Не место на войне

      — А я разве пойду с тобой? — Эрик слегка боднул ее голову своей.       — А разве нет? — она пихнула лбом в его лоб в ответ, — Вы по ночам не особо-то и спите, по конюшням вон гуляете.       Какая же нахалка. В детстве, видимо, не пороли. Эрик поймал себя на мысли, что не прочь сам провести воспитание. Развернуть бы ее сейчас, положить животом на колено и садануть по наглой заднице. Все-то она просчитала. Картинка сама собой появилась в голове и он почувствовал, как в низу живота свернулся узел. Спешно разогнал эти мысли и встал, посмотрев сверху вниз. Ситуация стала только хуже — она продолжала сидеть на коленях, пялясь на него без зазрения совести. Медленно облизнула губы. Он мысленно завыл и начал перебирать в голове сцены самых страшных боев, в которых бывал: кровь, мясо, крики. Лишь бы не встал снова. Но Лурия одним своим присутствием разгоняла любые кошмары и плохие воспоминания. И он сдался.       — В два у ворот, — бросил он и, развернувшись на пятках быстро пошагал обратно.       Ева       — Ты куда? — мгновенно спросила Рита из темноты, стоило мне начать одеваться.       — На свиданку, — серьезным голосом ответила я, наспех шнуруя берцы. Винтовка стояла готовая рядом с кроватью.       — Правда?       Рита была самим очарованием. Выглядела она так, будто может разорвать пасть льву, но при этом на деле была святой наивностью и простотой.       — Не знаю, как пойдет, — честно призналась я.       Я была бы совсем не против, чтобы это было свиданием. Чем больше я наблюдала за капитаном, тем больше он мне нравился. Забавные обороты речи, широченные плечи, случайные жесты рук, приятный тембр голоса, а особенно мне нравился его нос с горбинкой. Так и тянуло провести по нему пальцем, но мне почему-то казалось, что если я позволю себе такое, мне отстрелят руки.       А ещё мне казалось, что нежные чувства тут испытываю только я. При моем появлении он начинал фыркать, отводить глаза, обещать надавать мне по жопе и фамильничать. Мне, конечно, хотелось верить, что это он так прикрывает смущение, но Розенкранц не производил впечатление застенчивого мужчины. Ну ничего, главное правило я знала — привлечь внимание. И я его привлекла, дальше будь что будет. Не понравлюсь ему — ну и пожалуйста, не больно-то и хотелось, полюбуюсь до конца отбра и забуду. Только вот что делать в случае, если понравлюсь, я не имела ни малейшего понятия. Оливия до этого этапа обучения не дошла, в интернате подобного тоже не преподавали. Поэтому единственное, на что я могла надеяться — интуиция.       По пути я зашла в стойло и отдала остатки галет Гертруде, так я назвала свою кобылку. Звучит воинственно. Она захрустела, прикрывая меня, а я полезла в тайник за сигаретами. Нащупав пачку, я не стала доставать ее целиком, помучавшись, выудила одну сигарету. Заперла стойло и, закуривая на ходу, развернулась в темноте. И тут же влетела в капитана, чудом не прижигая его сигаретой. Это уже стало моим хобби — врезаться в его грудь.       Я вздохнула и устало прижалась щекой к его куртке, пока дают. Под ней мерно билось сердце, почуяв меня, оно притихло и почти остановилось. Поняв, что розекранцевское сердце и не думает трепетать от одного моего взгляда, я вздохнула и затянулась. Он молчал: ни возмущения, ни приказа отойти. Я собралась посмотреть в его лицо, но поднять голову почему-то резко стало боязно. Вообще стало боязно — какого хера я вытворяю? Я снова потянулась к сигарете, но до рта она так и не дошла. Руку поймали за запястье и вытащили из пальцев сигарету. За запястье же он и вывел меня из стойла.       Щеки предательски нагрелись, а пальцы нервно похолодели. Чего вообще щеки решили покраснеть? От них в последнее время одни проблемы. Поборов себя, я наконец подняла глаза. Он стоял, все еще держа мою руку одной своей, а второй медленно затянулся от моей сигареты. Прищурил холодные серые глаза-стекляшки и, как мне показалось, потрогал душу. Меня перетряхнуло и обдало табуном мурашек.       — Один отвалившийся пепелок, Лурия, — негромко, но низко и страшно принёс он, — и ты могла спалить конюшню.       