхён щурится. Спрашивает:  — Ещё раз, что в нём?  — Руккола. Огурец. Имбирь. Лимон, — Чонгук нюхает остатки шота в блендере. Морщит нос. — Ростки пшеницы. Ты ведь просил ростки пшеницы, да?  — Да. Теперь не знаю зачем, правда, — вздыхает Тэхён, угрюмо глядя на зелёный стакан. Чонгук слегка обижен. Это идеальная смесь, мягкая, достаточно зелёная, в ней даже не заметно стебля или кожуры имбиря. Тэхён вздыхает, кажется, укрепляет свою решимость, выпивая шот. Обида Чонгука немного тает от надутых губ Тэхёна, пока он размышляет, проглотить эту субстанцию или нет. Он наливает кокосовую воду в оставшийся сок, делит на бутылки и убирает в холодильник, чтобы другие посетители спортзала могли их купить.  — С соком идёт легче.  — Да, но концентрат, вероятно, более эффективен. Чем меньше, тем лучше, да? Чонгук пожимает плечами. Он замачивает блендер в раковине, начинает протирать стойку, находя, что это расслабляет. Он не возражает против работы на станции напитков, хоть и предпочитает стойку регистрации: может втиснуть туда больше времени для учёбы, но приобретённый навык смешивания пригодился, когда дело дошло до приготовления детского питания дома, поэтому Чонгук воспринимает это как что-то хорошее. Тэхён делает глубокий вздох. Он салютует, ставя стакан обратно. Стакан ударяется о стойку, и лицо Тэхёна зеленеет.  — О… блять, это ужасно. Отвратительно. Мне кажется, я обжёг себе язык.  — Может быть, тебе стоило выбрать со шпинатом, — говорит Чонгук, чувствуя себя плохо, хочет протянуть руку и как-то помочь. — Острота, видимо, делает его ещё хуже. Хочешь молока? У нас есть только миндальное, не уверен, что оно работает, как обычное молоко.  — Нет, я думаю, что острота помогает. Возможно. Может быть. Чонгук не соглашается, но просто смотрит за страданиями Тэхёна, его горло дрожит, когда он глотает воздух.  — Не пойми меня неправильно, но… Тэхён жестом велит ему продолжать, когда замолкает, поворачивается к Чонгуку и опускает голову, показывая, что он слушает.  — Зачем ты делаешь это? Тренажёрный зал и шоты. Не похоже на тебя. Тэхён поднимает взгляд и выгибает бровь, лицо Чонгука покрывается пятнами, и он начинает заикаться.  — Не то чтобы ты не в форме! Ты выглядишь прекр… хорошо. Полностью соответствующе твоему возрасту. Любому возрасту! Другая бровь приподнимается. Чонгук вздыхает, коротко и пронзительно, он не привык к тому, чтобы чувствовать себя не в своей тарелке. Обычно он молчит, чтобы избавить себя от лишних хлопот.  — На прошлой неделе ты пытался использовать тренажёр для ног, чтобы качать руки. И ты выглядишь так, словно умираешь от каких-либо водяных овощей. Поэтому… да. Лицо Тэхёна забавно корчится. После этого он решительно кивает, выпивая то, что осталось на дне, в более спокойном темпе.  — Справедливо. Но является ли попытка быть здоровым чем-то, в чём ты либо хорош, либо нет? Это не соревнование, так чего париться? Чонгук хмурится, опуская плечи.  — Я не это имел в виду… — начинает он, но правда ли? Тэхён беззаботно качает головой. Его лицо всё ещё немного зелёное.  — Всё в порядке. Правда. Я знаю, что в ближайшее время не готов к какому-нибудь мужскому фитнесу, но я только что понял, что потратил так много времени, заботясь об этом, — он касается указательным пальцем своего виска, — и, на самом деле, не заботился ни о чём из этого, — он показывает на грудь, широко раскрыв ладонь. — Иметь что-то одно здоровое из этого в долгосрочной перспективе бессмысленно. И я не собираюсь вечно оставаться двадцатишестилетним. Чонгук кивает. Джинхён, вероятно, хотел бы сказать ему, что он выглядит глупо, делая эту штуку с открытым ртом. Он считает разницу между ними, все эти четыре года, и они ощущаются намного больше, намного меньше.  — Это очень умно с твоей стороны. Вот так думать о будущем.  — Да, — говорит Тэхён. Он перекатывает пустой стакан между ладонями, смотрит на прилипшую к нему зелень. — У моего отца недавно был сердечный приступ, так что и это тоже.  — Ох, — говорит Чонгук, издавая лишь звук, только дыхание. — Тэхён, мне так жаль. — Всё в порядке. Он в порядке. Доктор сказал ничего страшного, но это всё ещё его сердце. Я посмотрел статистику по мужчинам и их проблемам с сердцем. Я знал немного, но читать в контексте, когда это касается тебя, просто ужасно. Это даже забавно в извращённом смысле. Мужчины и их слабые сердца. Узел завязывается в груди, Чонгук думает о своём отце, о расстоянии между ними, не только физическом. Он думает о Джинхёне, который сейчас дремлет, не подозревая, что держит что-то в своих крошечных руках, сердце Чонгука, слишком большое и бьющееся только для него. Тэхён ставит стакан, устало смотря на Чонгука. Его повязка на этот раз действительно помогает, и даже резкие флуоресцентные лампы не могут скрыть его напряжённый взгляд.  — Мой отец всё ещё такой отец. Если бы я был единственным ребёнком, всё было бы в некотором смысле нормально. Я взрослый. Он нужен мне и всегда будет нужен, конечно, но не так, как моим братьям. Соки едва исполнилось семь. Узел становится туже. Чонгук беспомощен и безмолвен, не знает, что сказать, как утешить. Он хорош в том, чтобы молчать, поэтому так и делает, слегка касаясь тыльной стороны ладони Тэхёна, чьи пальцы холодные, пока его собственные тёплые. Тэхён поднимает взгляд, опускает на руки, и Чонгук думает, что он должен был коснуться его руки, плеча, обычных мест, к которым тянутся люди, предлагая утешение, но он не убирает руку, Тэхён тоже. Что-то громкое звенит на весь спортзал, руша атмосферу, которую они пытаются поддерживать, но не сейчас, не в этой медленной тишине между ними. Это должно быть странно, неуместно, но Тэхён уже держал самую важную, самую интимную часть Чонгука, и Чонгук доверил ему это, так что такого в руке, касающейся другой?  — Прости, — говорит Тэхён. Он улыбается, тихонько кивает и убирает руку. Рука Чонгука уже не такая тёплая. — Я не хотел сваливать всё это на тебя. Всё действительно хорошо. Мой папа в порядке. Я просто… знаешь, когда пытаешься быть рациональным в чём-то, а твой разум посылает всё это. Не словами, но ты просто не можешь этого сделать? Чонгук кивает:  — Постоянно.  — Точно, — говорит Тэхён хриплым голосом, будто его горло снова вернулось из ада овощного шота и всё ещё восстанавливается. — Это правда стрёмно. Мы пытаемся применить человеческий язык к разуму, мозгу, сознанию, и все трое говорят нам идти к чёрту. Поистине святая троица. Беспомощный смешок вырывается с губ Чонгука, что заставляет улыбку Тэхёна сиять ярче, вежливость во внешности сменяется чему-то искренне чувственному. Не задумываясь, он говорит:  — У тебя очень интересный мозг, Ким Тэхён. Уголки губ Тэхёна кривятся.  — Это самый милый комплимент, что мне кто-то когда-либо делал. Что-то разливается в животе Чонгука, прямо под рёбрами.  — Мне говорили, что я очень милый человек.  — Держу пари, — говорит Тэхён, странно округляя гласные, задумчиво. Он отталкивается от стойки, делая шаг назад. Его следующие слова осторожны, серьёзны: — Опять же, мне так…  — Всё в порядке. Я не чувствую себя брошенным. Кроме того, — и Чонгук задерживается, на своих словах, на том, чтобы оставить Тэхёна здесь, потому что это почти приятно, действительно приятно: делить пространство с кем-то, кто не должен делить его с тобой, делиться тем, что ты тоже в жопе.  — Ты уже знаешь, что не даёт мне покоя. Это ощущается не очень хорошо, но ты понимаешь, что я имею в виду? Что ты поделился этим со мной?  — Это то, как ты себя видишь? Заёбанным?  — Нет, — говорит Чонгук. — Но у тебя есть ребёнок, и вся рациональность летит в окно. Для этого нет места. Место есть только для него. Тэхён ничего не говорит. Он не из громкомыслящих, но это проявляется в его паузах, прежде чем он заговорит. Как будто он не заговорит, пока не будет готов, пока ему не будет что сказать.  — Слишком много места для такого крошечного человека, чтобы он мог полностью его заполнить.  — Он хоть и крошечный человек, но его сердце явно не такое.  — Нет, я не могу себе этого представить, — улыбается Тэхён всё ещё задумчиво, но менее меланхолично. — Я должен…  — Подожди! — Чонгук оглядывает стойку, находя меню. — Вот, — говорит он, указывая на середину списка. — Закажи это в следующий раз. Содержит все питательные вещества, но менее острый. Даже сладкий, на самом деле. Ты даже можешь сделать дома. И в нём есть шпинат. Это полезно для сердца.  — Буду иметь в виду. Спасибо. Они оба смотрят в меню. Затем Чонгук поднимает взгляд, замечая, что Тэхён уже смотрит на него. Он не стесняется того, что его поймали, ухмыляясь ещё шире.  — Знаешь, я действительно восхищаюсь тобой. Я собирался сказать это. Быть отцом, ходить в колледж, и делать всё так же хорошо, как ты, кажется, делаешь в этом месте. Это действительно восхитительно. На случай, если тебе давно об этом никто не говорил. Голос Чонгука не дрожит, но звучит тихо, когда он спрашивает:  — Ты знаешь… думаешь, твой отец когда-нибудь жалел или, по-твоему, это нормально — жалеть о том, что ты слишком сильно любишь своего ребёнка? Как думаешь, это вообще возможно? Любить их слишком сильно?  — Я не знаю, — честно говорит Тэхён, и плечи Чонгука опускаются, и он чувствует себя ужасно из-за этого. Волосы падают ему на глаза, Чонгук складывает меню пополам, пальцы уныло сминают бумагу. Он даже не знает, почему спросил, почему подумал, что это такая вещь, на которую есть ответ, есть слова. Он чувствует прикосновение к руке. Тэхён проводит по костяшкам пальцев, отстраняясь. Теперь его рука тёплая.  — Но любить — значит не бояться сказать, что тебе жаль. Джинхён всё равно не поймёт, даже если ты ему это скажешь, пока нет, но это и означает, что ты не будешь бояться чувствовать это. Быть виноватым. Или любить.

***

В ту ночь он расстилает любимое одеяло Джинхёна на полу своей комнаты и позволяет ему ползать сколько душе угодно, заставляя его практиковаться стоять, цепляясь за руки Чонгука, смеётся, когда Джинхён падает ему на грудь и счастливо воркует в шею. Он укутывает его в пижаму с ножками пингвина, и они читают его любимую, по мнению Чонгука, сказку: его глаза прикованы к лицу Чонгука так же, как и к красочным картинкам на бумаге. Затем его голос становится песней, глаза Джинхёна сонно моргают из его кокона, и голосовые связки Чонгука протестуют всякий раз, когда он сжимает их вместе, как сейчас, заставляет их растягиваться и изгибаться в мелодии, в гармонии, но это стоит того, как это убаюкивает Джинхёна, его маленький рот открывается и закрывается, как будто он тоже хочет петь. В любом случае, боль не в горле Чонгука, она в его сознании, и Чонгук привык к этому, пряча боль там, пока он почти не может забыть о ней. Сворачивается калачиком в кровати с ноутбуком, в комнате темно, сквозь занавески пробивается слабый свет. Джинхён спит беззвучно, несмотря на слабый шум. Город за окном, приглушённые звуки разговора Намджуна и Юнги на кухне. Звучит так, будто они тихо ругаются, но если любовь означает никогда не бояться сожалеть, никогда не бояться любить, то Чонгук догадывается, что это также должно означать не бояться злиться. Графики заполняют одну половину экрана, а незаконченное эссе — другую, но он находит себя держащим книгу в мягкой обложке, поднесённую к свету, книгу, которую Тэхён рекомендовал почти как запоздалую мысль, его покрасневшее лицо от работы с тренажёром, как он недавно перечитал её и подумал, что это может понравиться Чонгуку. Сон зовёт его, ответственность — тоже, но у него осталось около четверти книги, и он читает до рассвета, и ему удается закончить своё эссе, выделив час на отдых.