Обычно я бы ляпнула что-нибудь в ответ, не думая, лишь бы отстали. Но сейчас как-то слишком грозно выглядел капитан, а мне случайно подумалось о том, что реши он меня прямо на этом самом месте тюкнуть по голове и закопать под кустом, я даже пикнуть не успею, а если успею, никто не услышит.       — Я больше не буду.? — осторожно попробовала спасти свою жизнь я.       — Да ну? Не будешь? — он стоял спиной к фонарю, и я плохо видела его лицо, только почти светящиеся в темноте глаза, как у волка из сказки.       — Не буду! — стало совсем не по себе, я даже зажмурилась, — Честное пионерское!       Услышав тихий смех, я открыла глаза. Розенкранц мгновенно из страшного белого волка превратился в безобидного большого пса. Пофыркивая, он отдал мне сигарету, от которой я мгновенно затянулась до посинения, успокаивая нервишки. Он молча пошел за ворота, а я пристыжено поплелась за ним. Вот это молодец, сама придумала, сама испугалась.       Дойдя до места, я собралась привычным движением упасть в упор лежа. Но повисла в воздухе — капитан успел поймать меня за шкирку. Я испытала дежавю, ткань снова затрещала, а уже замененная пуговица снова отлетела. Он поставил меня на ноги, я тут же наклонилась и подобрала желтую пуговку, потом посмотрела на него. Он протянул руку и я, не имея ни малейшего понятия зачем, вложила пуговицу ему в ладонь. Он кивнул с очень серьёзным видом и сунул ее в карман.       Потом молча полез в сумку и достал оттуда толстенный армейский плед. Кинул на землю.       — Вот теперь упор лежа принять, — поучительно кивнул он, а у меня сердце екнуло. Одеялко притащил и пуговицу снова оторвал, чтобы я задницу не заморозила.       Я послушно упала и установила винтовку на треножник. Включила прибор ночного видения, тот тонко запищал. Посмотрела через прицел и довольно усмехнулась — видно как днем, только все зеленое.       — Ну как? — в самое ухо спросил Розенкранц, ложась рядом. Я передала ему винтовку.       Интересно, то, что он прижимается щекой и держит винтовку за то же место, что я минуту назад, можно считать непрямым объятием? А то, что мы курили одну сигарету считается непрямым поцелуем? Будь это кто угодно другой, я бы обязательно спросила вслух, а потом рассмеялась бы реакции. Но от одной мысли сказать так ему, я сгорала от стыда и радовалась, что уже лежу, потому что ноги подгибались.       Эрик наблюдал как она стреляет уже полтора часа, иногда тихо подсказывая и поправляя. Лурия лежала, болтая ногами в воздухе, будто говорила по телефону с подружкой, лежа в кровати, а не была на огневой точке. Он глянул на звездное небо — красота. Умиротворенно разглядывая созвездия, он пытался вспомнить название хотя бы одного из них и не заметил, как выстрелы затихли. А потом его резко шлепнули по заднице. Розенкранц даже сначала не поверил, но потом обернулся назад и убедился.       Действительно, ладонь Лурии лежала прямо на его ягодице. Он прикрыл глаза, прекрасно понимая, что если сейчас посмотрит на нее, то точно что-то натворит. Как минимум повторит ее жест. Какого черта она вообще это сделала? Больно не было, но по спине пробежались мурашки, а ударенное место обдало теплом. Мысли о том, что было не просто не больно, а даже приятно, он гнал куда подальше. Потому как прекрасно понимал, что дело было не в ударе, а в том, кто его нанес. Наверное, даже Итану за такое варварство он пообломал бы руки.       Наконец он посмотрел на нее. Ева тут же убрала руку и зачем-то показала ладонь ему.       — Комар, — шепнула она, видимо, даже не подозревая, какую опасность на себя навлекает.       На ладошке правда был размазанный комар. Крови не было — укусить не успел.       Дыши, Эрик, дыши, держи себя в руках. Он потер ягодицу, тяжело глядя на нее. Кадет проследила движение, а потом, наконец сообразив, перекатилась на спину, заливаясь звонким смехом. — Извите пожалуйста, капитан, — задушено сквозь смех выдавила она. Эрик лег на бок и подпер кулаком щеку, флегматично наблюдая за ней, пытаясь подумать что-то сквозь ветер в голове. Получил по жопе от девчонки. За-ме-ча-тель-но. Просто фантастика.