***

 — Что я могу Вам предложить?  — Я возьму…  — Можно взять… о, простите, я не… о. Привет. В этой кофейне всегда играет один и тот же плейлист фолктроники. Иногда у Чонгука из-за этого болит голова, но кофе приличный, и у них есть здоровые закуски, что сейчас является главным приоритетом в жизни Чонгука. — Я должен был догадаться, что это ты, — говорит Тэхён. Это стало таким знакомым за последние несколько месяцев, постоянное растягивание его губ. Чонгука удивляет, что они никогда раньше не сталкивались здесь друг с другом. Тэхён, похоже, из тех, кто любит эзотерический электронный фолк, не парясь о путанице в очереди на заказ. — Наличие ребёнка выдало, но я должен сказать, костюм сбил меня с толку. Чонгук пытается спрятаться под пристальным взглядом, обхватив себя руками за талию, но в итоге он просто прижимает Джинхёна ближе. Джинхён трепещет от внимания, хлопая длинными ресницами в сторону Тэхёна, а крошечный кулачок устремлён в его сторону в знак приветствия. Тэхён протягивает ему собственный, и его костяшки, превосходящие по размеру костяшки Джинхёна, похожи на что-то из фотокниги, причудливой галереи. После этого он смотрит на Чонгука с той же нежностью на губах. Чонгук сглатывает. Он оглядывается на кассира, который наблюдал за ними с таким терпением, на какое способны только те, кто живёт на минимальную зарплату.  — Прости, — говорит он, жестом приглашая Тэхёна пройти вперёд.  — Нет, всё в порядке, — говорит Тэхён, но заказывает себе попить и роется в бумажнике. — И за то, что они возьмут. Чонгук заикается:  — Т-ты не обязан этого делать. Тэхён игнорирует его, вытаскивает карту, кладёт её обратно в кармашек. Он указывает на витрину рядом с кассой.  — И одну из этих штучек с выжатыми яблоками… Он любит яблоки? Я просто предполагаю, что все дети любят яблоки, но никогда не знаешь наверняка. Он не даёт Чонгуку времени ответить, прежде чем решает:  — Знаешь что? Можно ещё взять ягодные. На всякий случай.  — Тэхён…  — Считай это благодарностью за прошлый раз, — говорит Тэхён, хотя с тех пор они уже виделись. Когда ответ не удовлетворяет Чонгука, он дружелюбно улыбается. — Мы задерживаем очередь. За ними всего несколько человек, но, если и есть что-то, что Чонгук ненавидит, так это мешать людям, чьё внимание приковано к нему. Ему не терпелось присесть с тех пор, как они приехали, тяжёлый Джинхён у него на руках, и на этот раз он отказывался сидеть в своей переноске, цепляясь так, как он обычно делает только перед сном. Он вздыхает. Заказывает себе попить. Тэхён отказывается от чека, бросает сдачу в банку для чаевых, стоящую рядом с упакованными батончиками мюсли и банками из-под печенья. Они бредут к стойке выдачи, Джинхён издаёт булькающие звуки и тянется через плечо Чонгука, чтобы потрогать шнурки очков Тэхёна. Они, должно быть, странная пара: Чонгук в брюках и облегающей рубашке с ребёнком на руках, Тэхён в схожих по цвету серых спортивных штанах и большом дождевике, наброшенном сверху, его модные очки-ботаники, теперь украшенные серебряными цепочками, что привлекают внимание Джинхёна.  — Прости за него. Он никак не успокоится с момента, как я забрал его.  — С ним всё в порядке. Откуда ты его забрал? Прости, если это не моё дело. Тебе не нужно отвечать, просто… костюм.  — Нет. Всё в порядке, — говорит Чонгук. Он дотрагивается до воротника рубашки, гадая, костюм ли это без блейзера. Он задаётся вопросом, делает ли это его старше или нет, будто он играет в переодевание в одежду своего старшего брата, его жизнь. Только не его брата, потому что он бы не влез. В Намджуна. Они почти одинаковые. — Мне пришлось забрать его с работы мужа моего брата. Он работает дома, поэтому часто присматривает за Джинхёном, но иногда ему приходится ездить на встречи, и сегодня мы не состыковались в расписаниях. Его рабочий график довольно гибкий. Мой — нет. Я говорю про мою вторую работу. Не то чтобы тренажёрный зал… но именно поэтому, э, костюм.  — Ты работаешь на двух работах?  — Разве не все так работают? — спрашивает Чонгук, подбрасывая Джинхёна на бедре в такт ритму, звучащему из динамиков. Джинхён визжит от восторга, шевеля пальцами ног в такт музыке. Выражение лица Тэхёна трудно расшифровать. Выглядит виновато, но мягче этого.  — Не все учатся в колледже. И не у всех есть ребёнок, о котором нужно заботиться.  — Мне очень помогают.  — Может быть. Но я видел его. И я видел тебя. Он — весь ты, — в ответ на молчание Чонгука улыбка Тэхёна становится немного застенчивой, но он продолжает: — Я имею в виду, что ты явно проводишь с ним достаточно времени, чтобы он был похож на тебя. Нечто, спрятанное внутри Чонгука, разворачивается, эхом отдаётся в пространстве под его рёбрами, и слова посылают панику через него, заставляют жалкую гордость раздуваться в его сердце. У него начинают болеть руки. — Я… — Чай для Тие. эээ… Тайхун? Чонгук задыхается. Тэхён, весь такой грациозный, смеётся.  — Это, должно быть, я. Бариста смотрит на чашку в своей руке. Смотрит на Тэхёна. Приобретает впечатляющий оттенок розового.  — Ваше имя пишется не так, да?  — По документам — нет. Джинхён, который в детстве и в лучшие времена действовал непредсказуемо, выбрал именно этот момент, чтобы издать пронзительный вопль. То, что обычно заставляет шею Чонгука краснеть от смущения, теперь скрывает его истерический смех, шея Джинхёна — идеальное место для его задыхающегося смеха. Скривив рот, Тэхён кивает в сторону столов и говорит:  — Почему бы вам, ребята, не присесть? Я подожду остальное. На губах Чонгука звучит протест, потому что Тэхён не должен ничего ждать, он уже взял свой напиток, и Чонгук не собирался оставаться, но его руки действительно начинают болеть, и, возможно, было бы неплохо просто посидеть немного. Просто остаться. Солнечный свет разливается по столу у окна, и Джинхён получает удовольствие от того, что прижимает ладони к стеклу, внимательно наблюдая за проходящими мимо людьми. Чонгук сейчас не думает обо всех микробах, покрывающих его пальцы, ведь именно так дети строят иммунную систему. Тэхён появляется через некоторое время после того, как люди наблюдали за ним. Он ставит стакан Чонгука на стол и лезет в один из больших карманов своего пальто за пакетиками с яблочным пюре. Джинхён, балансирующий на бёдрах Чонгука, с лицом, практически прижатым к окну, наблюдает, как мимо пробегает щенок, игнорируя закуски.  — Они такие любопытные в этом возрасте. Это заставляет желать, чтоб они оставались такими всегда. Чонгук вздыхает.  — Да.  — Да, — говорит Тэхён, дружелюбно и всё в этом роде. Затем он говорит: — Что ж. Мне пора идти, но было приятно повидаться с тоб…  — Не присядешь? Тэхён замирает. Его лицо выглядит опухшим, несмотря на то, что сейчас полдень.  — Я не хочу мешать…  — Ты не мешаешь, — говорит Чонгук, застигнутый врасплох внезапной нерешительностью Тэхёна. Он не задаётся вопросом, был ли он назойливым, был ли добрый жест Тэхёна просто таким. Когда Тэхён просто стоит слишком долго, он краснеет, обхватывает руками голени Джинхёна. — Имею в виду, ты не должен, я просто подумал. Если тебе куда-то надо…  — Нет.  — Хорошо.  — Хорошо. Это становится слишком неловким, когда Джинхён берёт всё в свои пухлые кулачки. Он поворачивается в объятиях Чонгука и качается в противоположную сторону через колени Чонгука к Тэхёну. Паника на лице Тэхёна почти комична, но Чонгук слишком занят впечатлением от своих рефлексов, чтобы смеяться или паниковать самому, напиток ставится на стол, прежде чем его руки поднимаются, чтобы поймать Джинхёна, безопасная аварийная площадка для его приземления.  — Эй, маленький человек. Пытаешься довести меня до сердечного приступа? Джинхён пронзительно смеётся. Он хлопает ладошками по ладоням Тэхёна и говорит:  — Ба-ба-ба-ба! Глаза Тэхёна — буквально сердечки, и это должно быть неловко или слишком, но это ребёнок Чонгука. Чонгук уже который месяц находится в состоянии «глаз-сердечек».  — Да, вся эта тема с балансом — провал, да? Я всё ещё пытаюсь понять. Тепло наполняет внутренности Чонгука, мягко, словно прилив. Просто приятно наблюдать, как другой взрослый разговаривает с Джинхёном не так, будто он тупой, потому что он ребёнок, а как будто он человек. Человек, встречающийся с человеком. Крошечный человек, но всё равно человек. Тэхён переводит свой взгляд на Чонгука. Меньше глаз-сердечек. Всё еще в форме сердца, в непосредственной близости от этого — напоминание сердца.  — Полагаю, теперь мне придётся остаться, хах?  — Попробуй сказать ему «нет». Я пытаюсь с тех пор, как он родился. Тэхён смеётся. Это лёгкий толчок, Чонгук держит Джинхёна, Тэхён осторожно отступает в сторону, его руки ускользают последними, прежде чем он садится, Джинхён уже отвлекся на сжимаемые пакеты с фруктовым пюре на столе.  — Ты не кажешься таким мягким.  — Что ты имеешь в виду?  — Тряпкой по-родительски.  — Я кажусь строгим?  — Не обязательно. Или правда. Я имел в виду, что ты, кажется, знаешь, когда и кем быть. Мягким или твёрдым. Когда позволять ему заниматься своими делами и когда — оберегать. Ты выглядишь так, как будто уже знаешь. Чонгук расслабляет руки вокруг Джинхёна, помогает ему сжать упаковку, чтобы получить больше яблочного пюре в рот. Его кофе остывает, и он чувствует, как с него сдирают кожу, когда Тэхён говорит так, не под действием острого ножа, а как будто его кожа разрывается от нежных слов, и все его уязвимые части обнажаются. Это просто очевидно, догадывается он, когда уязвимое существо находится в его руках.  — По ощущениям, мне каждый день приходится снова всё это выяснять, — тихо признаётся он, поднимая упаковку. Джинхён издаёт тихий звук, причмокивая губами. — Я просыпаюсь и не знаю, правильно или неправильно то, что я делаю для него. Я чувствую… как будто я… как будто я всё делаю неправильно.  — Тебе не нужно знать, как что-то делается, чтобы сделать это. Конечно, есть кривая обучения, но это похоже на плавание. Или даже говорение, — указывает Тэхён, и глаза его загораются от связи. — Есть много чего, что ты можешь сделать, чтобы быть хорошим, многому ты можешь научиться, и есть уровни мастерства, но я думаю, что ты можешь просто знать.  — Речь об инстинкте?  — Чт… О, да. Об инстинкте.  — Значит, всё дело в инстинкте?  — Если ты закончил мою дисциплину и всё ещё спрашиваешь об этом, я не знаю, заслужил ли ты оценку «отлично»… в конце концов. Чонгук пытается нахмуриться, обидеться, но улыбка Тэхёна такая лёгкая, дразнящая, что трудно сделать что-либо, кроме как улыбнуться в ответ и избежать попадания яблочного пюре на его брюки. Тэхён играет с держателем стакана и постукивает пальцами по нему. Улыбка немного сошла, как будто это постоянное выражение его лица, он говорит:  — Я должен предупредить тебя, я, вероятно, буду ужасным соседом по столу. Мне нужно исправить кучу бумаг. Вот почему со мной этот плохой мальчик, — он дёргает за ремень сумки, которую скрестил на груди, кожа потертая и зернистая.  — Мы правда не можем задерживаться надолго. Скоро спать пора. Я просто, — начинает Чонгук. Он прикусывает губу, наблюдая, как Джинхён разминает яблочное пюре, которое попало на салфетку, что Чонгук заранее разложил. Если и есть что-то, чего Джинхён, похоже, не унаследовал от него, так это его стойкая одержимость порядком и чистотой, как называет это Юнги. Чонгуку просто нравится знать, где и что лежит. Кладёт и оставляет это на месте. — Прости. Просто подумал, что было бы неплохо поговорить с кем-нибудь о нормальных вещах сегодня, а не о простынях или подгузниках. Или с кем-то, кто может отвечать. По крайней мере, некоторое время. Солнечный свет проникает в окно, и это контрастирует с лицом Тэхёна, делая его глаза невероятно светлыми, бесконечными и глубокими, как что-то из истории, рассказанной давным-давно.  — Я довольно хорошо умею отвечать. Но тебе придётся рассказать мне о костюме. — Хорошо, — с готовностью соглашается Чонгук, прежде чем сказать, — но тогда тебе придётся рассказать мне о книге. Тэхён садится по стойке «смирно», как будто перспектива говорить о чём-то, что он воссоздаёт из своего разума, волнует, а не пугает, как и выяснение того, почему Чонгук одет как деловая повседневная реклама, увлекательно, а не то, что есть самом деле.  — Договорились. До Чонгука доходит, что он и правда должен рассказать историю костюма, и рассказ этой истории включает в себя другую историю, несколько других небольших историй, и это бесконечно по кругу, и это совсем не причина, почему Чонгук в костюме, как Чонгук оказался с мини-человеком на коленях. Он ёрзает на своем месте, выражение лица Тэхёна терпеливое и открытое, и Чонгук удивляется своему собственному постоянному желанию стать меньше. Его неспособность сделать это сейчас, когда есть что-то крошечное, что всегда на расстоянии вытянутой руки от него, для кого он должен стать больше. Его неспособность сделать это в присутствии Тэхёна, под таким солнечным теплом. — Ладно. Хм. В этом нет ничего интересного или… я не знаю, почему я. В любом случае. Ух. Я учился на первом курсе, когда познакомился с, эм, мамой Джинхёна. Когда она забеременела на втором курсе, я бросил учёбу. Нашёл работу. Это было похоже на необходимость. Найти работу, заработать денег. Дети стоят дорого. Поэтому я устроился на работу в инвестиционную фирму через связи моего брата. Просто как мальчик на кофе, но всё же. Он делает глоток своего слегка тёплого кофе, молочно-сладкий, как он любит, но во рту у него вкус прогорклых апельсинов, вся кислота без сладости. Выражение лица Тэхёна застыло, его трудно прочесть. Он кивает, давая понять, что слушает, поэтому Чонгук говорит: — Я всегда был ужасен в цифрах, но инвестиции — не совсем то. Тоже цифры, но речь идёт скорее о риске. Или быть в состоянии предсказать это? В любом случае. Я плохо разбираюсь в математике, но, думаю, я хорош в системах и рисках. Кто-то сказал, что у меня, должно быть, острое чутьё, что, я полагаю, правда? И да. Поэтому они взяли меня в качестве стажёра, а затем повысили до младшего младшего аналитика, но в основном я всё ещё был стажёром, потом они сказали, что заплатят за моё обучение, если я вернусь в колледж, а поступить в колледж бесплатно — мечта, так что… они сократили мои рабочие дни до двух в неделю, поэтому я устроился на работу в спортзал, чтобы заработать деньги и ходить на занятия в остальное время. Он делает ещё один глоток из своего стакана, но, похоже, что, чем больше он пьёт, тем суше становится в горле. Гортань, кажется, одновременно разваливается и слипается. Дело не в словах, которые он произносит. Это история внутри истории. Джинхён поворачивается к нему боком и подносит липкие руки к челюсти Чонгука, покусывает его подбородок и воркует, когда Чонгук наклоняется ближе, чтобы он мог прижать свои яблочные пальцы к лицу Чонгука. Единственный раз, когда Чонгук не заботится о беспорядке, о том, где и как всё идет. Это липко и более чем отвратительно, но Чонгук улыбается. Улыбка вырывается у него изо рта. Из сердца.  — А потом я возвращаюсь домой и играю с любовью всей моей жизни, так что мне не на что жаловаться. Тэхён молчит. Его брови, сдвинутые вперёд в легчайшую морщинку, — единственный признак того, что он слушал. Иногда Чонгуку кажется, что он выглядит так, будто сделан из камня, и кто-то забыл вырезать его, и тогда он делает что-то настолько человеческое, настолько болезненно живое, что его поражает, насколько глупа эта мысль. Первый вопрос, который задают люди… задали бы, если бы Чонгук рассказывал эту историю достаточно часто, очевиден. — Какая у тебя первая специальность? Чонгук сжимает вторую упаковку пюре так сильно, что оно брызгает на салфетки. Джинхён радостно хрюкает, впивается пальцами. — Ч-что? — Когда ты в первый раз поступил в университет. На кого ты учился? Чонгук использует грязные салфетки, чтобы убрать беспорядок, фруктовая гуща просачивается в деревянные пазы стола. Его руки пахнут, как раздавленный фруктовый сад. Его горло ощущается как гнилая роща. В его сумке есть пачка влажных салфеток. Он начинает слишком тщательно вытирать лицо Джинхёна. Говорит:  — Я не решил. Тэхён издаёт звук подтверждения, больше похожий на шёпот, чем что-либо ещё. Чонгук вспоминает момент, когда его голосовые связки соединились, чтобы издать звук. Было ли это благодаря судьбе или какому-то шестому чувству, что они должны быть там.  — В ту минуту, когда я увидел тебя, я понял, что у тебя есть то, что нужно.  — Что?  — Это с Уолл-стрит. Фильм. Чонгук морщит нос.  — Ты же знаешь, что это раздражает, когда делаешь это не в тему, верно? — О, но это в тему. Ты будущий парень с Уолл-стрит. Вот и смысл, — говорит Тэхён так, как некоторые люди говорят «джазовые руки». — Не все инвестиции осуществляются через Уолл-стрит. И сейчас наблюдается серьёзное движение в сторону этических инвестиций и финансовых практик, и, конечно, это оксюморонно, когда речь заходит о капитализме. Который, кстати, умирает, если ты ещё не слышал, и я всё равно просматривал анализ бюджета, что звучит скучно, но так много компаний нуждаются в помощи в этом, особенно негосударственные организации, так что, возможно… что. Каменное лицо Тэхёна тает под солнечным светом, его взгляд такой напряжённый, такой настоящий. И сейчас Чонгук задаётся вопросом, видел ли он когда-нибудь что-нибудь более человеческое.  — В тот момент, когда я увидел тебя, я понял, что ты слишком хорош, — говорит он. Даёт этому повиснуть между ними. Он делает большой глоток из своего стакана, прежде чем хрустнет челюстью, делая это похожим на нервную привычку без каких-либо нервов. — Опять Уолл-стрит. Я занимаюсь фристайлом. Это действительно прекрасно, что ты видишь это в таком свете. Я надеюсь, что ты сможешь всё это сделать. Увидеть смерть капитализма. Спасти компании. Сделать что-нибудь хорошее. Чонгук пожимает плечами. Он ни с кем об этом не говорил. Это кажется слишком далёким, слишком за пределами возможного. Проще и безопаснее сказать, что он просто хочет получить зарплату. Ему просто нужно безопасное место, чтобы встать на ноги, участок земли, чтобы проложить дорогу вперёд. Не для себя, а для кого-то другого.  — Это всего лишь мысли. Это ничего не значит… Это просто мысли. Глаза Тэхёна сверкают.  — Ах, но мысль — начало всего. Чонгук фыркает.  — Откуда это?  — Это всё я, — говорит Тэхён, довольный собой. Даже его самодовольство мягкое, как будто он не знал бы о самовосхваляющей мысли, даже если бы она встала перед ним на колени. День подходит к концу, облако проплывает и бросает магазин в сероватую тень. Как будто убаюканный внезапной темнотой, Джинхён зевает, его плечи приподнимаются к груди Чонгука, голова свисает, как будто он сможет уснуть прямо здесь. Это подстёгивает Чонгука к действию. Он убирает яблочный беспорядок, допивает остатки своего напитка, пытается вычислить, не пора ли сменить подгузник, сдаётся на полпути, полагаясь на запах, потому что это единственный реальный способ понять.  — Извини, что я вылил всё это на тебя. Я не знаю, откуда это взялось. Ты не просил об этом, а теперь нам нужно идти, и это было так мило с твоей стороны — принести ему яблочное пюре, которое он не ел.  — Эй. Я бы купил этому парню всё яблочное пюре, с которым он хочет играть. Он мой любимый коллега, — говорит Тэхен, ударяясь кулачками с Джинхёном, что на самом деле оборачивается тем, что Тэхён предлагает свой кулак Джинхёну, а он похлопывает по нему грязными пальцами и говорит:  — Пу-пу-пу!  — И всё же…  — Ладно, может, не всё. Стипендии докторов наук оставляют желать лучшего.  — О! Хм. Позволь мне… У меня есть немного, ээ, наличных, просто…  — Чонгук, — снисходительно улыбается Тэхён. — Я пошутил, — говорит он, хотя на самом деле это было не так. — И я не чувствую себя брошенным. Вообще. И… Это почти неестественно, как Тэхён выглядит нерешительно. Серый свет отражается на его очках, весь он окрашен в серый, и он носит его как уверенность, как будто это сила, которая заставляет его продолжать.  — Не страшно, если иногда тебе хочется пожаловаться. Я не думаю, что кто-то будет винить тебя за это.  — Я знаю, — говорит Чонгук слишком хриплым голосом, и он чувствует себя слишком незащищённым, слишком заметным. Он хотел бы сделать себя самой крошечной вещью на свете. Джинхён утыкается носом в его шею, извивается в его руках, готовясь к поездке домой, и это напоминает ему, почему он не может. Почему он на самом деле не хочет. — Я просто никогда не хотел этого. Тэхён медленно кивает. Он держит одну руку на ремне своей сумки, запоздалая мысль, и Чонгук стоит одной ногой за дверью, стол свободен от его присутствия, ребёнок, которого нужно успокоить, костюм, который нужно снять, домашнее задание и чтение, чтобы наверстать упущенное, но он остаётся на мгновение, чтобы сказать:  — Я так и не спросил о твоей книге. Улыбка Тэхёна такая же медленная. Просто робкая уверенная в себе вещь.  — Не уверен, что тебе понравится.  — Почему?  — Ну, дело в языке. Чонгук сдерживает ухмылку. В любом случае, это было бы слишком мягко на его губах.  — Я так и думал.  — И речь ведётся о разговоре и о том, почему мы разговариваем, и, ну… И Чонгук не понимает, почему Тэхён думает, что ему это не понравится, откуда закрадывается эта мысль, и только немного понимает, когда Тэхён говорит:  — Дело в… ну, в общем, в идее. Речь идёт об историях и о том, как они могут быть причиной, по которой мы вообще хотим поговорить.

***

 — Прости, но я думаю, что мне нужно снова бросить колледж? Гора свитеров на столе у двери движется.  — Извини, но какого хрена? О. Мальчик из Касабланки. Кима сейчас здесь нет. Чонгук поник.  — О.  — Расслабься, парень. Он вышел, чтобы пообщаться с деревом. Или помочиться, или что он там делает, когда его заводят эти чайные напитки, которыми он одержим. Этот парень и кофеин плохо сочетаются. Из горы ткани появляется реальный человек с пронзительным взглядом и тёмными губами. Она похожа на обложку журнала, но стопка книг у её локтя говорит о том, что она могла бы устно выпотрошить Чонгука, не размазывая помаду. Она хмурится.  — Это ребёнок?  — Да, — выпаливает Чонгук. Его руки обвиваются вокруг Джинхёна в переноске, будто бы защищая. Джинхён не принимает это осуждение близко к сердцу, его собственный рот надулся в детском эквиваленте презрения.  — Хм. Ну, он скоро вернётся, так что ты можешь, — она указывает на стул перед столом Тэхёна, заваленным ещё большим количеством книг, чем в прошлый раз, когда Чонгук был здесь. Покачав головой, Чонгук отступает назад. Он чувствует, как его горло сдавливает пищевод, как будто оно защищает лёгкие не только от пищи и воды, но и от самого воздуха.  — Нет, всё в порядке. Простите, что прервал Ва… Её лицо меняется, между бровями появляется озабоченность.  — Эй. Ты в по…  — Вы можете поверить, что в торговом автомате снова закончился старбёрст? Мне пришлось пройти весь путь до Юридической школы, и вы не поверите, на какую собаку я наткнулся… Чонгук? Привет. Что вы, ребята, здесь делаете? Чонгук морщится. Давление в глубине его глаз усиливается, и непреодолимое желание заплакать, с которым он боролся в течение последнего часа, возвращается с удвоенной силой.  — Мы как раз собирались уходить, — бормочет он. — Ничего страшного. На самом деле, мы опаздываем, хаха, так что…  — Эй. Это сокрушает душу Чонгука так, как это может сделать Тэхён. Сказать такое крошечное незначительное слово, звук, что так много значит. Он делает то же самое с именем Чонгука. С большим количеством того, что он говорит. Может быть, именно поэтому Тэхён считает, что язык –это центр всего. Потому что его голос просто придаёт словам такую силу, такой вес. Чонгук открывает рот, чтобы отмахнуться от беспокойства Тэхёна, и его следующий вздох дрожит. Есть этот ужасающий момент, когда никто ничего не говорит, Джинхён беззвучно пускает пузыри из слюны и не обращает внимания на каплю внутри груди, удерживающую его. Петли скрипят, стол двигается, шквал бумаг треплется, и рукава свитеров рассыпаются повсюду.  — Я просто… буду не здесь, — говорит она беззлобно. Она поразительно небольшого роста, когда проходит в дюйме от Чонгука, менее поразительное жалкое выражение на её лице, когда её взгляд падает на Джинхёна. Ему кажется, что он слышит, как Тэхён бормочет: «Спасибо, Джухён», но его уши будто тоже заложены, звук путаный и уродливый, и он падает в кресло, прежде чем осознаёт то, что ремни рюкзака обхватывают его бицепсы.  — Я правда не могу остаться, — говорит Чонгук, но не делает ни малейшего движения, чтобы уйти. Он также не делает ни малейшего движения, чтобы дышать, просто позволяет своему телу делать то, что оно хочет, позволяет животному внутри себя выживать так, как ему нужно. Тэхён не отвечает, возясь с чем-то на высоком столе, который Китти загнала в угол у окна. Проходят минуты. Джинхён пинает ногами по бёдрам Чонгука, его ботинки на мягкой подошве стучат, время от времени издавая звуки, но в основном тихо, как будто он может чувствовать общее ощущение в комнате, в Чонгуке. Чонгук закрывает глаза. Его голова гудит. Пальцы касаются его плеча. Это призрачное прикосновение, и Чонгук медленно открывает глаза, вырываясь из своих мыслей. Перед ним кружка, пар поднимается клубами. С его заплатами на локтях и огромными очками, всё это такой милый олдскул — то, как Тэхён думает заботиться о ком-то, наставлять, и это то, что заставляет слёзы увлажнить глаза Чонгука.  — Моя мама обычно заваривала мне чай, когда я начинал волноваться. Просто чтобы дать мне что-то, на чём можно сосредоточиться. В детстве у меня было много подобных ситуаций. И до сих пор. Чонгук дотрагивается до края кружки. Его взгляд падает на конфету, торчащую из кармана толстовки Тэхёна. Он должен выглядеть глупо, в старом вельветовом блейзере с толстовкой и какими-то детскими конфетами, но он просто выглядит успокаивающе. Добрым.  — Ты часто одеваешься, как студент факультета. И тебе не стоит это есть. Тэхён пожимает плечами, но его шея краснеет.  — Дурная привычка. Но сегодня утром я выпил свой зелёный сок. В твёрдом виде, так как отключилось электричество. И я тоже студент, ты же знаешь.  — Верно, — говорит Чонгук. Его пальцы ощущают тепло на керамике. Остальная его часть ощущается как замороженный лёд. — Верно. На твоей улице часто бывают перебои с электричеством?  — Нет. Я снимаю комнату у самого ленивого в мире субарендатора.  — Ох. Точно. Болтовня из коридора проходит через дверь, птица щебечет возле окна, нормальность просачивается сквозь туман хаоса в мозгу Чонгука. Тэхён заваривает себе чай, крутя чайный пакетик вокруг кружки за верёвочку.  — Моя мама не разговаривала со мной почти год, и у меня на носу тест, который я провалю, потому что за Джинхёном некому присматривать. У меня никого… нет. Он чувствует себя плохо, как только произносит последнюю часть, потому что это неправда, но в данный момент это так. Ему не к кому обратиться, протянуть руку, опереться, и Чонгук так устал от этого. Не в состоянии стоять на ногах, когда необходимо, когда должен. Тэхён ставит свою кружку. Он присел на корточки возле кресла Чонгука, на приличном расстоянии между ними.  — Я думал, муж твоего брата…  — Они ушли на ночь. Только на одну ночь, но они планировали это несколько недель назад. Я убедил их. Они много ссорились. Они думают, что я не замечаю. Я просто хотел, чтобы они хоть раз подумали о себе. Они так много делают для меня, для него. Я просто… хотел, чтобы они подумали о себе. Они заслуживают этого. Тэхён торжественно кивает. Он поднимает руку, но останавливается на полпути, обхватив пальцами край стола, почти, как запоздалая мысль. Он осторожно говорит:  — Насчёт твоей мамы. Мне жаль. Это было… — Его взгляд падает на Джинхёна. Под пристальным вниманием Джинхён застенчиво прижимается к телу Чонгука, но хихикает, пиная ногой в направлении Тэхёна. Тэхён подыгрывает, издаёт «ух!» и мягко сжимает его ногу, заставляя Джинхёна хихикать по-настоящему, чистая радость на его лице и полная самоотверженность на лице Тэхёна заставляет Чонгука чувствовать себя немного менее застывшим, как будто всё менее запутано и безнадёжно, потому что, в конце концов, это всё, что имеет значение: улыбка на лице его ребенка, этот радостный звук из его рта. Затем Тэхён смотрит на Чонгука с такой же самоотверженностью, как будто у него нет студенческих работ, которые нужно оценить, или исследований, над которыми нужно работать, или его собственного времени, чтобы беспокоиться, и Чонгук тяжело сглатывает. Говорит:  — Она не хотела, чтобы он остался со мной. Как и мой отец. Они не понимали, почему я вообще этого хотел, когда… Они сказали мне, что я разрушу свою жизнь, если оставлю его. Я сказал им, что разрушу свою жизнь, если не сделаю этого. Печаль окутывает лицо Тэхёна, но там есть и ярость, гнев за Чонгука, и Чонгук задаётся вопросом, как он вообще может думать, что Тэхён сделан из камня, не всегда мучительно жив.  — Это так. Это не нормально, но это то, что есть. Я научился принимать это. Мы все. Юнги — мой брат. Он тоже с ними не разговаривает, но это… Он обрывает себя, чувствует, что сказал слишком много, сказал вещи, которые ему не принадлежат. Тэхён пододвигает кружку ближе к Чонгуку, нога Джинхёна всё ещё в другой руке. Он ждёт, пока Чонгук сделает глоток, прежде чем увести разговор в другое направление:  — Расскажи мне о своём тесте. Тревога парализует желудок Чонгука, теперь в его голосе слышится совсем другое волнение.  — Это для моего курса анализа данных. У нас есть два часа. Я думал, что это будет завтра, но вчера понял, что перепутал, но ничего не сказал. Я не хотел, чтобы Юнги и Намджун отменяли планы, потому что они бы это сделали. Они бы так и сделали. Я просто подумал… я не знаю, что я подумал, потому что я никак не могу взять его на тест, и нет ни няни, ни детского сада, которые взяли бы его сейчас, даже если бы они это сделали, потому что сейчас уже даже не день, и они такие дорогие, и я всё равно им не доверяю, но у меня даже нет соседа, который мог бы присмотреть за ним несколько часов или что-то в этом роде, и я не знаю, что я думаю, потому что я не могу…  — Я присмотрю за ним.  — …и всё это не имеет значения, потому что я всё равно провалю этот тест и… что?  — Я присмотрю за ним. Ничего страшного, — добавляет Тэхён, и Чонгук разевает рот.  — Что? Нет. Я не могу просить тебя об этом.  — Да, ты можешь, — говорит Тэхён, как будто это так просто, как будто у него нет ничего интересного сегодня днём, кроме как взять на себя ответственность кого-то другого, ответственность Чонгука. Он быстро качает головой. Успокаивающий чай на вкус едкий, грозит снова выстрелить ему в горло.  — Я действительно не могу. Это не…  — Всего лишь два часа, — это заставляет Чонгука нерешительно заикаться, он продолжает: — Я посижу рядом с кабинетом, если тебе так будет комфортнее.  — Нет. Дело не в этом, — говорит Чонгук, но в некотором роде так оно и есть. Как он вообще может доверить кому-то себя, не говоря уже о самой важной его части. Того, кто не может защитить себя, не может постоять за себя, который всё ещё нуждается во всём, что делает Чонгук. Но часы тикают, и Чонгук не может провалить этот тест. У него есть план и набор направлений, которым нужно следовать, путь, по которому нужно идти, и всё это может зависеть от этого теста, от этих следующих нескольких часов. Джинхён внезапно рассмеялся, непроизвольно и громко. Он откидывает голову на грудь Чонгука, улыбается ему, кричит: «Ба-ба-ба-ба!» и шевелит ногой в руке Тэхёна. Сердце Чонгука колотится, как будто луч попал прямо ему в грудь. Он делает глубокий вдох. Встречается взглядом с Тэхёном.  — Всего два часа? Тэхён подтверждает:  — Два часа. Ты можешь доверить его мне, обещаю. И Чонгук знает, что у Тэхёна огромный опыт с крошечными людьми, больше, чем у Чонгука во всех смыслах, но это кажется самой ужасной вещью, которую кто-либо когда-либо просил у Чонгука — доверить единственное, чем, как он уверен, он дорожит больше всего на свете. Он кивает. Трясущимися руками дёргает свой рюкзак и начинает вытаскивать вещи:  — Его нужно будет покормить в пять тридцать. Он пьёт из этой кружки, но если станет тяжело, то можешь дать ему бутылку. Там есть банановая каша, шпинат и горошек. Он любит горох… Боже, это странно, правда? Любить горох? У меня странный ребёнок. Там также есть немного хлопьев. Они мягкие, но тебе придётся разломать их на мелкие кусочки, чтобы заставить его съесть их, но… И ему, возможно, надо будет сменить подгузник. Я только что это сделал, так что он должен быть в порядке, но есть подгузники и всё остальное. О! У меня есть аптечка первой помощи и… я, наверное, просто должен отдать тебе свой рюкзак, я забыл детскую сумку сего… Тёплая рука Тэхёна на его руке. Чонгук чувствует это сквозь слой своего свитера. Он задаётся вопросом, так ли давно кто-то, с кем он не был связан, прикасался к нему, или у Тэхёна просто руки теплее, чем обычно. Глаза Тэхёна тоже тёплые, и он задаётся вопросом, может, это просто Тэхён.  — Всё будет хорошо. Всего два часа. Я не могу себе представить, как это должно быть тяжело для тебя. Я не могу. Но всё будет хорошо. Я всё сделаю. Ладно?  — Ладно. Боже, и я просто… навязываю тебе это. Я действительно не… мне очень жаль. Ты уверен…  — Ты ничего не можешь мне навязать, если я предлагаю сам, — говорит Тэхён, как будто это так. И это так, потому что он встаёт, хватает со стола клочок бумаги и быстро что-то записывает. — Это мой номер. На всякий случай. Тебе тоже лучше оставить свой. А потом допить чай и пойти что-нибудь поесть. Ничего тяжёлого, но тебе нужно поесть. А потом ты должен сдать этот тест и надрать всем задницу. Когда Чонгук просто смотрит на него, Тэхён продолжает:  — Хорошо? Через несколько секунд Чонгук отвечает:  — Хорошо, — он достаёт из рюкзака последний предмет и протягивает его. — Хорошо, это мистер Кон Ю, Пингвин. Когда он закатывает истерику, это единственное, что заставляет его остановиться. — Кон Ю? Как актёр? — Джинхён, может, и ребёнок, но у него уже отличный вкус на мужчин. И он любит пингвинов, потому что они тоже валяются на животике, — объясняет Чонгук. Затем его лицо, должно быть, выдаёт себя, потому что ресницы кажутся влажными. — Чонгук… — Я в порядке, — быстро отвечает Чонгук. Быстро чувствует. Чувствует, будто он в порядке. Он встаёт и начинает расстёгивать переноску, осторожно прижимая Джинхёна к своему телу, и он делал это уже так много раз, но впервые ему приходит в голову, что однажды ему не придётся этого делать, Джинхён будет слишком большим для этого, для переноски, сможет нормально справляться со своим весом, и влага, которую каким-то образом удавалось сдерживать, просится наружу. Однако он не делает этого, потому что, если и есть что-то, в чём Чонгук хорош, так это не интервалы, а быть тем, кем ему нужно быть, когда это необходимо. И вот уже руки Чонгука пусты, а руки Тэхёна — нет. Джинхён не выглядит измотанным, совершенно доволен в объятиях Тэхёна, но Чонгук всё ещё хочет спросить, могут ли они поменяться, сможет ли Тэхён справиться с интервалами, а Чонгук вместо этого разберётся с непослушным первокурсником. Посмотрит, почему некоторые языки чаще используют гортанные звуки, чем другие. Как это влияет на истории, которые они рассказывают. Позаботится о ребёнке. Он суёт листок с номером Тэхёна в карман, нацарапывает свой собственный, добавляя номер экзаменационной комнаты и корпуса на краю листовки для студенческой театральной постановки, напечатанной на розовой бумаге рядом с потрёпанной копией Уолдена.  — Ладно. Ух. Думаю, теперь я готов надрать всем задницу? Тэхён ободряюще улыбается ему, Джинхён в одной руке, мистер Кон Ю — в другой. Пачка «старбёрста» всё ещё торчит у него из кармана, эмблема их университета растянута на груди.  — Вот, — говорит Чонгук, вытаскивая из сумки фруктовый батончик. Он кладёт его рядом с листовкой. — Съешь это вместо конфет. Со вкусом фруктов и натуральными фруктами внутри. Улыбка Тэхёна становится шире.  — Так и сделаю, — затем добавляет, — удачи, Чонгук. И Чонгук не знает, нужна ли ему удача или что-то совсем другое, но он возьмёт всё, что нужно. Джинхён наблюдает за ним из рук Тэхёна, наклоняет голову в жесте, который жутко напоминает Чонгука, и тихо произносит:  — Ба? Выражение его лица должно быть ясным, как день, потому что Тэхён слегка качает головой и говорит:  — Ступай. Я буду с ним. Чонгук делает шаг назад и тут же жалеет об этом, сердце сжимается, и он поворачивается, целует голову Джинхёна и быстро выходит из кабинета, прежде чем он не сможет пошевелиться, джинхёново «ба» отдаётся в голове, пока он не выходит за дверь. Он останавливается посреди коридора только один раз.

***

Он съедает половину еды из столовой математического факультета, трижды ходит в туалет и сидит на холодном полу перед экзаменационной комнатой в течение нескольких минут, размышляя, не слишком ли поздно вернуться в кабинет Тэхёна перед тем, как появится его экзаменатор и откроет кабинет. Чонгук считает до пяти. Следует за остальными студентами.